Маятник Судьбы

Чуть выше я коснулся темы преступного нюха на деньги. В связи с этим вспомнился курьёзный случай, не связанный с милицейской работой. Шел 1988 год. Мы с женой отправились в отпуск по путёвке от родной Второй фабрики — в южный Геленджик, в санаторий «Красная Талка». На руках у нас имелась некоторая сумма, за сохранность которой мы, естественно, переживали. Я спрятал деньги «так, чтобы никто не нашёл»: часть — в запасные ботинки под кроватью, другую — за крышку радио на стене. Почему не в одно место? А вдруг злоумышленник найдёт один тайник, решит, что забрал всё, и покинет комнату? Тогда на непредвиденные расходы хоть что‑то останется… Вечером отдыхающих собрали в фойе на инструктаж. Администратор предупредил, что иногда случаются кражи из номеров, а за несданные на хранение деньги администрация ответственности не несёт. И привёл примеры: мол, прячут деньги в ботинки или за крышку радио, а потом приходят — а денег нет…Видел бы кто, как я, не дожидаясь конца инструктажа, взлетел на свой этаж, схватил деньги и последовал совету — сдал их в сейф.

Впрочем, немного отвлёкся от основной темы… Вернёмся к домушнику. На моём участке он вскрыл три дома — и, похоже, это стало его роковой ошибкой. Знал бы он, с каким упорным сыщиком связался! Всего преступник совершил около двадцати подобных краж — почерк везде одинаковый. Чтобы понять логику его действий, мне пришлось изучить не только «свои» случаи, но и те, что произошли на других участках. У нашего начальника розыска Гладышева от этого хитреца буквально болела голова — и днём, и ночью. Однажды вор совершил неосторожный поступок: взял брюки коричневого цвета в полоску и надел их на себя, оставив свои на месте преступления. Теперь мы знали размер его одежды, примерный рост и вес, а ещё — имели вещественное доказательство с его запахом. Зацепка для служебной собаки! Тем временем кражи по городу продолжались…

Однажды летним днём я стоял на автобусной остановке «Фабрика № 1». Погода была нежаркая, приятный ветерок обдувал лицо, и я просто наслаждался минутой покоя. Рядом остановился высокий мужчина средних лет, крепкий на вид. Он поставил сумку в стороне от себя и тоже замер в ожидании автобуса. Два взрослых человека, оба спокойны и неагрессивны. Но вот что бросилось в глаза: брюки незнакомца — один в один как те самые, краденые, по описанию потерпевших! Да и саквояж, как правило, ставят в стороне не простые люди, а те, кто в случае чего готов сказать: «А это не мое».

«Может, это и не вор, — подумал я, — но проверить надо. Тем более в свежих делах появились отпечатки пальцев. Потерял осторожность преступничек от безнаказанности…».

Вдали показался автобус, а план задержания всё не складывался. Я сомневался, что смогу доставить его в отдел без драки в людном месте, а нарушать общественный порядок не хотелось. Вдруг я заметил знакомый «горбатый» «Запорожец» — на таком ездил Миша Мухин, который к тому времени перешёл из розыска в приёмник‑распределитель. Я махнул рукой и крикнул в открытое окно машины:

— Помоги!

Автобус подъехал. Незнакомец взял вещмешок и двинулся к дверям. Я подскочил сзади и тихо произнёс:

— Гражданин, пройдемте с нами.

Он сразу всё понял. Бросив сумку, рванул к ближайшему забору, перемахнул его — я за ним, Мухин — наперерез. Но как я ни старался, дистанция не сокращалась. Наконец незнакомец перепрыгнул последний штакетник — и оказался прямо в Мишкиных объятьях. Я подбежал, попытался схватить беглеца за руку, но тот отшвырнул меня, словно мячик. Ну и бугай — видно, не в спортзал, а в кузницу ходил качаться. Собрались зеваки. Подозреваемый, решив сыграть роль потерпевшего, закричал:

— На меня напали, помогите!

Пришлось и мне пустить в ход тяжёлую артиллерию. Я твёрдо произнёс:

— Мы из милиции, задерживаем вора и убийцу.

Кто ж убийцу выручать станет? Ложь во спасение! Зеваки разошлись, потеряв интерес, а ведь могли и отбить «пленника».

Мы кое‑как дотащили беглеца до маленькой машины, затолкали на заднее сиденье и привезли в отдел. Сумку с остановки тоже подобрали — в ней оказался газовый баллон, который он хотел заправить пропаном. Его собственный, не краденый. Казалось бы, зачем страховаться? Но привычка — вторая натура… В дежурной части я снял с подозреваемого отпечатки пальцев и отнёс их экспертам. Затем в своём кабинете попытался «расколоть» его — вполне законными методами. Полагая, что отпечатки его изобличат, он признался в нескольких кражах — но не во всех, а лишь в тех, где, по его мнению, мог наследить. Взяв письменное объяснение, я передал вора следователю для официального допроса, а сам побежал к экспертам.

Они меня осчастливили: по предварительным данным, отпечатки совпадали с шестью нераскрытыми кражами. Самое смешное, что это были совсем не те преступления, в которых домушник успел признаться. В итоге он забрал в места лишения свободы всё, что совершил в нашем городе. Попутно раскрыли ряд преступлений и в соседнем Заволжске.

…И посыпались награды, отличия… Капитана милиции я получил досрочно — месяцев за десять до необходимой выслуги. В родном отделе нас с Мухиным отметили денежной премией, а затем вызвали в областное УВД за «особой» наградой. На крупном совещании оперативного состава генерал Романов, тогдашний глава УВД, сначала рассыпался в похвалах, дождался бурных аплодисментов — и торжественно вручил мне электрогитару.

— Играть‑то умеешь? — прищурившись, спросил он.

Я бойко ответил:

— Научусь, товарищ генерал!

В тот раз слово своё я так и не сдержал. Купил самоучитель, потратил немало часов на попытки извлечь из инструмента хоть что‑то похожее на музыку. Но, как говаривал отец, мне «медведь на ухо наступил» — видимо, ещё при рождении, этого я не помню… Никакого музыкального слуха — даже для игры на барабане.

…«Зато довольно быстро научился защищаться в суде, с участием присяжных заседателей, — подумал я, невольно улыбнувшись. — Особый слух для этого не нужен». Я лежал на жёсткой деревянной «шконке» в холодном карцере. Пытался заснуть. В этот раз получилось не сразу. Почему-то вспомнился вчерашний процесс. Как ко мне подошла Лариса Трофимова — очень известный в Иванове адвокат. Остановившись у моей «клетки», она неожиданно сделала комплимент:

— Такой квалифицированной защиты подсудимого я ещё не встречала.

Подобная оценка дорогого стоит: адвокаты обычно ревниво относятся к своей репутации и редко хвалят кого‑то в этой сфере, предпочитая скромно умалчивать о себе. Я задумался в своей карцерной клетке: а не даёт ли Господь каждому тот талант, который ему необходим в реальной жизни?...

Между тем моё руководство — Б. К. Гладышев и В. А. Бурлаков — решило, что в районе Второй фабрики преступность уже настолько искоренена, что моё присутствие там больше не требуется. «Отцы‑командиры» задумали перевести меня на более ответственный участок — в микрорайон «Центр». По их словам, я как опытный оперативник просто обязан был улучшить показатели раскрываемости неочевидных правонарушений. Это случилось в 1983 году. Я почти не сопротивлялся. В‑первых, хотелось проверить себя в городских условиях: район Второй фабрики, как ни крути, напоминал деревню. Во‑вторых, я понимал: мой отказ всё равно не примут. За меня уже всё решили.

Огромный неблагополучный район «Центр» включал не только центральную часть города, но и обширные прилегающие территории: район ДХЗ и немаленький микрорайон завода «Электроконтакт». Чтобы изучить весь криминальный и около криминальный контингент, влияющий на статистику преступности, предстояло немало поработать. К тому же имидж «хорошего сыщика» ко многому обязывал. Обо мне время от времени упоминали в областных и местных газетах — и всегда в положительном ключе.

…Я невольно улыбнулся, размышляя о былой славе… Нынешняя «слава», стараниями областных СМИ, приобрела явно отрицательный оттенок. Не зря говорят, что журналисты и представительницы древнейшей профессии во многом схожи. Хоть бы один из этих писак пришёл, выслушал другую сторону — меня и моих друзей, — прежде чем публиковать откровенные гадости со слов милицейских начальников. Но куда там! Им нужна сенсация: бывший начальник уголовного розыска — и вдруг в тюрьме. Одна кинешемская журналистка, Жанна Юрская, после нашего освобождения нашла в себе силы извиниться и опубликовать опровержение к своим прежним статьям. Правда, это случилось лишь после того, как я пригласил её на чашечку кофе и предъявил оправдательный приговор. А писали многие — очерняли силой пера и слова. Впрочем, за окном уже стемнело. Пора было приступить к вечерним молитвам и постараться простить всех «очернителей»…

Однажды, весной 1983 года, поздно вечером три молоденькие продавщицы из магазина № 45, что стоял неподалёку от отдела милиции, решили пройтись пешком — развеяться, поболтать по дороге домой. Все они жили в районе АЗЛК и шли по улице Правды — широкой, хорошо освещённой уличными фонарями. За разговором девушки не обращали внимания на шум проезжающих машин… А сзади, на довольно большой скорости, мчался «Москвич‑412». Водителя что‑то отвлекло — и он зацепил одну из девушек, проволок её по асфальту около восьмидесяти метров. Увидев в зеркале заднего вида неподвижное тело, он скрылся с места преступления. Медики «Скорой помощи» спасти потерпевшую не успели. К их приезду она уже скончалась.

Свидетельницы — подруги погибшей — в шоковом состоянии не запомнили ни номера, ни даже марки машины. Только цвет: серый. Вокруг происшествия поднялся закономерный шум — и в местных СМИ, и среди горожан. Раскрытие дела взяли на контроль и в Ивановском УВД, и в кинешемском горкоме партии. А это уже серьезно. Меня вызвал к себе заместитель начальника городского отдела по оперативной работе Василий Андреевич Бурлаков. В молодости он сам был оперативником — и, по словам коллег, очень хорошим. Долгое время исполнял обязанности начальника уголовного розыска, знал о борьбе с преступностью всё, что только можно.

Бурлаков никогда не повышал голоса на подчинённых. Напротив: когда ему что‑то не нравилось, он начинал говорить тише, почти шёпотом. В отделе все знали: если Василий Андреевич заговорил глухим голосом — лучше не спорить и постараться уйти «с глаз долой». При этом его уважали все без исключения — и, надо признать, заслуженно. Он предложил мне возглавить группу по раскрытию резонансного преступления. Я только что перешёл на новый участок — «Центр», где накопилось немало нераскрытых дел. Нужно было приобретать агентуру, изучать район, людей… Я поделился своими колебаниями с уважаемым начальником.

Зам. начальника милиции заметно снизил громкость голоса:

— Ты, наверное, меня не понял. Это не просьба, а приказ. Возьми в группу столько сотрудников, сколько считаешь нужным, и кого считаешь нужным. Но преступника найди!

Я все еще попытался возразить: улица Правды — не мой участок, там свои оперативники отвечают за обстановку. Почти шёпотом заместитель начальника милиции произнёс:

— Через час доложишь мне, кто тебе нужен в группу. Придёшь с предварительным планом по раскрытию дела. Всё, можешь идти.

Спорить дальше было бессмысленно. Я знал: никто и никогда не заходил так далеко в беседе с Василием Андреевичем. Никто даже представить не мог, что в подобном случае может произойти.

Подумав, я набросал план раскрытия уголовного дела, выбрал в помощь трёх оперативников с разных участков и трёх участковых инспекторов. Сразу же явился к Бурлакову. Он пригласил всех указанных мной сотрудников к себе в кабинет и объявил, что они поступают в моё полное распоряжение на время работы по делу. Ребята не пришли в восторг, но возражать никто не осмелился.

И началась упорная работа моей оперативной группы. Опросили жителей района улицы Правды, делая упор на молодёжь, которая могла гулять там вечером. Результат — нулевой. По всем автосервисам провели тщательные проверки: искали следы ремонта машины, которая нас интересовала. Ремонтники знали о происшествии — оно обсуждалось на каждом углу, — и с радостью бы помогли, да нечем.

Без особой надежды я дал объявление в местные газеты с просьбой к возможным свидетелям поделиться любой информацией. И это неожиданно сработало. Чета Петровых в день ДТП шла из гаражного кооператива рядом с заводом «Автоагрегат». Вдруг впереди они заметили серый «Москвич‑412», направлявшийся, очевидно, в тот же кооператив. При их приближении машина остановилась, из салона выскочили мужчина и женщина — и явно старались закрыть регистрационные номера своими телами. Это уже не ниточка — канат, стопроцентная зацепка. Мы нашли план гаражного кооператива с данными всех владельцев боксов — всего их оказалось сто девяносто девять. Я распределил подчинённых на проверку каждого. В одном из гаражей должен был стоять слегка повреждённый серый «Москвич».

Оперативники порой обнаруживали любопытное. Например, один зашёл в бокс — а там гора запчастей от «Москвича». Разбираясь, выявлял ещё одно латентное преступление — хищение с завода «Автоагрегат». Но главная задача была другой, поэтому воришкам предлагали помочь в розыске нужного нам седана. В противном случае — отвечать по закону. Забегая вперёд, скажу: иногда такие «внеплановые» агенты оказывались настолько полезными, что сотрудничество с ними продолжалось годами. Мы искали злополучный «Москвич» без выходных — даже майские праздники ушли на поиски. Наконец, осталось проверить около десятка гаражей и их владельцев. В этот момент из областного УВД приехала группа оперативников во главе с Валерием Пироговым — мы были знакомы, он и раньше помогал в Кинешме.

В принципе нашей работе они не мешали, и вскоре непроверенным остался всего один бокс и его владелец, которого никак не могли найти. По изначальному списку его разработку я поручал Николаю Рогозину, оперуполномоченному кинешемского розыска. Все члены группы, включая Николая, убеждали меня прекратить проверку этой версии — мол, не может быть, чтобы в последнем гараже оказалось то, что мы так долго искали. По теории вероятности — процент нулевой. Я упёрся:

— Нет, будем использовать даже последний шанс.

Рогозину безапелляционно приказал:

— Хоть спи возле его квартиры, но найди, доставь ко мне этого гражданина, осмотри его машину на предмет повреждений.

Наконец, Николай позвонил:

— Нашёл. Это главный механик молокозавода. Он уже признался в наезде на улице Правды. Машина имеет характерные повреждения, на бампере — следы красной жидкости, похожей на кровь.

Вот он — момент истины, ради которого мы больше двух недель трудились с утра до вечера! Когда преступника привезли в отдел, представители областного УВД буквально вырвали его из рук Николая и стали допрашивать сами. Это обычная их «методика помощи»: потом доложить руководству — «мы его раскололи, мы главные в раскрытии резонансного преступления. И если бы не мы…».

Выяснилось, что в тот вечер в машине ехала вся семья: за рулём — хозяин, рядом — жена, сзади — дочь‑подросток Лена. После ДТП девочка сильно переживала. В школе дети обсуждали происшествие, возмущались, что виновники скрылись и не оказали помощи. Лена просила отца пойти в милицию и признаться. Тот всё не решался — понимал, что впереди тюрьма и приличный срок. Но от судьбы не уйдёшь… Из УВД пришёл приказ о поощрении нескольких сотрудников за раскрытие неочевидного правонарушения. Надо ли говорить, что в первых строках красовались фамилии четверых «помощников» из областного УВД, а в конце списка — я и Николай Рогозин? И всё. Больше никого.

Правда, возмущённое такой несправедливостью руководство нашего отдела издало свой приказ — и премировало всех членов моей опергруппы.

…Снова невольно улыбнулся в душе, подумав: «А в уголовном деле, по которому я так „весело провожу время“ в подвале изолятора, на первое место претендовать никто не будет — его явно приготовили персонально для меня…». Загремели запоры — сотрудники СИЗО приглашают на часовую прогулку. В моём случае это одно из немногих удовольствий: подышать свежим воздухом, полюбоваться небом через решётку, немного потренироваться, если будут силы, или просто походить неспешно по кругу, поразмышлять о несправедливостях и превратностях судьбы…

Довольно часто приходилось работать по убийствам — и редко они оставались нераскрытыми, словно кто‑то свыше направлял наш поиск в нужном русле. Может, душа убиенного жаждала мести? Или Сам Господь нашими руками хотел покарать душегубов? За шесть лет во главе розыска «тёмным» осталось всего одно такое дело — для нашего волжского города показатель весьма недурной. Об этом сложном случае расскажу позже: он связан с моим будущим переходом из уголовного розыска в ОБХСС. Кстати, для сравнения: мой преемник в первый год работы допустил три нераскрытых убийства…

Следующий памятный случай произошёл в 1983 году. Я тогда был старшим оперуполномоченным по району «Центр» и нёс суточное дежурство при дежурной части. Ответственный по отделу направил меня проверить какой‑то телефонный вызов из района «Электроконтакта» — совершенно рядовой, даже не помню, по какому поводу. Возвращаясь в отдел, наш милицейский «Уазик» проезжал мимо проходной завода. Вдруг незнакомый мужчина махнул рукой, пытаясь нас остановить. Проходная освещалась хорошо — не заметить человека даже ночью было невозможно. Он выглядел вполне прилично: плащ не застёгнут, под ним — костюм и галстук, одет по погоде. Время — около одиннадцати вечера. На улице — «золотая осень», уже прохладно.

Мы притормозили.

— Что вы хотите от нас? — спросил я.

— Я инженер, приехал на завод «Электроконтакт» в командировку, — вежливо ответил он. — И вот не знаю, как проехать к гостинице, название которой, к тому же, забыл.

— Вы помните, где она находится? — уточнил я.

Командировочный задумался:

— Да, на берегу Волги.

— Так, наверное, это «Центральная». Мы едем в отдел — можем вас подвезти, — предложил я с улыбкой.

Мужчина сел в машину, и нас сразу окутал аромат хорошего коньяка. Почувствовав нашу реакцию, он поспешил оправдаться:

— Да мы с главным инженером после работы выпили немного у него в кабинете…

Через пятнадцать минут «Уазик» подъехал прямо к гостинице «Центральная». Инженер, пробормотав дежурное «спасибо», вышел — и тут же растерянно огляделся: это оказалась не та гостиница. Мы же, довольные тем, что помогли человеку, с чувством выполненного долга направились в родной отдел милиции.

У самого входа стояли два молодых дагестанца и о чём‑то горячо спорили.

— Гости с Кавказа, городской отдел — не то место, где можно ругаться, — строго сказал я. — Найдите другое место для выяснения отношений.

Видя перед собой капитана милиции, они извинились и направились как раз в сторону, где мы высадили командировочного. Я доложил дежурному офицеру о поездке и ушёл в кабинет. Пока заявок не поступало, дремал прямо на стульях, соорудив из них подобие кровати и укутавшись в милицейскую шинель.

Разбудил звонок:

— Срочно на выезд. Труп.

Дежурные в таких ситуациях всегда лаконичны: ни слова лишнего, только суть.

Ехать пришлось недалеко. Возле гостиницы «Центральная» лежал мужчина лет сорока — сорока пяти, без признаков жизни. На теле — несколько ножевых ран, следы крови. Время — около двух ночи. Я попросил дежурного по рации прислать оперативную группу в полном составе. Машина уехала, я остался один на один с трупом. Обыскал карманы в надежде найти документы — пусто. Приглядевшись внимательнее, неожиданно узнал инженера, которого мы «так удачно» подвезли. Брюки у него оказались полуспущены, задняя часть тела оголена. У меня появилось мерзкое предположение о причине убийства — и, увы, оно подтвердилось…

Вскоре приехала оперативно‑следственная группа. В неё входил даже прокурор города Мерзолин — человек, никогда не скрывавший своей неприязни к милиции. Кроме него — дежурный следователь прокуратуры Николай Горшков, заместитель начальника кинешемской милиции Бурлаков и оперативник Игорь Веселов. С последним мы вместе «обслуживали» этот участок. Игорь был куда опытнее: дольше работал и в розыске, и в группе микрорайона «Центр». В то время на центральном рынке становилось всё больше «лиц кавказской национальности», и мы полагали, что подобные преступления совершались именно ими. Сейчас, когда у меня немало друзей с Кавказа, я так плохо о них уже не думаю. Просто первыми иммигрируют, как правило, не лучшие представители своего народа.

Возле трупа образовалось стихийное межведомственное совещание. Игорь Веселов предположил:

— Знаю квартиру неподалёку, там живут дагестанцы. Может, они имеют отношение к убийству?

Других версий не имелось, и вся группа направилась по указанному адресу. Дверь оказалась не заперта. На полу спали четверо с характерным «кавказским загаром», ещё двое почивали на кроватях. На стульях висели их пиджаки и куртки. Я подумал, что гостям уступили лучшие места, и на глазах прокурора залез в карман куртки, висевшей рядом с кроватью. Достал… паспорт потерпевшего со следами крови! Передал его Бурлакову и проверил другую одежду. Кто‑то из спящих на полу проснулся и молча уставился на нас. Василий Андреевич сделал ему знак молчать. Те, кто лежал на кроватях, никак не реагировали — мирно спали.

Из куртки, которую я снял со стула, выпал нож типа финки и воткнулся лезвием в деревянный пол, издав характерный звук. Его обладатель мгновенно проснулся. Он попытался схватить финку первым, но я его опередил. Нож передал Бурлакову, выхватил пистолет Макарова, передёрнул затвор и направил в голову предполагаемого убийцы:

— Дёрнешься — убью!

Обоих дагестанцев в наручниках повели к милицейской машине. Я их узнал — те самые, что спорили у отдела. Сколько совпадений в один вечер привели к трагедии… Командировочный оказался прописан в гостинице «Кинешма», напротив здания милиции. Если бы мы привезли его туда, он остался бы жив. Впрочем, могли и вовсе не подвозить — милицейская машина не такси…

Меры предосторожности оказались не напрасными: задержанный оказался мастером спорта СССР по борьбе, второй — мастером спорта по боксу. В отделе, подводя борца к камере, я держал оружие в руке. Он попросил снять наручники — требование вполне правомерное. Но при этом угрожал разорвать «браслеты», если я не выполню просьбу. Мне захотелось доказать, что это невозможно. Однако ошибся: дагестанец разорвал наручники, как верёвку. Пистолет, направленный в его голову, мгновенно охладил пыл строптивого борца — он вошёл в камеру с остатками наручников на руках. Да, иногда встречаются силачи…

Допрашивать убийц простым операм не позволили. Этим занимались наши руководители — Бурлаков и Гладышев. Боксёр быстро признал вину: его друг хотел изнасиловать убитого, тот сопротивлялся — и борец в гневе его зарезал. Извращенец же не только не признавался, но и грубо оскорблял начальников. Бурлаков нашёл меня и попросил, как он выразился, «немного проучить любителя мужского тела». Василий Андреевич знал о моей физической форме и о принципах не применять рукоприкладство на допросах. Но обратился именно ко мне. Что делать? Немного поборовшись с принципами, я согласился — с условием обеспечить отдельный кабинет и отсутствие свидетелей.

Так я впервые стал хозяином, правда, временным апартаментов начальника уголовного розыска. Конвой привёл борца. Я не разрешил конвоирам остаться и попросил выйти в коридор. На преступнике красовались новые наручники, руки закованы спереди. Он спокойно сидел напротив меня. Я демонстративно запер кабинет и сказал, что буду учить его хорошим манерам. Попросил встать. Он выполнил, но легко отбил серию моих ударов в живот и приподнял меня над полом за ремень. Во мне тогда было не меньше девяноста пяти килограмм…

— Ещё один удар, — сказал он, — и я сделаю тебе «огнетушитель».

Я не занимался борьбой и сленга не знал, но сразу понял: это когда головой в пол, а ноги кверху. Такая перспектива не радовала, и я миролюбиво попросил отпустить меня «на землю». Он выполнил.

После «душевной беседы» я предложил пригласить начальство, чтобы борец извинился. Тот согласился. При этом сделал это церемонно, как принято у культурных людей. Руководители остались довольны. Однако оба были убеждены, что я добился «культуры» обращения сильным ударом. Разочаровывать их я, естественно, не стал. А вот признаваться в злодеянии убийца не спешил. И вновь от моего начальника последовало деликатное поручение. Мол, прокатись до кинешемского СИЗО и договорись с местными операми о помещении его в «хату», где бы «поправили» его ориентацию. Оперативники знали меня, просьбу обещали выполнить без условий.

Дней через десять коллеги из следственного изолятора позвонили и попросили срочно их навестить. Я доложил Гладышеву, и тот сразу же отправил меня за новостями. Оказалось, восемь сокамерников пытались вместе унизить дагестанца, но… оказались «опущенными» мощным борцом. Он использовал их каждый день по одному, как в гареме, а они молчали из страха позора. В итоге избежать огласки не удалось. Со слов оперативников, такого в учреждении ещё не было. Может быть, с борцом разобрались на «зоне» по тюремным понятиям, однако мне это неизвестно. В заключение криминальной истории скажу: убийцы получили по десять лет лишения свободы. По сегодняшним меркам не так уж и много…