Маятник Судьбы

Глава 7. Наша служба и опасна и трудна

Наверное, неслучайно это болезненное чувство справедливости, взращённое во мне родителями с малолетства, влекло меня на работу в милицию. Я свято верил: там служат только честные, справедливые, «правильные» люди. Во многом этот идеализм питали книги да фильмы о советских правоохранителях — особенно «Золотая мина». Как же красиво там всё выглядело: сотрудник уголовного розыска (Олег Янковский) на берегу Чёрного моря, под приятную музыку, берёт опасного преступника (Олег Даль)… В тот момент мы жили в Иванове, у моих родителей, экранная картинка казалась абсолютной правдой бытия. И…она резко изменила мою жизнь.

На следующий день после просмотра я отправился к начальнику милиции Фрунзенского отдела областного центра — Михаилу Николаевичу Солдатенкову — проситься в уголовный розыск. Он выслушал мои пылкие рассуждения о справедливости и верховенстве закона, а когда я выдохся, спокойно назначил месячную стажировку под началом опытных оперативников. Видимо, хотел, чтобы его «матёрые волки» пригляделись ко мне, проверили в деле. Ради этого пришлось даже отпуск взять на конструкторском бюро. Месяц пролетел в ночных засадах и хлопотах, но вакансии так и не появилось. «Пока пусто», — сухо сообщили мне. Я не сдался и стал ждать. Однако судьба любит иронию.

Переехав в Кинешму и отработав девять месяцев на Второй фабрике, я снова отправился на приём к начальнику милиции — теперь уже кинешемскому. Вошёл в кабинет — и замер: за столом сидел тот же Солдатенков! Его перевели на службу в этот прекрасный волжский город. Он узнал меня, усмехнулся и, видимо, оценил моё упрямство. И вот 22 апреля 1980 года приказом начальника ГОВД я стал сотрудником легендарного УГРО. «Сбылась мечта идиота», — мысленно процитировал я Остапа Бендера из «Золотого телёнка». Меня определили в кабинет на четверых — в обиходе его быстро окрестили «оперской». Старшим там был Миша Мухин — крутой опер. О таких говорят: «сам чёрт не брат». Нам поручено обслуживать рабочие районы: территории Второй и Первой фабрик, а также «Красной Ветки». Обстановка там была непростая: милицию по старой привычке не слишком жаловали, помощи ждать не приходилось. А нетрезвые местные жители и вовсе могли накинуться на патрульных милиционеров. Даже на тех, кто в форме.

…О правильности решения идти работать в уголовный розыск, даже тщательно взвесив все аргументы, сидя в следственном изоляторе, я так и не смог сделать однозначный вывод. В‑первых, из скромного парня из рабочей семьи — того, что иной раз мог прихвастнуть, — получился довольно самоуверенный, если не наглый, оперативник. Во‑вторых, я узнал о жизни такое, чего никогда бы не пожелал узнать. В‑третьих, приходилось общаться с людьми, которых лучше обходить за километр, — включая кое‑кого из новых коллег. В‑четвёртых, именно тогда я приучился к алкоголю. В‑пятых, разочарования в милиции — уже после увольнения — я не пожелал бы никому.

Зато работа оказалась по‑настоящему интересной: ты будто держал в руках меч Закона, ощущал за спиной мощь государства и верил, что можешь одолеть зло. Правда, мои представления о зле, его корнях и способах борьбы с ним со временем сильно изменились. Долгие размышления, чтение, горький опыт — всё это приводило к выводам, далёким от юношеских идеалов. Жизнь оказалась куда сложнее и запутаннее, чем в кино. Хорошо запомнилось моё первое суточное дежурство с Мишей Мухиным — моим наставником. В районе его знали и побаивались: он умел постоять за себя, а здесь это ценили. Первый вызов поступил быстро: нетрезвый мужчина настойчиво ломился в дверь к соседке по квартире, нарушая её покой. Хозяйка, бойкая и разбитная женщина, знала многих милиционеров — и уж конечно Михаила. Мухин вполголоса, с усталой усмешкой, «просветил» меня: мол, как представитель власти я могу вломиться в любую квартиру, «воспитать» нарушителей и даже упрятать кого‑нибудь за решётку. «Инструктаж» вышел на славу.

Мы поднялись на четвёртый этаж. На лестничной площадке стоял здоровенный рыжий мужик, пьяный в дым. Литым резиновым сапогом он методично бил в дверь, чьей‑то квартиры. Увидев Мухина, сразу сник и пообещал убраться к себе — его жильё было как раз напротив. Мы спустились к машине и уже устроились на сиденьях, как ожила рация: та же гражданка снова звонила и жаловалась на соседа. Мухину лень подниматься второй раз, и он бросил мне небрежно:

— Иди, дай ему в морду. Чисто в воспитательных целях.

Я понял буквально и побрёл наверх — один, в гражданской одежде: форму мне ещё не выдали.

Рыжий, видимо, не запомнил меня и вместо двери попытался задеть ногой уже меня. Я увернулся и с ходу всадил ему правый крюк. Дебошир жёстко приземлился у своей двери. Тут выскочил его отец и заорал:

— Сына убивают!

Я опешил. Напор схлынул мгновенно, и желание добивать исчезло само собой.

Через два дня я сидел в кабинете заместителя прокурора города Кинешмы Черноглазова. Он сильно заикался, и его слова звучали так:

— Если ты та… так начинаешь, то к мо… моей пенсии у… уже из тю… тюрьмы освободишься!

Надо же — как в воду глядел! И ведь сбылось его гневно‑шутливое пророчество…, правда, много лет спустя.

…В очередной раз улыбнулся своим воспоминаниям. Да, пророчество почти сбылось: сейчас я лежал на жёстких нарах — без матраца, без малейших признаков уюта, — и от былой милицейской жизни у меня остались лишь блокнот да ручка. Ну и память, конечно… Двенадцать с лишним лет в органах — не шутка. Черноглазов, кстати, умер задолго до моего увольнения. А ведь мужик был неплохой, с острым чувством юмора. Много позже того случая я снова не сдержался — приложился к кому‑то на улице. За дело, разумеется, но последствия оказались серьёзными: то ли зубы сломал, то ли челюсть. Черноглазов тогда сказал заместителю начальника по оперативной работе Василию Андреевичу Бурлакову:

— В этот раз минимум ящик водки может загладить вину твоего подчинённого.

И пришлось моему руководителю раскошеливаться на «эту проклятую водку» из своего кармана. Правда, пили они её вдвоём с прокурорским работником. Надеюсь, и за моё здоровье тоже…

Мне достался район Второй фабрики — тот самый, где я живу с тех пор, и по сей день. Текстильное предприятие и прилепившийся к нему жилой сектор: рубленые одноэтажные дома да редкие пятиэтажки, построенные на средства мануфактуры. Здесь всё дышало текстилем. Воздух пропитался терпким запахом сырой пряжи и машинного масла — он оседал на одежде, волосах, коже. Жизнь микрорайона вращалась вокруг мануфактуры, как стрелка вокруг циферблата: сменами, гудками, ритмом станков определялись будни и праздники местных жителей. Мои обязанности на бумаге звучали до смешного просто: раскрывать преступления, устанавливать виновных, собирать доказательства. Но за этой обманчивой простотой скрывалась целая вселенная со своими законами. Я должен был знать всех, кто не желал жить по закону, — а для этого обзавестись агентурной сетью. Теми самыми «стукачами», как их именовал народ.

Поначалу я лишь смутно представлял, как это устроено. Постепенно передо мной открывалась механика сыска: в полутёмных подворотнях, за кружкой чая или на случайных прогулках «источники» сообщали о готовящихся делах, о людях, замешанных в тёмных историях. Многие из них сами были преступниками — с ними заключался негласный договор: прошлое прощалось, а взамен ты должен «работать» на оперативников. Я был новичком — ни одного агента в активе. Лишь неопытность да смутное понимание того, что предстоит научиться вербовать помощников, устраивать конспиративные рандеву и разбираться, где правда, а где ложь. Я наблюдал за старшими товарищами, впитывая науку сыска, словно губка.

Деньги на агентурную работу распределял начальник УГРО. Операм оставалось подчиняться правилам этой странной игры: израсходовать положенную сумму любой ценой — иначе финансирование урезали. Однажды на оперативке, в тесном кабинете шефа, Борис Константинович Гладышев — человек, преданный делу до мозга костей, — с привычной невозмутимостью раздавал рубли оперативникам. Кто‑то просил шестьдесят, кто‑то — пятьдесят. Получали без лишних вопросов. Я сидел и терялся в догадках: что за премии, почему мне не предлагают? Зарплата тогда составляла около ста рублей — едва сводил концы с концами. Когда все закончили просить, начальник обвёл взглядом комнату:

— Может, ещё кому надо?

Не выдержав, я выпалил:

— Товарищ майор, а можно и мне рублей тридцать? Зарплата уж очень маленькая…

(На фабрике, к слову, я получал сто семьдесят — но это уже совсем другая история.)

Кабинет взорвался хохотом. Смех, казалось, докатился до соседних улиц. Я сидел, красный от стыда, не понимая, что же такого смешного сказал. Когда мне, наконец, объяснили, на что полагалось тратить эти деньги, стало ещё обиднее.

Но время шло. Я научился вербовать агентуру не хуже опытных сыщиков. Шестидесяти рублей в месяц катастрофически не хватало — а некоторые оперативники, к моему недоумению, умудрялись прибирать часть денег к рукам. Как только они решались на такое? Я же горжусь тем, что ни разу не присвоил, ни рубля. Мои принципы остались незыблемы — даже перед лицом искушения.

…Примерно так же, в полном смущении, обиде и недопонимании, чувствовали себя наши вновь прибывшие сокамерники, когда у них возникал очередной тюремный конфуз перед опытными «сидельцами» и сотрудниками изолятора. О тюремных розыгрышах поведаю чуть позже: без лишней скромности скажу, я на них был искусен до крайности и весьма изобретателен. Все эти шутки строились на обычной людской психологии — вреда физического не приносили, зато однообразную жизнь в изоляторе немного скрашивали. Правда, порой встречались такие находчивые сидельцы, да с хорошим чувством юмора, что любой прикол обращали в свою пользу…

На вверенном мне участке стоял винный магазин под номером сто сорок пять — одноэтажное каменное здание на улице Соревнования, в одном ряду с жилыми домами. У него было два входа. Каждый в разные отделы: продовольственный и винный. В тёплое время года у входа в винный отдел всегда толпились нетрезвые люди. Постоянно происходили драки с поножовщиной, порой со смертельным исходом: кто‑то без очереди полез, кто‑то, не подумав, бросил хамское слово в адрес весьма обидчивого гражданина. В общем, причины для конфликта порой возникали самые нелепые.

Где‑то в мае 1980 года именно здесь произошло умышленное убийство. Неустановленное лицо ударило жертву ножом на глазах у нескольких свидетелей среди бела дня. Причиной послужил внезапно возникший спор на почве неприязненных отношений — так обычно пишут в милицейских протоколах. Потерпевший умер до приезда «Скорой помощи». К несчастью для меня, все очевидцы конфликта оказались ранее судимыми. Милицию они, естественно, не любили, а «стукачей» — тем более. К этой категории такие люди причисляли даже тех, кто просто рассказал правду о случившемся сотрудникам правоохранительных органов.

Для раскрытия убийства из УВД города Иваново направили старшего оперуполномоченного уголовного розыска Юрия Дмитриевича Бушуева. Весьма колоритная личность. Внешне он сильно напоминал Эркюля Пуаро — всемирно известного сыщика, литературного героя произведений Агаты Кристи: невысокий, с маленькими усиками под носом, очень умный, отличный аналитик и мастер делать правильные выводы из хаоса информации. У приезжего опера был пронзительно ироничный взгляд, уравновешенный характер и спокойная речь.

Мы с Мухиным оказались приданы ему в помощь руководством отдела. В наши обязанности входило привозить подозреваемых в отдел — тех, кого наметил Бушуев, — и предварительно опрашивать их. На деле всё выглядело так: мы с Михаилом задерживали очевидца, привозили его в наш кабинет, а старший опер просил всех выйти в коридор, включая меня. Но я успевал заметить, как он засучивает рукава рубашки… Потом из кабинета долго слышались глухие удары и крики подозреваемого. Когда я заходил, тот обычно уже писал явку с повинной — и утверждал, что именно он и есть убийца, а остальные просто стояли рядом.

Хотелось бы чётко обозначить своё отношение к рукоприкладству в кабинетах дознавателей: оно однозначно отрицательное. И это не «рисовка» с моей стороны. Забегая вперёд, отмечу, что, став начальником уголовного розыска, я безжалостно выгонял всякого, кто пытался раскрывать преступления таким способом. «Жертвой» моей принципиальности стал даже близкий друг — неплохой сыщик Женя Малиновский. Однажды, зайдя к нему в кабинет, я увидел человека на полу, которого Евгений ударил ногой. Я сразу отобрал у него удостоверение и отнёс его вместе с рапортом начальнику милиции. Оперативника уволили из органов внутренних дел в течение недели. Многие сыщики меня словесно осуждали за подобную принципиальность…

Однако вернёмся, как говорится, к «нашим баранам»… После того как подозреваемый писал явку с повинной, Мухин вёл его к Бушуеву. Тот повторно проводил опрос, а если находил основания, отправлял человека в изолятор временного содержания (ИВС). При этом он, разумеется, заранее получал у следователя прокуратуры постановление о задержании на 72 часа в качестве подозреваемого. В фильмах обычно показывают, будто следователи лично раскрывают дела, а оперативники беспрекословно выполняют их указания. Но это, мягко говоря, неправда. Следователь редко проявляет активность по «тёмному делу» — пока сыщик не приведёт к нему преступника, уже успевшего признаться во всём. Вот тогда наступает его работа: юридически грамотно оформить то, что уже проделано оперативником.

Вот до чего довела наша с Мухиным активность: в камере по подозрению в убийстве уже сидели трое. Всех «расколол» лично Михаил — и, увы, не без применения физических мер воздействия. При этом каждый из них утверждал, будто нож был в его руках, и именно он — настоящий убийца. Оценив эту странную ситуацию, в наш кабинет вошёл озадаченный Бушуев и с привычной интонацией задал извечный вопрос:

— Ну и что будем делать?

Именно в этот момент я отчётливо понял: опыт работы моего старшего товарища далеко не лучший и уж тем более небезгрешный. Так делать нельзя — ни при каких обстоятельствах. Тем не менее, Юрий Дмитриевич всё‑таки вычислил настоящего убийцу среди троих подозреваемых. Тот показал, где бросил окровавленный нож — на котором, к тому же, оказались отпечатки его пальцев.

…Невольно я стал «примерять» этот метод выколачивания показаний на себя и своих «подельников». А если бы к нам применяли подобные недопустимые методы дознания и следствия? Все ли выдержали бы? Не наговорили бы друг на друга откровенную ложь — такую же, что уже фигурировала в обвинениях каждого? Смогли бы мы выстроить хоть какую‑то защиту, гарантированную Конституцией и другими законами? Как всё‑таки хорошо, что я сам никогда в своей работе не шёл на такие нарушения — и нас не били на допросах. От осознания этого факта на душе стало спокойнее. По большому счёту, даже в карцере отношение со стороны сотрудников оставалось нейтрально‑вежливым. Вот и сейчас со скрипом открылась тяжёлая дверь, и сотрудник изолятора спросил:

— На прогулку идёте?

Нисколько не затягивая с ответом, я отозвался:

— Да, да, конечно.

Прямо тюремная идиллия…

…Буквально вскоре после описанных событий на вверенном участке произошла квартирная кража. Надо заметить, так называемые неочевидные преступления совершались почти каждые три дня. Если по горячим следам их не удавалось раскрыть, они откладывались до лучших времён или до поступления какой‑то конкретной информации от агентуры. Конечно, тяжкие преступления — убийства, изнасилования, разбои — всегда в приоритете. Их раскрытием приходилось заниматься несмотря ни на какую занятость, обычно в составе целой оперативной группы.

Однако вернусь к описанию хищения личного имущества. Неустановленный преступник залез в частный дом на улице Энергетической. Улочка, в принципе, тихая: состоит из одноэтажных рубленых домов в два ряда. По ней ходят куры и гуси, пощипывая траву и издавая характерные звуки; иногда, где‑то залает заскучавшая на цепи дворняга. Редкий раз по улице пройдёт прохожий или проедет машина — в общем, место тихое, сонное. О способе проникновения «домушник» особо не заботился: фомкой сломал навесной замок среди бела дня и оказался внутри. Украл всё, что смог унести, — в основном одежду, в том числе ярко‑малиновый пиджак. Миллионов тогда у людей в матрацах не имелось: все жили ровно бедно. Да и время «малиновых пиджаков» ещё не наступило — такие вещи встречались крайне редко.

Осмотр места происшествия почти ничего не дал, кроме нечёткого отпечатка обуви. Как меня учил старший оперуполномоченный Мухин, розыск я начал с подворного обхода: опрашивал жителей домов, расположенных рядом с хатой потерпевших. В первые два дня полезной информации получить не удалось, и я расширял круг поиска, отходя всё дальше от места преступления. Негласных помощников‑агентов у меня не имелось — приходилось рассчитывать только на своё упорство и… везение. И вдруг оно не подвело: один из жителей, живший примерно в километре от места кражи, рассказал, что к нему в интересующее меня время заходил незнакомый мужчина и предлагал купить малиновый пиджак. Свидетель от покупки отказался, но приметы неизвестного «продавца» дал достаточно подробные: невысокий, коренастый гражданин средних лет, лысоватый, с тюремными наколками на руках. Фоторобот тогда мы делать ещё не умели, но информация для размышления имелась неплохая. «По‑видимому, злоумышленник ранее судим, уже отсидевший срок за подобное преступление, — размышлял я по дороге в родной отдел милиции. — Да и проживает, скорее всего, неподалёку». Этот вывод я сделал, несмотря на знакомое с детства утверждение: «Даже хорёк не ворует, где живёт».

Вскоре нашёл ещё несколько человек, которым незнакомец предлагал купить костюм, и даже того, кто в конце концов приобрёл злополучный пиджак. Обидно, наверное, покупателю в подобной ситуации: при двух понятых у него изымают вещь, за которую он заплатил оговоренную сумму. Ведь денег, потраченных на приобретение заветного лапсердака, никто не вернёт… Оперативные работники в нашем общем кабинете по своей инициативе вели фотоальбом тех, кто попадал в поле их зрения. Фотографий в нём накопилось достаточно много. Я пригласил всех свидетелей к себе в кабинет и показал им снимки без суеты и спешки. Особо опасного рецидивиста Горелова узнали почти все приглашённые.

Радостный, я поспешил в кабинет к следователю Абдулову — очень опытному работнику с хорошим чувством юмора, который расследовал это дело. И… получил выговор за не процессуальное опознание. Получается, какой‑то замкнутый круг: чтобы найти преступника, вынужден показать очевидцам фотографии подозреваемых лиц. Но, сделав это, нельзя проводить официальное опознание — формально оно уже, якобы, произведено. Но… незаконно. Тем не менее, я нашёл Горелова, привёз в свой кабинет и попытался склонить к признанию — «расколоть», на сленге оперативников. Только без физического воздействия, а путём убеждения.

Он спросил меня:

— Ты сколько времени работаешь в сыске?

Видно, почувствовал мой «непрофессионализм» — вежливое обращение, отсутствие угроз и рукоприкладства. А когда узнал, что я работаю опером всего пару месяцев, как‑то даже обиделся, заявив, что на зоне над ним будут смеяться: ведь изобличил его, опытного вора, совсем «зелёный» оперативник. Пришлось буквально просить Абдулова продолжить беседу с Гореловым. Тот согласился, а через час позвонил и обрадовал: вор признался в краже. Как бы то ни было, на меня начальство обратило определённое внимание. Кстати, тот контакт, на который пошёл преступник, объяснялся просто. Оказывается, ранее следователь работал здесь же в отделе начальником уголовного розыска и с незадачливым квартирным вором уже встречался. Друг друга они узнали — вот и поговорили по душам… перед долгой разлукой.

Не выдам государственного секрета, если расскажу о своей первой вербовке в 1980 году — будущего агента под псевдонимом «Петров». Впрочем, настоящие фамилии секретных помощников в моих рассказах всё‑таки будут изменены. Как‑то раз к нам в кабинет пришла молодая, нагловатая женщина и заявила, что её изнасиловали. По её словам, она вместе со знакомыми — ранее судимыми Евгением Потаповым и Дмитрием Голиковым — выпивала спиртное на квартире одного из них, и они над ней надругались. Она добавила, что не стала бы обращаться в милицию, если бы кто‑то один покусился на её честь, но вдвоём — это уже обидно. Насильники, впрочем, и не прятались. Они считали: раз сама пошла с ними, угощалась их водкой, значит, никакого насилия априори быть не может. Однако в Уголовном кодексе на этот счёт имелось мнение иное.

Капитан Мухин знал обоих подозреваемых — вскоре они оказались у нас в кабинете. Кстати, опрос и допрос юридически различаются: дознаватели, к коим относимся и мы, как правило, опрашивают, а не допрашивают. В этот раз Михаил ушёл с Голиковым в другой кабинет, а я остался с Потаповым. Моему старшему товарищу Голиков признался в изнасиловании довольно быстро, а мой подопечный упорно не желал рассказывать о своих похождениях. Вскоре капитан зашёл в кабинет и шепнул мне на ушко:

— Дело в следствие передавать не будем, я решил вербовать насильника.

— А как же потерпевшая? — удивился я.

Мишка ухмыльнулся:

— Я с ней договорюсь.

И тогда в моей голове созрел план по вербовке Потапова. Раз его всё равно придётся выпускать, нужно получить хоть какую‑то выгоду. «С паршивой овцы хоть шерсти клок», — подумалось мне. Евгений считал, что его точно посадят, и уже смирился с этим. Моё предложение о сотрудничестве оказалось для него «светом в конце тоннеля» — почти не раздумывая, он согласился помогать в раскрытии преступлений. Я взял с него соответствующую расписку: мол, обязуюсь обо всём докладывать и сообщать. При этом слегка схитрил, сказав:

— Чтобы соблюсти закон и у нас возникло полное доверие друг к другу, ты всё‑таки должен дать письменное объяснение об изнасиловании.

Он собственноручно написал, по сути, явку с повинной. Теперь его легко можно было отправить на «зону» лет на пять‑шесть. Но и расписку, и его показания я убрал в сейф. Они служили гарантией того, что Евгений Потапов не передумает и продолжит помогать в непростой сыскной работе. «Первый блин», таким образом, вовсе не оказался комом: в дальнейшем немало преступлений я раскрыл с помощью «Петрова». Правда, года через два он всё‑таки «выдохся». Его друзья и близкие знакомые сидели — замечу, не без его помощи, — и он остался один. Стал жаловаться, что в районе на него косо смотрят, и переживал, что я его тоже определю, так сказать, в тюрьму за ненадобностью. В принципе, такова судьба всех информаторов: реально хороший агент — это, как правило, заведомо плохой человек и зачастую преступник.

…Кстати, в СИЗО я прекрасно понимал: единственное место, где можно «отдохнуть» от кого‑то из этих «нехороших людей», — только в одиночном карцере. Здесь ты один (если не считать, конечно, крыс) и, значит, в относительной безопасности от каких‑либо провокаций. В «родной камере» правило простое: «держи ухо востро». Иначе любое неосторожное слово мигом долетит до оперативника — разумеется, в самой причудливой трактовке. А дальше его уже заботливо подошьют к «моему» уголовному делу… Следователю, конечно, нужно юридически грамотно всё оформить. Лучше всего «опасных» сокамерников знать «в лицо», то есть вычислить. Каким образом куратор в следственном изоляторе может пошептаться со своим осведомителем? Либо во время прогулки — тогда осведомитель должен отказаться от неё, придумав достоверную причину, и остаться в камере в гордом одиночестве. Либо когда всех уведут в баню, а он опять же заявит: «В этом году уже мылся и больше не желаю». Правда, есть и третий путь: наушника выводят из «хаты» якобы к адвокату, врачу или следователю…

Через полтора года работы в уголовном розыске у меня уже имелось около пятнадцати «добровольных» помощников — для участка, который я обслуживал, этого более чем достаточно. Благодаря столь обширной сети информаторов я знал обо всём, что творилось «на моей земле» (сленг оперативников) — или почти обо всём… Случалось, воришки договаривались совершить кражу ткани со Второй фабрики, а я уже ждал их у дыры в заборе. Оружие выдавали только на дежурство, машин тоже вечно не хватало. Порой я один вёл «цугом» троих преступников с рулоном краденой ткани к автобусу и в отдел — зрелище не для слабонервных. Сопротивления, правда, никто не пытался оказывать: рассказы о моих рукопашных «подвигах» давно ходили по району.

В 1982 году в городе завелся умелый и ловкий «домушник» — вор, предпочитавший не многоэтажки, а частные дома с навесными замками на дверях. Для него такой замок служил немым сигналом: хозяев нет, можно приступать к делу. Проникал он всегда через окно — аккуратно снимал штапики и вынимал стекло, словно мастер по остеклению. Брал всё подряд: вещи, золото, деньги. И надо признать, нюх на наличность у него был отменный: находил там, где другой и искать бы не стал. Каждый профессиональный домушник имеет свой неповторимый «почерк» — своего рода визитную карточку. Он складывается из четырёх критериев: времени проникновения, способа, предметов посягательства и места сбыта краденого. Человеческая психология проста: получилось раз, другой — значит, получится и в пятый. Будучи уже руководителем розыска, я на основе этих наблюдений разработал схему раскрытия подобных преступлений и поручил её реализацию Кунькину, который занимался квартирными кражами. Увы, он не просто не справился — скомпрометировал саму идею «на корню». Впрочем, я забежал далеко вперёд в своих воспоминаниях: этот неудачный опыт случится много позже описываемых событий…