Александровскiе кадеты. Том 2
– Ш-ш-ш, дорогая, не сердитесь на старуху. Ну разве сами вы не понимаете? Вам нельзя привлекать внимание!.. Мальчики-то, кстати, ничего, форма почти как у суворовцев, только погоны с вензелями снять…
– Как это «снять погоны»? – вырвалось у Феди. – Погоны – это честь мундира, мы, александровцы…
– О Господи, Царица Небесная, – вздохнула Мария Владимировна. – Дорогой кадет, представьте, что вас забросили с заданием во вражеский тыл…
– Ба, да чего ты, – вдруг перебил Игорёк. – Старорежимная ты у меня какая-то. Не надо им ничего нынешнего надевать. Так и пойдём. Я тоже сперва думал, что переодеваться, всё такое. Но сюда-то мы дошли, и ничего. Так что…
– Что «так что»?! – упёрла руки в бока Мария Владимировна.
– Да очень просто, – снисходительно пояснил Игорёк. – Снимается кино. Кино снимается, вот и всё. Сколько раз я сам видел. Кто спросит – со съёмок идём. Обеденный перерыв. Ещё и расписаться будут просить[3].
– Где расписаться? – удивился Константин Сергеевич.
– Уж где придётся. Артистов у нас все любят.
Мария Владимировна вздохнула.
– Времена сейчас, конечно, не те, что раньше, не как после революции. Но… всё равно.
– Ба, да не волнуйся ты! Люди в костюмах просто идут, вот и всё.
– Иногда действительно лучше вообще не таиться, – задумчиво сказала Ирина Ивановна. – В чужой одежде мы чужие. А так – и впрямь артисты. Сыграем, если надо, а, Константин Сергеевич?
– Сыграем, – кивнул подполковник. – Только с оружием не расставайтесь, Ирина Ивановна.
– Ни за что! – Ирина Ивановна прижала к груди ридикюль.
– У вас там что, пистолет? – нахмурилась Мария Владимировна. – Бросьте, милочка, не нужно вам этого; ни большевиков я не люблю, ни тех, кто сейчас правит, их наследничков, но на улицах Ленинграда…
– Что? Каких улицах?
– Санкт-Петербург так теперь называется, – вздохнула хозяйка. – Петербург-Петроград-Ленинград. Сперва переименовали, когда война с германцами началась, ещё при царе, а потом, когда Ленин, у большевиков главный, умер – снова, теперь в его честь.
– Ленинград… – вдруг проговорил Костька Нифонтов, катая чужое название во рту, словно конфету. – А ничего так. Звонко.
– Звонко, – согласилась Мария Владимировна. – Мы привыкли.
– Быстры они, однако… – проворчал Две Мишени.
– Да они почти всю страну переименовали, – засмеялась вдруг хозяйка. – Царицын теперь Волгоград, Самара – Куйбышев, Симбирск – Ульяновск, Вятка – Киров, Екатеринбург – Свердловск. Николай Михайлович мой всё сердится, сердится – а я ему, мол, да ладно, название в рот не положишь, имя на плечи не накинешь. А зато вот совсем бедных теперь не стало, бродяг-побирушек да нищих. В общем, на улицах у нас не нападают. Так что пистолеты лучше здесь оставить. У нас это запрещено. Строго запрещено! Единственное, что и впрямь может вам угрожать, – если задержат с незаконным оружием. Эх, не убедил меня внук мой богоданный, лучше б переоделись бы вы…
Две Мишени хмыкнул, но всё-таки выложил браунинг с запасными обоймами. Ирина Ивановна, однако, лишь покачала головой.
– Да не полезет никто к ней в сумочку, ба, – очень по-взрослому заметил Игорёк. – Не те времена[4].
– Не те, верно, – вздохнула бабушка. – И слава богу, что не те. В те-то так не походили б. А сейчас – и верно, кино снимается, и всё…
…Осталась позади лестница, они все вместе вышли на улицу.
– Прямо через двор пойдём, – показала Мария Владимировна. – В «Петровский». Магазин так называется. За домиком Петра, значит…
– Ну, ба, мы уж туда не потащимся, – заявил Игорь. – Там только очереди. Мы через мост поедем, на Марсово. А оттуда на Дворцовую, а потом по Невскому пройдёмся…
– Именно что по Невскому. А то ведь он был, не поверите, «проспектом Двадцать пятого октября», – вздохнула хозяйка. – В войну вернули. Как переименовали, так и обратно сделали. Ох, не на месте у меня сердце. Пугана ворона куста боится. Уж слишком хорошо тридцатые помню…
– А что там было, в тридцатые? – тут же выпалил Петя.
– Потом расскажу, дорогой. Ну, бегите да возвращайтесь поскорее. Игорь! Если что – ты знаешь, кому звонить. Две копейки у тебя есть?
– Есть, ба. – Игорёк явил взыскующему взору бабушки медную монетку.
– Номер помнишь?
– Да помню я, ба, всё помню!
Через мост они шли пешком. На них посматривали, что правда, то правда, но посматривали с интересом, не более. Их обгоняли трамваи, иные – зализанных модных очертаний, но один раз прополз тёмно-красный, из двух вагонов, почти неотличимый от тех, что ходили в Петербурге 1908 года, разве что на глаз чуток побольше[5].
– Рассказывай, Игорь, – попросила Ирина Ивановна. – Рассказывай, пока мы окончательно не сошли с ума. Что у вас тут было, когда и как. Что государя и династии больше нет – мы уже поняли. Рассказывай остальное. Можно коротко.
Игорёк вздохнул. И начал рассказывать:
– Ну, в общем, война была… Первая мировая… в четырнадцатом началась.
– Это твой дед нам уже сказал. Давай теперь подробности. Из-за чего всё началось и чем кончилось? Подробно! – потребовал Две Мишени.
Игорёк снова вздохнул. Все трое кадет, и Фёдор, и Петя, и Костька, слушали мальчишку из семьдесят второго года: о том, как началась Первая мировая война, как шла, как народу она надоела и как большевики, то есть социал-демократы, и эсеры, то есть социалисты-революционеры, объясняли солдатам, что надо скинуть царя, что будет тогда мир «без аннексий и контрибуций», и все заживут. Ирина Ивановна несколько раз останавливала порывавшегося кинуться в спор подполковника, так что Игорёк лихо-бодро-весело доскакал до Февральской, как он её назвал, революции, ухитрившись уложить её в несколько фраз:
– В Петрограде хлеба не стало. Народ недоволен был. Солдаты на фронт не хотели. Началось восстание. А царь испугался и отрёкся. И стало Временное правительство, министры-капиталисты…
– Из кого… – начал было Две Мишени, но Ирина Ивановна опять его остановила:
– Константин Сергеевич, дайте мальчику договорить.
– А потом Ленин приехал. Главный большевик. Народу совсем плохо стало, и случилась Великая Октябрьская социалистическая революция. Чтобы, значит, «мир – народам, землю – крестьянам, фабрики и заводы – рабочим…».
– А потом? – угрюмо спросил подполковник.
– А потом большевики Брестский мир с Германией заключили, но Гражданская война началась. Белые едва Москву не взяли, но красные – большевики то есть – их победили. Эти белые потом из Крыма за границу уплыли.
– А потом? – Ирина Ивановна опередила подполковника.
– Потом… – Игорёк почесал затылок. – Потом, в общем, эта, как её, индустриализация. Россия-то при царе отсталой была. Дед сердится, когда я так говорю, а ба говорит, что если б не была отсталой, то ничего бы и не случилось.
– А ты сам? – вырвалось у Феди.
– Сам я? Ну, не знаю…
– Федя! Не отвлекай Игоря, – строго сказала Ирина Ивановна. – А ещё дальше?
– Дальше, в общем, главным в стране Сталин стал, Иосиф Виссарионович, – продолжал Игорь. – С хлебом плохо было, крестьяне хлеб растили по старинке, лошадёнка да соха. А так колхозы сделали…
– Что-что?
– Коллективное хозяйство.
– Коммуна, что ли? – удивился Константин Сергеевич.
– Не, не коммуна. – Игорёк страдальчески наморщил нос. – Пусть про это ба лучше расскажет. Она в деревне тогда жила. Временно. Говорит, так надо было. Но заводы построили, колхозы тоже… жизнь лучше сделалась…
– А свобода? – всё-таки встрял подполковник. – Государя… убили, министров-капиталистов прогнали… Землю крестьянам, значит, отдали, это хорошо…
– Земля у нас теперь общая, – выдал Игорёк. – Как учительница наша говорит – в общенародной собственности. И заводы тоже. Буржуев у нас нет! И дворян тоже нет. И купцов. В общем, этих…
– Сословий?
– Ага, ага, точно, сословий! – обрадовался Игорь. – Все равны. Я с ба и с дедом спорю порой. Они говорят, что ничего подобного. Что сословия, мол, всё равно есть, только называются по-другому и меньше их.
– Разберёмся, – сказал Две Мишени. – Ну а партии есть? Дума?
– Партия есть! Как не быть! – Игорёк вдруг показал вперёд.
– Мраморный дворец, – вгляделась Ирина Ивановна. – А что это за лозунг на нём?
– «Народ и партия едины», – прочитал Фёдор. Белые буквы на алом фоне – что они значили? «Партия» – она из кого состоит? Не из народа, что ли?
– То есть одна партия – это те самые большевики?
– Угу. Только они теперь по-другому называются. Коммунистическая партия Советского Союза. А Советский Союз – это мы теперь. Вместо России.
– Вместо России… – выдохнул Константин Сергеевич, и Федя тоже ощутил, как похолодело в груди.
– Союз Советских Социалистических Республик, – не без гордости сказал Игорёк. – Наша страна. Ба с дедом у меня чуть того, старорежимные, но хорошие.
– А мы? – вдруг тихо спросила Ирина Ивановна, останавливаясь.
– Ну, – смутился Игорь, – вы тоже! Не зря ж я вас ждал!
– Так ведь мы – за государя, – Федя не мог этого не сказать. – За нашего русского царя.
– А… ну-у… – Игорёк явно растерялся. – За царя – это ж не всегда плохо! Вот в тысяча восемьсот двенадцатом – тоже вроде как за царя воевали, но на самом-то деле за Россию!
– За Россию. И за царя.
– Погодите, не спорьте! Игорь, дальше рассказывай!
…Они почти достигли набережной. На массивном гранитном постаменте красовалась зеленовато-серая от старости бронзовая доска:
«По просьбе трудящихся Ленинграда, в память С. М. Кирова, выдающегося деятеля Коммунистической партии и Советского государства, руководителя ленинградских большевиков – этот мост 15 декабря 1934 года назван Кировским».
– Даже мост не Троицкий, – с горечью заметил Две Мишени[6].
– Мост-то совсем недавно построили, – подхватила и Ирина Ивановна. – Что-то я никакого Кирова среди тех, кто его возводил, не упомню. А, Игорёк?
Но Игорёк только пожал плечами.
Они миновали гордо застывшего бронзового Суворова. Князь Италийский, граф Рымникский застыл в вечной готовности к бою, занося меч для удара.
Проскрежетал мимо трамвай, сворачивая направо, к казармам Павловского полка; поднялись впереди купола Спаса на Крови, но сам храм стоял потускневший, посеревший, какой-то словно весь не то пыльный, не то закопчённый. Маковки его утратили позолоту и яркость, один из крестов отчётливо покосился. Меньшие главы опутывала серая паутина деревянных лесов, уже давнишних – словно неведомый паук поработал.
Две Мишени вдруг остановился, снял фуражку и широко перекрестился. Ирина Ивановна, Федя и даже вольнодумец Петя Ниткин последовали его примеру, Костька Нифонтов воровато оглянулся, а Игорёк вдруг испуганно замахал руками:
– Вы чего! Вы чего! Забыли – артисты вы! Артисты! Кино снимается! А креститься у нас не крестятся!
– Это почему же? – искренне удивился Две Мишени. – Храм же стоит!
– Стоять-то стоит. – В голосе Игорька слышалось настоящее страдание. – А только… не надо так. Не принято.
– Si fueris Romae, Romano vivito more[7], – одёрнула подполковника Ирина Ивановна. – Но церкви же… соборы… есть же, правда, Игорь?
– Есть, – прошептал тот.
– А ты ходишь?
– Н-нет…
– Отчего же? – Ирина Ивановна подняла бровь, словно на уроке, когда какой-нибудь кадет начинал «плавать» у доски.
– Я ж пионер… и вообще… у нас говорят – Бога нет, Гагарин в космос летал, Бога не видал…
– В космос летал? – живо заинтересовался Петя.
– Угу. Я потом расскажу, вечером, ладно?
Меж тем они миновали Конюшенную площадь – из ворот здания, что раньше было Конюшенным двором, выезжали автомоторы, один за другим.
– Такси здесь теперь, – объяснил Игорь.
Федя невольно подумал, как же там, в здании, помещаются все эти автомоторы, но, пока раздумывал, они повернули ещё раз налево, и Костя Нифонтов вдруг прочёл вслух:
– Улица Желябова…
Это Федя знал. Цареубийцы – Желябов, Перовская, Гриневицкий, Кибальчич…
– Ничего удивительного, – холодно бросил подполковник. – Если вспомнить судьбу династии…
Они шли дальше, и Игорь продолжал рассказывать. Правда, про тридцатые годы он говорил очень скупо, дескать, ничего особенного, заводы строили, каналы копали, жизнь лучше становилась…
– А потом война началась, – выдохнул он. – Вторая мировая…
…Они брели дальше, почти ничего не видя вокруг. Потому что Игорь рассказывал, рассказывал и рассказывал.
Глава XI
7 (20) мая 1972 года, Ленинград
Город плыл над ними и вокруг них. Ирина Ивановна, подполковник, Петя Ниткин с Костей Нифонтовым узнавали какие-то здания, постройки или, напротив, дивились изменениям. Фёдор же, никогда здесь не бывавший, вбирал в себя всё, уже понимая, что не удивляется странным автомоторам, привык; их Игорёк именовал «машинами». И вообще, вся жизнь вокруг – ну конечно, она была иной, совсем иной, но точно так же работали магазины, женщины, большей частью немолодые, стояли почему-то в длинных очередях к обшарпанным ларькам, несли в сетчатых сумках какую-то снедь.
И всё это время, пока они шли по Большой Конюшенной, она же Желябова, пока поворачивали на Невский, по которому катил поток «машин», «автобусов» и «троллейбусов», как поименовал их Игорь, пока Константин Сергеевич мимоходом удивлялся тому, что с проспекта исчезли трамвайные рельсы, – всё это время их новый знакомый беспрерывно говорил и отвечал, если спрашивали; но вопросы становились всё реже, потому что Игорёк рассказывал о вещах совершенно немыслимых.
О том, как германцы – «фашисты», как он их называл, – внезапно напали утром двадцать второго июня, тридцать один год назад; как в считаные дни захватили Минск и Ригу, в считаные недели дошли до Смоленска, как окружали раз за разом наши войска и как в сентябре окружили сам Ленинград, как подступили к Москве…
Получалось у Игоря это не слишком-то связно, но достаточно, чтобы у Феди всё закипело в груди. Как же так?! Чтобы германцы – дошли бы до Москвы?! Наполеон, конечно, тоже дошёл…
Две Мишени, похоже, чувствовал то же самое. Но Игорёк не вдавался в подробности, что, отчего и почему, а вместо этого заговорил про блокаду, про ледяной ад, которым обернулся город, про замёрзшие улицы и площади, остановившуюся жизнь и бесчисленные трупы, трупы, трупы, когда увозимые на саночках в братские могилы, а когда подбираемые специальными командами.
– Ба рассказывала – мертвецов на юг везли, на кирпичный завод. Там теперь парк – парк Победы называется. Сжигали в печах. Сто тысяч, говорят, сожгли так[8]… Сожгли и прах в карьер, значит, ба говорила… Она тут всю блокаду провела, чудом выжила, говорит…
Ирина Ивановна вздрогнула, прикрыла глаза ладонью. Торопливо зашептала молитву.
Две Мишени сделался совершенно белым.
Игорёк тоже пригорюнился.
– Без отпевания… – хрипло проговорил подполковник. – Вот так взять – и сжечь…
– Ба говорит – страшно было очень, – тихо продолжил Игорёк. – Страшно, говорит, было не встать. А и лежать нельзя. А хлеба давали всего ничего – сто двадцать пять грамм на день, это осенью… потом прибавили, но столько народу померло…
– Тридцать золотников, чуть меньше, – мигом подсчитал Петя Ниткин. – Но, Игорь… так же жить нельзя?
– Они и не жили, – мрачно сказал Игорёк. – Они умирали. Ба на военном заводе работала, в конструкторском бюро, там дополнительно кормили. Немного совсем, но всё же. А деда на фронте был, военинженером. Ну а потом… – Голос его окреп, посветлел. – Потом мы наступать начали. Погнали фашистов. И гнали до самого Берлина! И Берлин взяли, и на рейхстаге знамя наше подняли! Наше, красное!..
– Красное… – со странным выражением повторил Две Мишени. – Ну, значит, красное. Когда оно над вражьей столицей – не важно, какое, главное, что наше, русское.
…А вот после войны, говорил Игорёк, он уже не так хорошо знал. Жизнь наладилась. Разрушенные города отстроили. Люди квартиры получали, бесплатно. Новые заводы открывались, в космос спутник запустили первыми, потом и человек наш полетел – Юрий Гагарин, тоже первым.
У Феди снова сжало сердце, на сей раз – от гордости.
– Смогли, значит! – обрадовался и Костька Нифонтов.
– Смогли, – кивнул Игорёк. – Всем показали! И бомбу атомную сделали – ой, ну про это дед вам лучше расскажет. А мы давайте мороженого съедим! Тут совсем недалеко – самая лучшая мороженица в городе!
– Стоит ли? – усомнилась Ирина Ивановна. – И так на нас косятся! Полицейские тоже!
– У нас они милиционерами зовутся, – поправил Игорёк. – Ничего, не бойтесь! Всё хорошо будет!..
Госпожа Шульц покачала головой, вздохнула, но ничего не сказала.
Лучшая в городе мороженица, как оказалось, не так уж сильно отличалась от известных Фёдору. Не так много изменилось в этом деле за шесть десятков лет.
Полукруглые диваны зелёного плюша, на отделанных зелёной плиткой стенах – керамические зелёные цветы.
– У нас потому это место «Лягушатником» зовут, – заметил Игорёк вскользь. – Садитесь, садитесь, я всё знаю, я закажу, и деньги у меня есть!..
Мороженое было и впрямь вкусное, хоть и не такое, как Фёдор привык. Игорёк, утомившись, сосредоточенно трудился над своей порцией; остальные, понимая его, тоже молчали, стараясь осмыслить услышанное.
Нет, совсем неплохая здесь жизнь, думал Федя. Никого не увидишь в лохмотьях; не толпятся на паперти нищие; все одеты скромно, разряженных богатеев тоже нет.
Ему стало интересно, как здесь учатся ребята, что читают, что думают – например, понравился бы им «Кракен»?
Он задумался так глубоко, что не заметил, как с ними заговорили.
– Какие у вас мальчики замечательные! – Сухонькая старушка в шляпке и вуалетке улыбалась им всем. – И мундиры… неужто в суворовском форму поменяли?
Мадемуазель Шульц и Две Мишени беспомощно переглянулись, а старушка уже неслась на всех парусах.
– Давненько я этакого покроя не видела, и вензеля…
Федя заметил, как Ирина Ивановна закатила глаза с видом: «Говорила же я вам!»
– А это кино, – возник за спиной у неё Игорёк с вазочками мороженого, отправившийся незадолго до этого за добавкой. – Кино… снимают.
– Ах, кино… – проговорила старушка, однако улыбалась она при этом как-то совершенно по-особому. – То-то я смотрю, и звёздочки на погонах не по уставу у гос… товарища полковника.
– Под… – начал было Две Мишени и тотчас осёкся, потому что Ирина Ивановна очень чувствительно пнула его в голень под столиком.
– Кино, кино, – нетерпеливо подпрыгивая, сказал Игорёк. – Про… про революцию. Про «добезцаря». Они вот, вот – кадеты, значит. И – и учителя. Наставники. Из корпуса…
– Из Александровского кадетского корпуса, – продолжала улыбаться старушка. – Хотя вензель немного неправильный. Там просто АК должно было быть, насколько я помню…
– Ой… кино… – вдруг вздохнули у Феди над ухом. – А это – неужели Тихонов?! Ах!..
Федя, Пётр и Костя разом обернулись. Там, нависая над перегородкой, маячили две головки с косичками, бантами и непременными тут красными галстуками.
Никто и глазом не успел моргнуть, а девчонки уже оказались подле их столика. Чуть постарше, наверное, чем сами кадеты, одеты в коричневые платьица с чёрными передниками, так похожие на гимназические, если бы не длина!..
Ох длина!..
Ирина Ивановна метнула на мигом покрасневших до ушей кадет испепеляющий взгляд. В корпусе такой означал самое меньшее пять дополнительных упражнений и страницу из прописей.
– Какой он вам Тихонов, девочки, – неодобрительно сказала старушка в шляпке. – И вообще, что за воспитание? А ещё пионерки!..
Под взглядом Ирины Ивановны Федя, чувствуя, как полыхают уши, поспешно уткнулся носом в мороженое. Правда, перед глазами всё равно стояли сверкающие девчоночьи коленки меж краем юбки и светлыми гольфами.
Ох, Лизе бы это не понравилось!..
– А вы в каком кино снимаетесь? – бойко выпалила одна из девчонок, русая и с курносым носом. И вдруг ойкнула, словно только сейчас заметив Игоря: – А ты, ты-то что тут делаешь?
– В каком надо, в таком кино и снимаемся, – хладнокровно ответил Игорь. – Я ж тебя не спрашиваю, почему ты школу прогуливаешь, Маслакова.
– Я не прогуливаю! – возмутилась курносая, но явно заинтересованный взгляд на Федю вновь кинула. – Нас отпустили раньше!
– А я болею, – с прежней невозмутимостью отрезал Игорёк. – У меня справка есть. Короче, отвянь, Юлька.
– Но ты ж нас познакомишь, да, Игорь? – вступила вторая девочка, шатенка, потише и поскромнее на вид.
– Фёдор, – махнул рукой тот. – Костя. Петя. Ну, довольна, Светка?
– А вы в какой школе учитесь? – немедля осведомилась бойкая Юля, без всяких церемоний присаживаясь рядом с Фёдором.
– Они не отсюда, – поморщился Игорь. – Сказал же тебе, Маслакова, – не приставай!
– А ты мне не указывай, Онуфриев!
– Мы издалека, мадемуазель Маслакова, – вмешалась Ирина Ивановна. – А вы, значит, знаете Игоря?
Заслышав «мадемуазель», старушка в шляпке вопросительно подняла бровь.
– Конечно, знаю! – жизнерадостно выпалила означенная Маслакова, нимало не смутившись. – Мы в одном классе учимся, в сто восемьдесят пятой, на Войнова![9]
– В одном классе… – начала было Ирина Ивановна, наткнулась на выразительный взгляд Игорька и осеклась. – Что ж, не сомневаюсь, он скоро вернётся к занятиям. Болезнь его проходит.
– Да уж видим, – хихикнула Юлька Маслакова. – Простите, а вы – артистка? А как вас зовут? Я вас точно в каком-то кино видела, точно!.. Светка?..
– Точно! Точно! И я видела! – пискнула Светка.
– Нам пора. – Две Мишени поднялся. – Всего хорошего, mesdemoiselles.
На улицу они все выскочили, словно из-под обстрела. С Игорька слетел весь его уверенный вид.
– Ну кто ж знал, что они сюда притащатся?! – начал он уныло, едва заметив взгляды Ирины Ивановны и подполковника.
– Должен был подумать, – вырвалось у Феди.
– Да Ленинград – огромный город, тут год ходи, знакомого не встретишь!..
– Давайте-ка лучше всего вернёмся домой, – проговорила Ирина Ивановна. – И, хотя мне очень не нравятся здешние моды, – последнее слово получилось донельзя ядовитым, – но так нельзя. «Снимается кино» – это хорошо, но дразнить гусей не следует. Как отсюда быстрее всего добраться до ваших бабушки с дедушкой, Игорь?
– На метро, – вздохнул тот. – Ох и влетит же мне… Маслакова – она такая, всей школе растреплет, и параллельному классу, и учителям, и родителям…
– Ну ничего такого уж страшного, – пожал плечами подполковник. – Надеюсь, что очень скоро мы сможем вернуться назад, и тогда всё это уже не будет иметь никакого значения.
– А вы так торопитесь? – вдруг спросил Игорёк. – Вам тут, у нас, так не нравится? Потому что царя убили, да?
Две Мишени вдруг остановился.
– Нам тут нравится, – ответил он очень серьёзно. – Я благодарю Провидение, что такое приключилось со мной. Я скорблю о страшной кончине государя и его близких, и – вы правы, Игорь, – это никогда не оставит меня. Однако у нас есть наш мир, наше собственное время, наше собственное Отечество и собственный государь, которому мы присягали. Мы обязаны вернуться. У кадет, ваших, Игорь, ровесников, там остались семьи. Хотя, конечно, нам безумно интересно всё, изобретённое и открытое за шесть десятков лет.
Игорёк тяжело вздохнул.
– У нас хорошо на самом-то деле, – пробурчал зачем-то. И снова повторил: – Никто никого не угнетает. Богатеев нет. И нищих тоже.
– То, что нищих нет, – это очень хорошо, – серьёзно кивнула Ирина Ивановна.
– И вообще тут интересно! – подал голос Костька, провожая глазами то, что Игорёк назвал «троллейбусом».
– Интересно, – согласилась Ирина Ивановна. – Но нам надо торопиться. Бог весть, что сейчас творится в Гатчино; и бог весь, что переживают сейчас ваши родители!..
…Метро, конечно, поражало. Движущиеся лестницы, на которых Петя, казалось, готов был кататься вечно; подземные дворцы, отделанные мрамором; голубые поезда, катящие сквозь тьму; да, в этом мире было на что посмотреть!..
– Замечательно тут у них всё, – с завистью проговорил Костька сквозь шум несущегося под землёй поезда. – Эх, нам бы такое!..
– И у нас такое будет, – отозвалась Ирина Ивановна. – В Москве уже проекты составляются, я слышала…[10]
– Так то когда ещё будет, – протянул Костя, – а тут уже всё готовое!..
…«Домой», то есть к Онуфриевым, вернулись в молчании.
– Николай Михайлович, наверное, всё уже подсчитал, – рискнул Федя.
– Я вот никуда не тороплюсь, – буркнул Костя. – Куда нас отправят? Обратно в тот подвал? В то же самое время, да? Так пристрелят нас там, и вся недолга.
– Ничего подобного, – услыхала их Мария Владимировна. – О том, чтобы вас туда отправлять, и речи быть не может. Слава богу, мы немного научились… за это время.