Маятник Судьбы
У конюшни перед телегой виднелась неглубокая канава. Рядом стоял вернувшийся дядя Вася. На его глазах жеребец в прыжке перемахнул через яму и, словно вкопанный, встал у телеги. Я по инерции чуть не перелетел через голову строптивца, но удержался и слез с него по своей инициативе, чувствуя себя победителем. Пот струился по лицу, руки дрожали, но внутри разливалось торжество: я не просто удержался — я подчинил себе эту дикую силу. Впоследствии конюх ещё несколько раз позволил мне прокатиться на сильном красавце. Удивительно, но тот выполнял все команды беспрекословно. Дядя Вася, одобрительно кивнув, сказал:
— А ты молодец! Ты его объездил. Только председателю не говори, а то мне попадёт.
Так мы и жили целую неделю: катаясь на лошадях и очищая стойла. Правда, очистить мы смогли лишь два, на большее сил не хватило. И вот, наконец, настал день, когда мы явились к председателю за расчётом. Похвалил нас начальник за труд, а меня — ещё и за то, что смирил коня: дядя Вася всё-таки проболтался. Дал на прощание денег, но… их хватило только на конфеты. И всё это время где-то на задворках сознания маячил тот воробей — словно напоминание о чём-то важном, что я пока не мог понять. Может, именно тогда, укрощая жеребца, я впервые почувствовал, каково это — держать в своих руках чужую волю? И не было ли это своеобразным искуплением за ту давнюю жестокость?
А лыжи отец сыновьям всегда покупал сам — каждому свои — и никогда не ругался, когда мы ломали их, катаясь с крутых гор. Если и выговаривал, то мягко, без злости. Да и за более серьёзные провинности он наказывал крайне редко. Лишь иногда, несмотря на всю свою демократичность, я умудрялся заслужить ремень. И каждый раз — за дело. Экзекуцию он проводил по устоявшемуся ритуалу: зажимал мою голову между коленей и несколько раз проходился кожаным ремнём по тому самому месту. Порой оставались синяки, и сидеть после этого было не слишком удобно. Однако я никогда не обижался на отца — наверное, потому, что в глубине души осознавал справедливость и необходимость такого наказания. В книге Виктора Астафьева «Прокляты и убиты» есть фраза: «Не за то отец сына бил, что он воровал, а за то, что попадался». Ирония судьбы в том, что я не воровал — и всё равно «попался»…
И как же не хватает сейчас, в этом холодном каменном склепе, ощущения той самой справедливости! Той твёрдой уверенности, что наказание следует за проступок. Ведь мы с друзьями точно знали: невиновны в преступлениях, в которых нас обвиняли. И при этом именно нам приходилось доказывать свою правоту, хотя по закону это обязанность следствия. Существует русская пословица: «Закон — что дышло: куда повернёшь, туда и вышло». Однажды в тюрьму пришёл батюшка из местного храма — на встречу с ним я писал специальное заявление. Он убеждал меня:
— Ну и что, что вы невиновны в этих деяниях? Значит, виновны в других. За них-то вас Бог и наказывает.
И ведь, если задуматься, он, возможно, прав… Может, это и есть та самая расплата за воробья? За все мелкие и крупные жестокости, которые мы совершаем, не задумываясь о последствиях?
Учёба в школе особых сложностей для меня не представляла, хотя определённое трудолюбие приходилось проявлять, особенно в старших классах. Я ежедневно, без напоминаний, делал уроки. Если что‑то не понимал с первого раза, перечитывал снова и снова, пока всё не становилось на свои места. При этом дружил не с отличниками, а с бойкими ребятами — теми самыми «уличными хулиганами». Бывало, на каникулах разговор заходил о школьных оценках. Друзья хвастались двойками и тройками, считая это какой‑то лихостью, а я молчал. Мне «хвалиться» было нечем: в дневнике красовались одни четвёрки и пятёрки. Правда, по поведению за четверть иногда ставили «неуд», но и это случалось нечасто.
Зато в школьных конфликтах я участвовал всегда — или почти всегда. Бывал и зачинщиком драк и разборок. До четвёртого класса считался одним из самых сильных мальчишек в школе. Но после летних каникул, придя в пятый класс, я увидел, что все ребята вытянулись и окрепли, а я словно остался прежним. Однажды даже проиграл в потасовке парню, которого раньше легко «ставил на место». Тут и взыграло самолюбие. Каждое утро я начал отжиматься от пола, заниматься с гантелями, которые где‑то раздобыл, подтягиваться на крепких сучках деревьев. Вскоре равновесие сил восстановилось, а заодно и по физкультуре в дневнике стали появляться сплошные пятёрки. И всё же где-то внутри оставалось странное чувство незавершённости — будто я всё ещё пытаюсь доказать что-то не окружающим, а самому себе.
Классным руководителем в восьмом и девятом классах у нас была преподаватель физики Нина Георгиевна Гордеева — серьёзная, умная женщина и очень хороший учитель. Она часто говорила мне: «Умная голова, да дураку досталась». Я же, как правило, слышал только первую часть фразы и принимал её за похвалу. Как‑то я проболел около десяти дней и быстро наверстал упущенное по всем предметам, кроме физики. Нина Георгиевна решила поговорить со мной наедине:
— Вот погляди, Володя, ты пропустил две важные темы по моему предмету, а на них базируются все последующие знания. Поэтому, чтобы подтянуться, либо сам основательно изучи пропущенный материал, либо оставайся со мной после уроков — будем вместе разбираться.
Гордыня не позволила принять помощь. Неделю я читал и перечитывал главы учебника, пока не усвоил их досконально. Вскоре отличные оценки вновь заполнили мой дневник. Мне всегда нравились точные науки: математика, химия, физика. Увлекла и астрономия, хотя в школе к ней, как и у большинства преподавателей, относились как к второстепенному предмету. А жаль: звёзды меня всегда манили… К слову, упорство, с которым я осваивал непонятное, сильно помогло мне и позже — когда пришлось сражаться за свою свободу. Только не физически, а интеллектуально.
Первые эмоции после прочтения уголовного дела были наивными: «Да вся эта нелепица на суде развалится сама собой». Теперь я точно знаю: не развалилась бы. Жизнь заставила постичь «логику» людей, которые, на мой взгляд, ею вовсе не обладали. Впрочем, это замечание не касалось председательствующего на наших судебных заседаниях. Умнейшая женщина, очень грамотный юрист — но с явной предвзятостью к подсудимым. Она всегда словно стояла на стороне обвинения. И трактовка вполне ясных законов из её уст звучала, мягко говоря, необычно. Ощущение было такое, будто я ввязался в поединок, не поняв его изначальных правил. Пришлось тщательно изучить «правила игры» своих обвинителей и научиться достойно играть «по их правилам». Закон, прописанный в умных книжках, «правоохранители» научились обходить или трактовать по-своему…
Поскольку в своей повести я буду много рассуждать о параллелях, о связующих ниточках прошлого и будущего, хочу рассказать ещё одну историю. Когда наша семья переехала из рабочего посёлка в областной центр, меня определили в школу № 54. Учиться там довелось всего год — десятый класс, — но за это время я подружился почти со всеми одноклассниками. Самым близким другом стал Александр Зоренко — симпатичный, весёлый и общительный парень. Учился он не так хорошо, как я, но, похоже, это его мало заботило. После школы он заранее выбрал путь простого рабочего, честно зарабатывающего на жизнь. В школе был специальный предмет, посвящённый автотранспорту, и после практических занятий по вождению грузовика любой желающий мог попробовать сдать экзамен на права. Я по какой‑то причине отказался, а Александр получил документ, разрешающий управлять фургоном. Вскоре он устроился водителем ГАЗ‑51 — советского средне тоннажного автомобиля грузоподъёмностью 2,5 тонны.
Однажды, когда я готовился к поступлению в институт, он подъехал на этой машине к нашему дому на переулке Дальний и сделал мне неожиданное предложение, от которого я не смог отказаться:
— Давай на этом грузовичке в ближайшие дни прокатимся до Палеха. Говорят, там можно задешево приобрести старинные иконы. Потом продадим их перекупщикам и неплохо заработаем.
Читать учебники целыми днями оказалось утомительно, поэтому я, не задумываясь, ответил:
— Поехали завтра же, а то от избытка знаний с ума сойду. Только как мы определим ценность той или иной иконы?
Александр с улыбкой провёл краткий ликбез:
— Я уже поговорил со знакомыми перекупщиками. Во‑первых, доска должна быть без видимых повреждений, лики на иконах тоже. Во‑вторых, если есть ковчег по периметру — углубление с бортиками, — это признак икон XV–XVI веков. В‑третьих, само дерево должно выглядеть старым. Ну и размеры: чем больше, тем лучше.
Я ответил так, как и положено твёрдому «хорошисту», — кратко и чётко:
— Понятно.
Саня, каким‑то образом договорился с начальством взять машину на целый день, и мы, прихватив небольшую сумму денег, отправились навстречу новым приключениям. Стояло лето, было жарко, но мой друг открыл окна в кабине, и приятный ветерок создавал ощущение полного комфорта.
Когда мы подъезжали к Палеху, узкая асфальтовая дорога шла через лес, типичный для средней полосы России: берёзы, ели, сосны. Для русского сердца это всегда прекрасная, умиротворяющая картина. Вдруг из чащи выскочил мужчина, одетый не по погоде: на нём была расстёгнутая ветровка и резиновые сапоги. В одной руке он держал охотничье ружьё в чехле, а другой размахивал, призывая нас остановиться. Александр, не раздумывая, нажал на тормоз, взял пассажира, заставив меня потесниться. Это оказался местный лесник, коренастый и невысокий, лет пятидесяти. Он направлялся в тот же город, что и мы. После короткого знакомства он спросил:
— А вы, ребята, зачем едете в Палех?
Саня без колебаний ответил:
— Мы слышали, что у вас здесь можно приобрести старинные иконы, писанные в этих местах. Говорят, они очень красивые.
Лесник усмехнулся:
— Вам повезло. Сейчас поедем мимо одной хаты — я покажу. Там живёт местный пьяница, Николай его зовут. У него мать была верующей в Бога женщиной, да умерла полгода назад. Теперь он всем предлагает иконы — ими в доме все стены завешаны — обменять на бутылку красного вина.
Мы с Александром переглянулись с озорным блеском в глазах. Ещё бы — такая удача! Возле большого рубленого дома, стоявшего прямо у дороги, наш попутчик сказал:
— Тормозите здесь. Вон дом Кольки, а мне тут рядом — пешком дойду.
Николай оказался ровесником лесника, только высоким, худым и изрядно нетрезвым. Мы поздоровались, и Зоренко сразу перешёл к делу:
— Говорят, вы иконами торгуете? Мы бы хотели купить несколько штук.
Хозяин дома, как мне показалось, даже слегка обиделся:
— Не торгую я. Мать все стены завешала, да умерла. Вот я их и раздаю. За бутылку красного вина берите любую. Могу и за деньги…
Мы долго ходили вдоль стен. Выбрали семь икон среднего размера, три из них — с желанным ковчегом. С такими знаниями мы считали себя почти экспертами. В итоге сторговались. Николай бегом отправился в магазин, а мы — обратно в «город невест».
Все семь «досок» по приезде спрятали в нашем доме под моей кроватью. Однако на следующий день я не удержался и похвастался приобретением перед отцом. Он рассказал матери, и они вдвоём сильно меня отругали и даже пугали тюрьмой. Мол, я ввязался в уголовно-наказуемую авантюру. Вскоре ко мне подъехал мой друг. Причем не один. Знакомые Зоренко, внимательно осмотрев нашу добычу, явно нарочно раскритиковали её ценность и предложили не деньги, а обмен на какие‑то дефицитные зарубежные безделушки. В общем, мы оказались лёгкой добычей для ловких дельцов. Интересно, как они за пять минут распознали в нас новичков?
…И вновь сознание вернулось в каменный мешок, где эти воспоминания вызвали у меня горькую улыбку. После вечерних молитв я улёгся на жёсткий топчан и долго не мог уснуть. Мысли крутились вокруг странных совпадений — и вокруг религиозных реликвий. Вступив в пионеры, я забрал иконы у родной бабушки и чудовищно ими распорядился — бросил под гусеницы трактора, чем причинил немалую боль верующему человеку. А перед поступлением в институт снова не совсем правильно приобрёл, старинные «доски» и опять распорядился ими не лучшим образом. Иконы словно преследовали меня: сначала я осквернил святыни по глупости, потом по наивности попытался обратить их в выгоду. Что это — связующие ниточки или просто совпадения? Почему явные, к тому же умышленные грехи вспоминаются здесь, где, по моему мнению, я сижу без вины? И так ли я невиновен перед Господом, как меня убеждает мой разум? Завтра, завтра обдумаю все как следует, а сейчас спать, спать, спать…
Глава 2. Куда пойти учиться, чтобы сильно не трудиться
На выборе текстильного института сказалось страстное желание матери. Сама она работала ткачихой и мечтала видеть меня на месте её начальника. К этому времени родители переехали из посёлка Нерль в Иваново — как я отчётливо понимал, ради будущего своих детей. Школу окончил без троек, и желание учиться дальше жило во мне, но одного, склонного к хулиганству, отпускать в большой город родители опасались. И следует признать, я их вполне понимал. Маму я любил, поэтому уступил её надеждам и в 1972 году подал документы в текстильный институт. А ведь собирался ехать в энергетический, но мать ненавязчиво попросила сначала заглянуть в текстильный: мол, посмотришь, чему учат, познакомишься с будущими специальностями, а потом решишь, где хочешь учиться. Всё вышло так, как она и хотела. Суета вокруг подачи заявлений абитуриентами захватила и меня — я ведь зашёл «на экскурсию» из уважения к родительнице. Встал в очередь и оформил все необходимые бумаги. По дороге домой корил себя за поспешное решение, но… лишь до встречи с мамой.
К каждому экзамену готовился серьёзно, стараясь не заучивать на память, а вникать в суть. Однако на физике едва не потерпел неудачу. И дело оказалось не в незнании: словно оцепенение сковало меня от страха провалиться. Тем более что в активе уже имелись две пятёрки, и очень хотелось получить третью. Экзаменатор оказался пожилым, опытным человеком, который, видимо, не впервые видел абитуриента, онемевшего от волнения. Он начал задавать наводящие вопросы, но они не могли вывести меня из состояния тягостного самоощущения собственной несостоятельности.
Я уже мысленно видел неудовлетворительную оценку, и перед глазами всплывала картина Фёдора Решетникова «Опять двойка»… Только родители на ней были не картинные, а мои, родные. Впрочем, ни отец, ни мать никогда не ругали меня за учёбу, считая, что я развиваюсь в правильном направлении самостоятельно. Тот, от кого зависела моя дальнейшая судьба, видимо, догадавшись о моих тревожных видениях, спросил о родителях. В те времена негласно, но имело значение «пролетарское происхождение». А мои предки являлись самыми настоящими рабочими… Осознав, как это обстоятельство может сыграть мне на руку, я вдруг вспомнил, зачем пришёл сюда, а заодно и ответ на вопрос.
И тут словно прорвало плотину: я отвечал на первый вопрос так бойко, что экзаменатор никак не мог вставить слово «достаточно». С тем же пылом приступил ко второму вопросу, и остановить меня смогла лишь жирная пятёрка, которую преподаватель поставил в зачётку, словно подчёркивая, что моё волнение позади. Тогда я впервые осознал, что происхождение из небогатой семьи порой оборачивается преимуществом. Радости моей в тот момент не было предела…
Подобный восторг довелось испытать много позже, когда присяжные оценили мои выступления на суде, но об этом расскажу в своё время. А пока я сидел на деревянном настиле, перебирал в памяти свои победы и отчётливо понимал: больше всего я радовался успехам на интеллектуальном поприще. Победы на ринге во время спаррингов или в уличных драках, конечно, приносили удовлетворение, но совсем иное, не такое глубокое. Моя память устроена странно: серьёзное событие словно стирается, а курьёзы остаются с тобой навсегда. Может, это просто защитная реакция психики в карцерных условиях — потребность хоть слабо улыбнуться, чтобы не потерять рассудок? Сколько полезных знаний я получил в институте — а в памяти осели лишь забавные случаи…
На одной из кафедр преподавал очень строгий педагог, он же наш декан. Шпаргалки принципиально терпеть не мог. Во время экзаменов он нередко внезапно вскакивал и стремительно проходил между рядами, высматривая нарушителей. Иногда ему это удавалось: в зачётке тут же появлялась двойка и необходимость пересдачи. Однако, как известно, нужда учит изобретательности: один из моих однокашников, сидевший рядом со мной на экзамене, придумал хитроумную шпаргалку на резинке. Она была свёрнута в рулончик так, что её можно было читать, потихоньку прокручивая, не разворачивая целиком. Один конец крепился к шпаргалке, другой — к рукаву рубашки изнутри.
Когда экзаменатор вскакивал и спешил по рядам, успев заметить моего соседа за подозрительным занятием, тот просто отпускал шпаргалку — и она мгновенно скрывалась в рукаве. Преподаватель пытался обвинить студента в списывании, но тот разводил руками и уверял, что ничего не использовал. Не сумев разоблачить хитреца, экзаменатор возвращался за свой стол, время от времени бросая настороженные взгляды в нашу сторону. С изумлением он наблюдал, как мой сосед снова и снова извлекал свою «помощницу», но очередное стремительное «десантирование» вновь оказывалось безуспешным. Все, кто сидел на экзамене, едва сдерживали смех. И всё же, несмотря на блестящий ответ, изобретательный студент получил лишь тройку. Я всерьёз опасался, что декан отыграется и на мне за то, что сидел рядом с нарушителем. Но обошлось — я получил хорошую оценку. Эти воспоминания вдруг напомнили мне о том, как важно уметь находить выход из сложных ситуаций. Словно невидимые нити связывали прошлое и настоящее: тогда — экзамен, сейчас — суд. И там, и здесь нужно было оставаться начеку, использовать любую возможность, чтобы выстоять.
…Наступило время прогулки в тюремном дворике, и я, выписывая круги в гордом одиночестве, снова и снова возвращался к мыслям о суде. Необходимо тщательно готовиться к каждому заседанию — и только самому, без подсказок. Какая шпаргалка может помочь в подобной ситуации? Кто её подсунет в нужный момент? Рассчитывать приходилось лишь на реальные знания, в основном юридические… Конечно, у меня имелись конспекты — легально доступные. Много записей: в толстых блокнотах и тетрадях, на листах и листочках. Но нужно быстро ориентироваться: где и что записано в тот самый момент, когда это потребуется. Если использовать аллегорию, требовалось каждую минуту знать, где находится ключик от дверей, ведущих на волю. И, что не менее важно, правильно преподнести найденную информацию. Порой даже интонация имела решающее значение…
В институте встречались и «добрые» преподаватели. Один очень старый профессор по фамилии Горьков продолжал вести занятия только ради своей не слишком усердной дочери — она училась со мной в одной группе. К тому времени память у профессора заметно ослабела, и во время лекции он частенько путался, забывая, на чём остановился, и открыто ждал подсказки от студентов. Зато перед экзаменом он напутствовал нас примерно так:
— В первый день читайте учебник, во второй — полдня читайте, полдня отдыхайте, а на третий сходите в кино. На экзамен берите шпаргалки, лекции, книги — пользуйтесь открыто, но спрашивать буду строго.
Преподавал он теоретическую механику, а учебник по этому предмету оказался весьма объемистым. Разумеется, к экзамену никто толком не готовился и даже не писал шпаргалок.
Я же, пользуясь разрешением профессора, положил учебник не на стол, а себе на колени. Мол, мало ли чего… И, довольный собой, принялся списывать ответ на доставшийся мне билет. Зрение, в отличие от памяти, у преподавателя не подвело. Негромко он сказал мне:
— Ну что вы себе жизнь усложняете? Положите учебник на стол, так удобнее будет.
Внимание всей аудитории сосредоточилось на моей персоне. Поборов стеснительность, я последовал совету профессора, но так разволновался, что списал не тот ответ — совсем не тот. А ведь должен был в результате долгих расчётов вывести некую конечную формулу, которую преподаватель наверняка помнил наизусть.
Видно, сам лукавый внушил мне не переписывать всё заново, а просто приписать к неверным расчётам правильную формулу. И вот я за столом, преподаватель напротив. Достаточно бойко я озвучил расчёты — правда, не по своему билету, а по совершенно другому. Естественно, таким путём к нужному результату прийти невозможно. Я выдержал многозначительную паузу и уверенно произнёс:
— Далее, в результате несложных математических расчётов, мы получаем нужную формулу… — и зачитал её.
Аудитория замерла. Профессор минут пять смотрел на меня в упор, словно намеренно оттягивая момент разоблачения, и наконец, произнёс:
— Убедительно, убедительно.
И… в моей зачётке появилась первая нечестная пятёрка.
…Записи — записями, но в карцере наступил отбой: двадцать два часа, и надо дать отдых своему голодному организму. Над дверью тускло светил «ночничок». За окном всю ночь слышались крики «дорожников» — людей, ответственных за тюремные «дороги». По ним передавали записки, продукты, одежду для нуждающихся сидельцев, иногда даже алкоголь. Те, кто впервые попадал в следственный изолятор, с большим трудом засыпали под довольно громкие крики. Но со временем привыкали, а чуть позже просто переставали их замечать. Удивительно, но на жёстких досках и матрасе в шишках я засыпал как младенец. И это несмотря на протестующий желудок. Может, потому, что перед сном приучил себя читать вечерние молитвы? Выспавшись, поутру решил сам себя подбодрить и развеселить давнишними историями. Перечитал написанное, кое‑что исправил. Улыбки, тем не менее, чтение не вызвало. Вспомнились и другие события, казавшиеся, когда‑то очень смешными…
Однажды на семинаре по физике молодой интеллигентный преподаватель вызвал к доске студента Тропина — сына директора какого‑то крупного предприятия в Иванове. Следует отметить, что потомок серьёзного руководителя не отличался столь же серьёзным мышлением. Ему предстояло выполнить расчёты по одной из задач. Тропин долго и старательно писал на доске, считал, высчитывал — и никак не мог свести концы с концами. А преподаватель в задумчивости ходил меж столов, заглядывая в наши тетради и наблюдая, как мы решаем ту же задачу. Затем в какой‑то момент мельком глянул на доску и громко произнёс нецензурное слово, совершенно не подобающее университетской аудитории.
Студенты дружно засмеялись, а обычно сдержанный преподаватель покраснел, словно рак в котелке, и, пробормотав «извините», выскочил в коридор, непроизвольно сократив семинарские занятия. Вообще, физики — народ рассеянный. Другой грамотный и хороший лектор по этому предмету целый час читал нам материал с расстегнутой ширинкой. Высокий сорокапятилетний интеллигент среднего телосложения, наверняка нравившийся кому‑то из студенток… Он принципиально, не замечал наших хихиканий. А когда вернулся после перемены, время от времени поглядывал вниз, на брюки. При этом его лицо каждый раз непроизвольно приобретало розовый оттенок.
…Вот вроде бы пустяковая глупость пришла на ум, но настроение немного поднялось, и я продолжил фиксировать в журнале свои воспоминания. В этих строках будто оживали давно забытые мелочи: неловкость, смех, растерянность — всё то, что когда‑то казалось таким важным, а теперь выглядело крошечными звеньями одной цепи. Вдруг дверь в мою одиночную камеру распахнулась, и меня пригласили к фельдшеру — замерять кровяное давление, пульс, вес, спросить о самочувствии. Наступили седьмые сутки моего добровольного голодания. Впрочем, «добровольным» оно было лишь отчасти: сотрудники придрались, к какому‑то мелкому нарушению внутреннего распорядка, меня это оскорбило, и я принципиально отказался принимать пищу.
Два серьёзных конвоира в абсолютном молчании сопроводили меня до врачебного кабинета, где ожидала довольно молодая женщина в белом медицинском халате. Объективные показатели оказались неплохими: давление — 110 на 70, пульс — 56 ударов в минуту. Правда, я потерял шесть с половиной килограммов живого веса. …Самочувствие? Небольшая слабость, тренироваться в тюремном дворике нет желания. А так, в целом, оснований для беспокойства по поводу здоровья нет. Фельдшер внимательно посмотрела на меня, словно пытаясь разглядеть за этими словами, что‑то большее. Кивнула, записала показатели в карту и тихо спросила:
— Голодовку прекращать не собираетесь?
Я пожал плечами. Что тут скажешь? Это ведь не просто протест — это единственная доступная мне форма сопротивления, маленький остров независимости посреди чужой системы.
Женщина вздохнула, сняла перчатки и, уже мягче, добавила:
— Смотрите сами. Организм молодой, крепкий, но так долго не протянет.
«Долго» — какое растяжимое понятие, — подумал я. Для кого‑то неделя — вечность, для кого‑то и год пролетит незаметно. Вернувшись в камеру, я снова взялся за журнал. Пальцы слегка дрожали — всё‑таки потеря шести с половиной килограммов давала о себе знать, — но мысли казались ясными. Я записал последние цифры, которые узнал у фельдшера, и добавил пару строк о том, как смешно краснел тот лектор с расстегнутой ширинкой. Иронично: сейчас я отдал бы многое за такую пустяковую проблему.