Маятник Судьбы

А недели через две после описанного происшествия ко мне приехала жена убитого — узнать подробности гибели мужа. Стройная, достаточно высокая и красивая женщина лет сорока с небольшим. На ней — простенький плащ тёмного цвета, голова покрыта чёрным платком. В глазах — такая бездна горя, что у меня внутри всё сжалось. Я подробно рассказал о трагических совпадениях того дня, упустив, впрочем, мотив преступления. Покаялся перед ней, признался, что, сам того не желая, стал косвенным виновником гибели её супруга. Она слушала, не перебивая, и тихо плакала — без всхлипов, без истерики, просто слёзы катились по щекам одна за другой. Когда я закончил своё невесёлое повествование, она коротко попрощалась и вышла. На душе после её визита стало как-то нехорошо. Хотя, вроде бы, я перед ней ни в чём не виноват… Но чувство вины, пусть и иррациональное, засело где‑то глубоко — как заноза, которую не вытащить.

…На момент описания этого эпизода я уже считал СИЗО почти своим домом, знал досконально все порядки. Но вот о так называемых «пресс‑хатах» мне ничего не было известно. Думал, что в Ивановском следственном изоляторе их просто нет. Людей нетрадиционной сексуальной ориентации содержали в отдельных камерах — номера этих камер знали все сидельцы. Чтобы кого‑то насильно к ним подсадили — не слышал ни разу. Впрочем, если «первохода» (лицо, впервые попавшее под следствие — прим. автора) поместить в камеру к неоднократно судимым, то она ему покажется самой настоящей «пресс‑хатой». Из‑за специфических шуток и розыгрышей. Строгого соблюдения «понятий». Но физическое насилие, в принципе, не практикуется — по крайней мере, «официально».

…Кстати, богатыри встречались мне и среди русских. Однажды, уже, будучи начальником уголовного розыска, я дежурил в отделе сутки — то есть исполнял обязанности начальника милиции до его прихода. Стояла зима — морозная и снежная. Решив проверить обстановку на улицах, я сел в милицейский «Уазик». По рации дежурный сообщил: в районе «Электроконтакта» какой‑то нетрезвый хулиган ломится в проходную небольшого предприятия. Чтобы не привлекать дополнительных сил, я приказал водителю ехать по адресу. Название предприятия не запомнил — да это и не важно. Высокий забор, небольшая площадь, проходная… К моменту нашего приезда мужичок небольшого роста, но крепкий, застрял в сугробе рядом с будкой охранников и никак не мог выбраться. Мы помогли ему в стремлении к свободе — и тут же лишили её, усадив в милицейскую машину. Повезли в отдел для составления протокола о мелком хулиганстве: нечего «ломиться» куда ни попадя без спросу.

Когда все формальности оказались закончены, мужичок пришёл в себя и, сообразив, что я здесь главный, обратился с просьбой отпустить его домой. Протокол уже был зарегистрирован в журнале. Я в шутку бросил:

— Если сможешь выйти через окно — иди.

Следует отметить, что на окнах стояли крепкие металлические решётки. На них-то я и рассчитывал. Нарушитель открыл раму, переспросил:

— Можно?

Улыбаясь во весь рот, я ответил:

— Валяй.

Все, кто находился в дежурной части, с любопытством наблюдали за происходящим. А мужичок легко разорвал сварку руками, проделал лазейку и преспокойно вышел через окно. Присутствующие оторопели. Наконец дежурный выдавил из себя:

— Ты отпустил — ты и отвечай перед руководством.

Пришлось спать не дома, а в своём кабинете, дожидаясь начальника милиции и неизбежного нагоняя. В девятом часу утра пришёл босс — Владимир Леонидович Каминский. Высокий, представительный, крепкий, в меру строгий человек. Он начал рассматривать протоколы, приглашая на рассмотрение и самих виновников, которые ждали в камерах ИВС.

Когда очередь дошла до нарушителя, ушедшего через окно, Владимир Леонидович посмотрел на дежурного. Тот кивнул на сломанную решётку и сказал, что всё объяснит начальник уголовного розыска. Каминский по телефону пригласил меня в дежурную часть, и я честно доложил, что произошло прошлой ночью. Смеялись все, но выговор получил, только я… Подполковник Каминский уважал тех, кто реально работал, кто «на короткой ноге» со спортом. И сам любил поиграть в баскетбол и волейбол. Несмотря на то, что с первых дней знакомства у нас с ним сложились хорошие рабочие отношения, никакого панибратства он не допускал. Отдел при нём работал надёжно и эффективно.

…Вот и я, как тот силач у зарешёченного окна, пытаюсь вырваться — только не из камеры, а из собственных оков. Ему понадобилась грубая сила, чтобы сломать сварку; мне же, увы, не помогут ни бицепсы, ни кулаки. Чтобы разорвать эти цепи, опутавшие душу и тело, нужны вещи куда более редкие: спокойствие — чтобы не метаться, логика — чтобы не заблудиться, и знание законов — чтобы не наделать глупостей. В любой ситуации всегда можно увидеть плюсы и минусы. С одной стороны, одному в четырёх стенах одиноко и неуютно. С другой — никто не мешает думать, ничто не отвлекает. Мозг человеческий устроен так, что постоянно о чём‑то размышляет, но обычно о мелочах, суете, ежеминутном. А когда сидишь в одиночке, начинаешь осмысливать своё положение, жизнь вообще и то, что привело сюда. И главное — как выйти отсюда. Иногда находишь такие связующие звенья разных событий, на которые в обычной жизни и внимания бы не обратил. Да и не вспомнил бы я никогда на воле всё то, что сейчас описываю в своём блокноте…

Однако я вновь по привычке забежал вперёд — пора вернуться ко времени моего назначения на начальствующую должность. Как-то незаметно и очень интересно пролетели четыре года. Я ощущал себя «на своём месте»: уже знал все тонкости оперативной работы, умел применять их на практике и никуда не собирался уходить. Но неожиданно случилась беда… Отмечали день рождения Сергея Баринова прямо в отделе, в одном из кабинетов. Сергей в розыске не работал — занимался шифровкой и расшифровкой входящей и исходящей информации. Прежде чем продолжить, расскажу короткую, довольно смешную историю, связанную с этим человеком.

Его небольшой кабинет находился рядом с комнатой заседаний, где каждое утро проходили оперативные совещания всего офицерского состава. Почти каждый, проходя мимо «логова» шифровщика, считал своим долгом — а точнее, просто из озорства — позвонить ему в дверь. Она всегда была заперта: гостей Сергей к себе не пускал. Справа от двери, на высоте головы человека среднего роста, находилась кнопка вызова — какой-то металлический, еле заметный крючочек. Шутки товарищей надоели Серёге, и он… подключил к звонку ручной генератор. Как только офицеры шли на оперативку, «изобретатель» начинал крутить свой аппарат — и «шутников» при нажатии кнопки бил электроток. Увидев, что впереди меня несколько человек быстро отдёрнули руку от опасной кнопки, я сразу всё понял. Но от намерения «похулиганить» не отказался — и стал звонить Сергею пластмассовым брелоком от ключей.

При этом слышал, как яростно шумит крутящийся генератор, но руки от звонка не убирал. Услышав быстрые шаги внутри кабинета, я ещё быстрее скрылся в актовом зале совещаний. Так Баринов и не узнал, кто избежал удара током. Надо отметить, что Сергей дружил со многими сыщиками и был полноценным членом коллектива. Поэтому в день его рождения оперативники от алкоголя не отказались и выпили предостаточно. Однако, как обычно, оказалось мало — решили идти в ресторан «Волжские зори», чтобы «продолжить банкет». Когда наша нетрезвая компания шла по площади Революции, Женя Малиновский увидел автобус первого маршрута и с криком «Я домой!» побежал к нему. Я «на автомате» — за ним: мы дружили и жили в соседних домах. В дальнейшем оказалось, что наше «бегство» уберегло нас от крупных неприятностей.

А коллеги, изрядно добавив алкоголя в ресторане, увидели, как сотрудники медицинского вытрезвителя пытаются загрузить в машину пьяных дам, а их мужья активно этому противодействуют. Ну как не помочь «своим»? Сыщики ввязались в потасовку — и в итоге кто‑то сломал челюсть секретарю партийной организации СМУ‑15! Это уже ЧП областного масштаба… Прокуратура возбудила уголовное дело: оперативники Панкратов и Карлышев оказались в СИЗО. Все остальные, включая меня с Малиновским, едва ли не каждый день ходили на допросы. Итог оказался печален: арестованные получили по пять лет реального лишения свободы. Заместителя начальника по оперативной работе Бурлакова, начальника уголовного розыска Гладышева и его заместителя Скоморохова с понижением перевели на другие должности — правда, в пределах нашего же отдела милиции.

… У каждого человека свой «маятник судьбы»: то возносит на вершину, то швыряет в пропасть, а порой просто качает из стороны в сторону, будто напоминая: не обольщайся, ты всего лишь пешка в большой игре. И чем дольше я размышлял над этой несправедливостью, тем чаще в памяти всплывали другие, ещё более жестокие повороты судьбы. Самая страшная история произошла с Андреем Карлышевым — правда, много позже описываемых событий, где‑то в 2010 году. Его убили и… съели бомжи. Мозг отказывается воспринимать подобное: двадцать первый век на дворе, города освещены неоном, люди носят в кармане мини‑компьютеры, а где‑то рядом, в тени цивилизованного мира, разыгрываются сцены, достойные древних легенд о людоедах. Не такие уж безобидные, оказывается, бывают люди без определённого места жительства. В наше время — и съели! Звучит как абсурд, как дурной анекдот, но, увы, это чистая правда.

Я вспомнил, как в начале службы в розыске мы с Андреем обсуждали, что самое страшное в нашей работе — это привыкание к жестокости. «Перегоришь, если будешь каждый труп принимать близко к сердцу», — говорил он тогда. А теперь его самого не стало — и не от пули рецидивиста, не в перестрелке, а вот так, нелепо и чудовищно, в самом сердце города, среди огней и витрин. И от этого становится ещё страшнее: реальность порой превосходит самые мрачные фантазии. Эта история словно поставила точку в моих карцерных размышлениях о справедливости и судьбе. Если такое возможно — значит, мир куда более хрупок, чем, кажется. И никакие звания, заслуги или опыт не дают страховки от внезапного удара из темноты…

Руководитель городского отдела Михаил Николаевич Солдатенков по ситуации с дракой отделался строгим выговором. А меня вскоре пригласил к себе в кабинет и предложил освободившуюся должность начальника уголовного розыска. Я отказался, объяснив, что мой стаж работы в розыске меньше, чем у большинства оперативников, — и они вряд ли будут воспринимать меня как командира. Вроде бы он со мной согласился… Но в его взгляде промелькнуло что‑то такое — то ли недоумение, то ли лёгкая насмешка, — будто он подумал: «Ну‑ну, скромность украшает, но не всегда помогает карьере».

Однако в начале мая 1984 года к нам приехал заместитель начальника областного УВД — полковник милиции Индейкин, которого все сотрудники области боялись, но и уважали. Он обычно не уговаривал — он приказывал. Невысокий, слегка полноватый мужчина лет пятидесяти, всегда очень серьёзный. Прежде чем продолжить повествование, не могу удержаться, чтобы не рассказать одну историю, связанную с ним. Поделились ею со мной оперативники из областного центра, приезжавшие от УВД оказывать мне помощь в работе…

Один из сотрудников уголовного розыска нёс по коридору здания Управления внутренних дел по Ивановской области личные дела своей агентуры. Ему навстречу шёл полковник Индейкин — видимо, спешил в кабинет. Сотрудник с секретными делами хотел уступить дорогу, но, как на грех, папки выпали из рук, и он старался как можно быстрее поднять их с пола. Проходя мимо, полковник как бы невзначай произнёс:

— Можете не стараться, вы уволены.

И спокойно пошёл дальше. «Бывший» оперативник поделился новостью о своём «увольнении» с коллегами. Все расстроились: терять члена коллектива всегда грустно, тем более за такую провинность. Каждый к тому же «примерял ситуацию на себя».

Вдруг зазвонил внутренний телефон, и грозный полковник попросил несчастного зайти к нему в кабинет.

— Так вы меня десять минут назад уволили, — удивлённо выдавил из себя «безработный».

— Десять минут назад уволил, а через пять минут принял обратно. Срочно ко мне в кабинет!

За достоверность этого случая отвечать не могу, но он очень похож на правду. Полковник явно был способен и не на такое…

В день приезда Индейкина меня вновь вызвали в кабинет начальника. Там уже собрались все руководители, включая Бурлакова и Гладышева. Индейкин объявил железным тоном, не терпящим возражений: с сегодняшнего дня я становлюсь начальником уголовного розыска. Моим заместителем назначался Анатолий Сергеевич Трофимов — оперативник, прежде работавший с «химиками» (так тогда называли осуждённых, привлекаемых к труду на стройках народного хозяйства). Трофимова я почти не знал, но для больших начальников это, видимо, не имело значения. Многие бы обрадовались такой быстрой карьере — пусть и связанной с бедой близких товарищей. Но я искренне расстроился:

в‑первых, у меня отлично получалось вербовать агентуру и раскрывать преступления — а не командовать;

во‑вторых, мне было искренне жаль Гладышева и Бурлакова;

в‑третьих, если быть честным, я боялся ответственности. Отвечать за раскрываемость правонарушений целого города и прилегающего района — это вам не семечки продавать…

Снова сознание искало параллели между прошлым и настоящим. Тогда несчастье с товарищами привело меня к неожиданному повышению — хотя я не был виновником их падения и не вынашивал коварных карьеристских планов. Теперь же уголовное преследование, возбуждённое против меня, явно должно было сыграть на руку моим недругам — особенно если суд вынесет обвинительный приговор…

К слову, бывший заместитель начальника розыска Скоморохов дал странное «интервью» оперативникам, ведущим мою разработку. Аудиокассету с его инсинуациями я слушал во время ознакомления с материалами уголовного дела. Он утверждал, будто именно ему, а не мне, предлагали место руководителя уголовного розыска — но он якобы отказался. А я, по его лживым словам, сам пришёл в кабинет начальника милиции и заявил:

— Поставьте меня — я справлюсь.

Видно, его сильно огорчило снятие с должности. Ну что ж, пусть этот факт останется на его совести…

Надо прямо сказать: я принял розыск далеко не лучший в области. Бывший руководитель, Гладышев, был хорошим человеком и опытным оперативником, но по характеру слишком мягким. Сыщики выпивали прямо на рабочих местах, а раскрываемость преступлений страдала и не радовала областное начальство. Получив новое назначение, я первым делом вознамерился искоренить пьянство на рабочем месте. Как и предполагал, нужного авторитета у меня поначалу не хватало. Но, невзирая на это, я решительно взялся за оздоровление коллектива: некоторых любителей выпить уволил сам, другие ушли, не дожидаясь моего предложения. В итоге остался с молодыми ребятами, у которых практически не было опыта работы в розыске. Многие пришли из спорта и хотели служить именно в УГРО — это уже обнадеживало. Я обучал их всему, что умел сам. Но показатели раскрываемости становились ещё хуже, чем до моего назначения.

Руководство уголовного розыска областного УВД, в лице начальника Бориса Николаевича Каманина, намекало: если в течение года ситуация не изменится, меня снимут с должности — а может, и вовсе уволят из органов внутренних дел. Здесь уместно рассказать о очередном приезде к нам полковника Индейкина — это случилось прямо перед Новым 1985 годом. Он вызвал меня для доклада в кабинет одного из заместителей начальника отдела и велел принести журнал учёта нераскрытых уголовных дел. Их набралось почти четыреста штук.

— Ну, давай, рассказывай, что раскроешь к концу текущего года, — бросил он без каких‑либо церемоний.

Лицо у полковника было такое строгое, что мне казалось: вот‑вот накричит или сразу уволит.

Я открыл общую тетрадь и начал говорить — сначала робко, потом всё смелее, пробегая по списку:

— По этому преступлению есть информация — возможно, раскроем. По этому пока не находим человека, но как найдём — расколем. По следующему есть неплохие наметки…

Полковник не перебивал, внимательно слушал. Я всё больше смелел, полагая, что он мне верит — или, точнее, всё больше наглел. Закончил доклад почти обещанием раскрыть чуть ли не все дела за оставшиеся две недели. Индейкин, наконец, не выдержал и рассмеялся:

— Ну и врать, ты горазд, капитан! А на самом‑то деле что раскроешь?

— Да я и сам не знаю, товарищ полковник, — ответил я удручённо.

Удивительно, но вместо того чтобы отругать, строгий начальник проникся ко мне какой‑то тёплой симпатией. В дальнейшем наши отношения всегда оставались хорошими: на мои шутки он нередко менял гнев на милость, тогда как на других шутников мог наорать, не выбирая выражений. И я, со своей стороны, искренне его уважал.

Несколько позже меня осенила идея — регистрировать все латентные правонарушения. Прежде информация от негласных помощников проверялась спустя рукава: не до того, мол, — надо раскрывать то, что уже числится в нераскрытых. Теперь я сделал приоритетом именно проверку сообщений агентуры, где злоумышленник заведомо был известен. Результаты не заставили себя ждать: показатели общего роста преступности резко пошли вверх — что, по старым меркам, считалось упущением. Зато раскрываемость заметно улучшилась. Более того, некоторые старые «глухари» тоже стали очевидными: их, как правило, совершали те же лица — просто раньше мы этого не предполагали.

При этом я «не изобрел велосипед» — просто применил принципы математики: соотношение неочевидных дел к очевидным меняется в лучшую сторону, если последних становится больше. При этом принцип работы правоохранительных органов не нарушался: мы действительно выявляли латентную преступность. Неотвратимость наказания никто не отменял. Ведь конечная-то цель — искоренить преступность как явление… Однако вскоре вновь приехал начальник уголовного розыска областного УВД и потребовал объяснений: почему в подведомственном нам городе так резко вырос уровень преступности? Я рассказал ему о своём эксперименте. Идея и план борьбы за раскрываемость — а для нас это всё‑таки было главное — руководителю понравилась. Каманин заставил меня письменно изложить опыт на бумаге. В дальнейшем эта информация, сразу засекреченная, распространялась как передовой метод работы по всей области.

Между тем молодые опера «матерели» — буквально на глазах. Помню, как поначалу они терялись при вербовке агентуры: краснели, запинались, не знали, как подступиться к человеку, чтобы не спугнуть. Один, в будущем хороший опер Сашка Леонтьев, так волновался перед встречей с потенциальным осведомителем, что забыл дома папку с документами — пришлось возвращаться. Я собирал их по вечерам в кабинете, раскладывал схемы, объяснял:

— Главное — не давить. И не сулить золотых гор. Люди чувствуют фальшь за километр. Найди болевую точку: кому‑то деньги нужны, кому‑то — защита, а кто‑то просто хочет «поиграть в Джеймса Бонда».

Постепенно они набили руку. Тот же Сашка через полгода уже виртуозно выстраивал отношения с «источниками»: шутил, запоминал детали из их жизни, ненавязчиво направлял разговор. Однажды он завербовал таксиста, который потом полгода сливал информацию о подозрительных пассажирах с вокзалов.

А как они учились раскрывать дела! Первые задержания напоминали плохо режиссированный спектакль: то наручники забыли, то протокол заполнили с ошибками. Я ходил с ними на обыски, показывал, как искать тайники — «ищи там, где не хочется лазить: под плинтусом, в бачке унитаза, между страницами старых книг». Постепенно выработался свой почерк:

Серёга Филин научился «раскалывать» молчунов за полчаса — он просто садился напротив, смотрел в глаза и тихо говорил: «Ну что, будем время тянуть или по-хорошему?». Володя Колов брал эмпатией: умел выслушать, посочувствовать, и преступники сами начинали изливать душу. Женька Леонов оказался гением слежки: мог часами сидеть в машине с выключенным мотором, сливаясь с пейзажем, и никогда не терял объект.

Мы внедрили еженедельные разборы: каждое утро по средам разбирали 2–3 «глухаря», искали зацепки, спорили до хрипоты. Иногда решение находилось прямо там — в пылу дискуссии. Помню, как Леонов хлопнул себя по лбу: «Да он же на рыбалку ездит каждую субботу! Там, у плотины, наверняка и схрон!». И точно — на следующий день нашли украденные драгоценности в старой канистре под мостом. Вскоре уголовный розыск Кинешмы стал лучшим в области по всем показателям — и оставался таковым, пока я был начальником. А это целых шесть лет. Причём без сокрытия преступлений от регистрации, и каких‑либо махинаций с показателями.

Цифры говорили сами за себя. Но важнее цифр было другое: в городе почувствовали нашу работу. Бабушки на рынках кивали: «Теперь хоть спокойнее стало». Таксисты перестали бояться ночных смен. А однажды мальчишка лет десяти подбежал к одному из моих оперативников и гордо сказал: «Мама говорит, ты ловишь плохих дядек!». Мы не просто выполняли план — мы меняли атмосферу. И когда на областных совещаниях нас ставили в пример, я знал: это не удача, а результат того, что ребята перестали быть «молодыми» — они стали настоящей командой.