Автор

Я всем рассказывал истории из своих снов,

но я не думал, что это, настоящие кошмары.

Отвлекающие факторы

Сентябрь, 2039 год.

Мои пальцы застыли над клавишами старомодной пишущей машинки, такие утонченные, белые, словно никогда не знавшие иной ласки, кроме прикосновения к бумаге. Я сижу в гробовой тишине, и мое отражение в темном стекле окна глядит на меня, такое юное, с чертами лица, будто вырезанными резцом безупречного скульптора. Аристократическая бледность, острый подбородок, сомкнутые в ровную линию губы. Я похож на портрет из минувшего столетия, и эта красота всегда давалась мне горькой насмешкой судьбы. Казалось, что ни одна вещь не сможет меня отвлечь, ни один звук не помешает мне. Я максимально вдохновлен, заряжен и сконцентрирован. Теперь можно продолжить писать свою знаменитую историю...

После сбора всех космических детективов, сыщиков и авантюристов, Грэму сразу все стало ясно. Те люди в масках снова придут за его женой, Констанцией. И о чем бы он не подумал, они всегда казались ему рядом. Подстерегали на каждом углу Мегаполиса. На этот раз, Грэм обдумывал о плане глухой обороны, запереться в одном из своих челноков или отправиться на забытые всеми дали, где есть только леса или песок. Где не будет множества технологий, которые могут прорывать защитные протоколы, обманывать множество других систем. Все это происходит только ради наживы. После первого похищения Констанции, Грэм еще долго не мог заниматься своей работой. Его постоянно подгоняли, давали превосходные зацепки и наводки. Но больше всего он переживал только о своей Констанции.

– Что думаешь? – спросил он сидя дома рядом с ней на просторном подоконнике, разглядывая вместе с ней уличную суету Мегаполиса.

– Я думаю, мне нужно продолжить свое дело, – сказала она робко. Думая, что Грэм не одобрит ее слова.

– Хочешь написать новую статью? Откуда такое рвение?

– Я вдохновилась, мое сердце трепыхается и требует исповедаться, как писатели на бумаге.

– Как древние...

– Да. К тому же, раз уж ты пока не занимаешься новыми следствиями, которые тебе еженедельно подкидывает твое руководство в агентстве, нам требуется новый способ заработка, – настоятельно она сказала.

– Спокойнее Констанция, денег у меня еще предостаточно, что бы обеспечить нас пропитанием и защитой. За поимку твоих похитителей, мне дали не плохой гонорар. Я разоблачил их базу, но сдается мне, что это не единственная в Мегаполисе, а то и во всей пустоши, – Грэм повернул голову в сторону, его лицо просматривалось для Констанции уже в профиль, она четко видела грани его лица, от подбородка и кончика носа, до лба.

– Понимаю, нам нельзя светиться на публику, но мне очень хочется все же продолжить свои изучения и поделиться знанием, – сказала она тонким голоском.

Грэм с облегчением вздохнул и подумал. Он думал, что не сможет так долго прятаться и нужно что-то предпринимать. А сидеть сложа руки ему тоже вскоре надоест.

– Неужели это похищение, тебя так сильно вдохновило? – спросил он с ноткой иронии в голосе.

Констанция одобрительно кивнула, ее губы слегка подвернулись вверх. Грэм взглянул на нее и не может оторвать взгляд он ее милой и невинной улыбки. Она прижала голову к его плечу и закрыла глаза. Она знает, что находится под надежной защитой, которая гарантированно спасет и поможет ей. Но, такая теплая обстановка не долго длилась.

На автоответчик Грэма пришло сообщение:

– Добрый день, вы дозвонились Грэму Терфилду, если у вас есть экстренное сообщение, позвоните мне никогда.

После сообщения прозвучал громкий гудок. Констанция приподняла голову и посмотрела в строну автоответчика.

– Грэм, ну что ты там, долго еще будешь бездельничать. У нас тут проблема, похищен один экспериментальный образец какой-то космо-девой. Я думаю ты сможешь помочь нам с этим делом. «Порок» обещает выплатить за любые зацепки и улики. Давай, поднимай свою космическую задницу и дуй в офис, я тебе все объясню.

Грэм с досадой вздохнул. И посмотрел в глаза жены.

– Я не хочу тебя оставлять одну. Нам нужно уехать в Кво́дру. Там мы будем максимально защищены.

– Согласна с тобой Грэм. Но тебя вызвали, без твоей помощи, это агентство не справится. Не волнуйся за меня, я не буду выходить на улицу. Мне самой до сих пор страшно.

– Тогда займись своими новостными научными статьями, – улыбнулся Грэм и поцеловал Констанцию в лоб.

Констанция углубилась лицом в плечо Грэма и глухо сказала:

– Люблю тебя.

– И я тебя...

После теплых обжиманий с женой, Грэм все же поднял свою задницу и отправился в офис, где ждут его космические дела и расследования. Подойдя к дороге, он махнул рукой и к нему примчался желтый капсульный автомобиль из сервиса «Такси у дома». Он подумал, что не время ехать на своем или ему вовсе лень. Или сначала перед поездкой нужно проверить генератор. Слишком рискованно было ехать на своем транспорте, после одной давней перестрелки. Не долго думая все же сел в такси. Проезжая по улицам Мегаполиса, он смотрел в окно. Перед глазами мелькали тесные улицы города, смазанные очертания прохожих людей и застывшее серое облачное небо. Шофер изредка поглядывал в зеркало, но Грэм не обращал внимания на этот пристальный взгляд. Он больше думал, о том, как скоро он покинет этот беспечный город, а может и всю планету. Улететь на необитаемую глухую планету, в которой полно деревьев и кустов. Где только солнце и море. Давно Грэм не видел деревьев. Их в Мегаполисе уже не осталось. Парки и заповедники уже давно завалены мусором, производимым общим населением. Лишь изредка, можно наблюдать из трещин разбитых тротуаров и дороги, маленькие травинки.

Вот и привычный пейзаж здания показался взору Грэма. Он снова вздохнул, но не поспешил открывать дверь. Размяв лопатки, сместив их вместе, он вышел...

Он вышел из такси... нет, не так. Он открыл дверь машины, которая... нет. Снова не то. Он потянул за ручку, и дверь автомобиля открылась. Нет, черт возьми! Дверь открылась? Может, отвалилась? На окно приземлилась чайка и начала бренчать своими лапками по оконному сливу, это здорово сбивает с толку и отвлекает. Черт, потерял концентрацию...

Мои дрожащие пальцы надавили не на ту кнопку, и на листе бумаги появилось не то, что я хотел. «Дверь отвалилась». Я скомкал листок, вырвав из печатной машинки, и кинул его под стол, проматерившись про себя. Дверь у него отвалилась. Ну-ну. Осознание, что книга так и не будет окончена, посеяло в моей голове странное чувство тревоги. Нет, не той тревоги, которую чувствует пловец, видя приближающуюся тень, а той, что пожирает тебя изнутри, словно ты сделал или сделаешь что-то не так, одно неверное действие и все. И конец. Конец твоей писательской деятельности. Если для кого-то это и не страшно, ведь, как говорила моя покойная тетя, «писать может каждый», для меня это было бы подобно смерти моей души. Без написаний книг я не прожил бы и пары дней. Для меня опасность это выход за порог двери дома. Я выглядел как человек, который никогда не дрался. Никогда не рисковал. Никогда не жил по-настоящему. Может быть, поэтому я так боюсь машин. Они тоже выглядят идеально. Слишком идеально. Хотя, если смотреть на то, что под моим столом собралось больше десятка скомканных листов, я уже не уверен, что быть писателем – это вообще мое. Ладно, напишу заново и продолжу позже.

В дверь внезапно позвонили, от чего я чуть не подпрыгнул на месте. Да кто вообще будет ходить по квартирам в такую рань?! Я невольно взглянул на часы и потряс уставшей головой. В темном стекле окна мелькнуло мое отражение, молодое лицо с ровными, словно выточенными чертами. Я выглядел как мальчишка, а мне уже двадцать восемь. Глаза усталые, но лицо все такое же юное. Аристократическое. Молодое, чистое, идеально гладкое лицо. Ни шрамов, ни морщин. Ах, да. Дверь. Я уже несколько часов пытаюсь написать хоть что-то стоящее. Значит, человек пришел не так уж и рано. Тогда созревает другой вопрос: кто он и зачем вообще явился?

– М? – я отворил дверь и уставился на стоящего за ней мужчину в теплом сером пальто. – Вам кого?

– Степа? – он оглядел меня с ног до головы, задержав взгляд на моем лице. Я знал этот взгляд. Так смотрят на старые портреты в музеях. На аристократов, которые умерли сто лет назад. – Степа Строгов?

– Вам кого? – я вновь повторил свой вопрос, игнорируя то, что он меня узнал. – Если вы сантехник или ремонтник машин, я...

– Это я, Василий, – представился гость, не дав мне договорить. – Ну, Васили... – Он смотрел в мои уставшие и ничего не понимающие глаза. – Помнишь, нет?

– Если раньше и помнил, то уже забыл, – я пожал плечами. – Чего хотел... Василий?

– Мне моя звонила, говорила, что у тебя какие-то проблемы. А я, знаешь, психиатром работаю уже и...

– Да я даже не знаю кто ты такой.

Я закрыл перед его носом дверь, тем самым закончив разговор. Психиатры, психологи и другие «пси» пусть занимаются теми, кому это действительно нужно. Таковым я себя, конечно, не считал. Да, у меня есть проблемы, но это проблемы с написанием книги, а не с моей нервной системой. Если б что-то было именно с ней, я бы сам пошел к какому-нибудь специалисту.

Василий не стал стоять и глядеть на закрытую дверь, так что удалился восвояси уже через несколько минут. Тишина и покой.

Может, выложить новую главу? – мысль пришла сама собой, словно чей-то голос в голове. Люди же ждут. Возможно они жаждут продолжения, больше того чем я могу сам этого знать.

Я усмехнулся, глядя на пустой лист бумаги, торчащий из машинки. Они жаждут. А я не могу дать им даже этого. Я не могу дать этого самому себе. Я знаю, чего они хотят.

Я откинулся на спинку стула и уставился в потолок. Каждое слово, которое я пишу, кажется мне фальшивым. Раньше все было иначе. Раньше я писал легко, словно кто-то другой водил моей рукой. А теперь? Теперь я перечитываю каждое предложение по десять раз и нахожу в нем сотню изъянов.

Сейчас сложное время. В мире появляется сколько нового. Прогресс не стоит на месте. Еще чуть-чуть и машины заменят нас, писателей. Они будут писать так идеально, что никто не сможет с ними сравниться.

Я сжал пальцы в кулак, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь. И мне прекрасно понятно, что нужно сделать, чтобы они нас не заменили. Написать лучше машины. Написать идеальнее, чем машина. Я сам себя начинаю пугать этими мыслями. Раньше я просто писал. А теперь я пытаюсь победить то, чего даже не существует. И проигрываю.

Я поднялся с кресла и подошел к столу, на котором стояла небольшая машинка, купленная еще моим дедом. Я провел пальцем по ее клавишам, чувствуя холод металла. Нет, я не мог ее выбросить. Она была памятью. Единственной памятью о человеке, который верил в меня. Который сам хотел стать писателем, но не смог. И я… я должен закончить начатое им. Но как? Как писать, когда каждое слово кажется неправильным? Когда в голове пустота, а единственное, что приходит в мыслях, – это страх. Страх, что я никогда не смогу написать ничего нового. Страх, что я пародия на писателя.

Эта машинка, все, что осталось от деда. От родителей не осталось практически ничего. Они уехали за границу, когда мне было семнадцать. Сначала звонили. Потом реже. Потом замолчали на совсем. Я так и не узнал, что с ними случилось. Может быть, им просто стало плевать. Может быть, с ними что-то случилось. Я перестал искать ответы. Они говорили сестре, о которой я ничего не знаю. Мы никогда не виделись. Я даже не знаю, как она выглядит. Иногда мне кажется, что я вообще один во всем мире. И эта машинка – единственное, что связывает меня с кем-то, кто когда-то был рядом.

Все, о чем я пишу, даже малейшие детали, всегда изучены. Я не могу писать про собаку породы ньюфаундленд, если не съезжу к заводчику и не посмотрю пару десятков документальных фильмов. Афина, человек, ради которого я написал столько всего… Афина всегда говорила, что я знаю лишь то, о чем пишу. Раньше не я понимал, что она имела в виду, но теперь, мне кажется, я начал осознавать смысл ее слов. Да, я досконально изучил много различных вещей, но при этом простые вещи мне временами понять не дано. А все из-за того, что я… не писал о них? Это было еще одной моей огромной проблемой. Я не знал, как устроен этот простецкий дурацкий мир! Должен ли писатель знать абсолютно все? Не только то, о чем он пишет? Афина считала, что да. Ее холодные глаза, когда она говорила мне: «Ты не писатель. Ты просто пытаешься им быть». Слова, которые врезались в память, как осколки стекла. Я хотел ей доказать, что она ошибается. Я хотел написать так, чтобы она поняла – я могу. Но она ушла. Ушла, не оставив мне ни единого шанса. Сначала она была без ума от меня, не могла оторвать взгляд. Но со временем этот взгляд становился все холоднее. Она понимала, что я не тот кто ей нужен и морально и физически. Все это из-за моего образа, которое так не вязалось с образом сильного мужчины. Ей перестало нравиться не только мое пустое стремление написать роман. Ей перестало нравиться, что я так и не обрел суровых, мужественных черт. Что я остался тем же мальчиком-аристократом, каким был, когда мы встретились. Властной женщине нужен был рядом кто-то жесткий, кто-то, кто мог бы ее сломать, а не тот, кто вечно прячется за словами. Я это видел в ее глазах. И это было больнее, чем любые слова о моих книгах.

Я всегда пытался понять, почему Афина так категорично отзывалась о моем творчестве. Каждый раз, когда она говорила мне это, у меня внутри все сжималось. Неужели все мои старания узнать и прочувствовать каждую тему были напрасны, если я видел мир исключительно через призму изученного? Возможно, мое настойчивое погружение в детали делало меня слишком расчетливым и незаметно отдаляло от простоты и неожиданности, которые переплетаются в реальной жизни.

Размышляя над этим, я постепенно пришел к выводу, что писательство – это не только искусство передачи знаний и фактов, но и способность уловить и почувствовать суть вещей, частиц повседневности, которые не требуют углубленных исследований. Писатели действительно не обязаны знать абсолютно все досконально, но они должны чувствовать мир, пусть даже и в своеобразной манере, и уметь показывать его через собственные ощущения.

Когда я в очередной раз попытался объяснить это Афине, она просто улыбнулась и сказала, что, возможно, знание – это лишь начало, отправная точка в океане восприятия. Ее слова заставили меня задуматься о том, что, возможно, мне нужно научиться смотреть на вещи без пресловутого фильтра ученого, а просто открыть для себя что-то необъяснимое и прекрасное. Быть может, стоит отпустить это вечное стремление к совершенству и научиться наслаждаться самим процессом написания, как будто играешь на музыкальном инструменте, превращая каждую ноту в эмоцию.

С той поры каждый раз, садясь за рабочий стол, я пытаюсь помнить ее слова. Стараюсь не быть лишь артериальной линией фактов, а значить что-то большее, быть посредником между миром и читателем. Ведь в конечном счете, мое произведение – это не только о том, что я узнал, но и о том, что я почувствовал, о том, как я откликнулся на окружающий мир.

Пару лет назад, когда я окончил писательский техникум, я написал ей книгу, в которой попытался признаться в своих чувствах. Нет, это было не любовное письмо, это была настоящая книга. В ней были и повороты сюжета, и смерти героев, и развитие персонажей. Но знаете, что она мне сказала?

– Что это? Очередная неинтересная сказка? – девушка оглядела меня с ног до головы. – Я недавно похожее видела, в журнале «Бездари Петербурга», где публикуют рассказы писателей-неучей.

– Это не сказка, – я уставился в пол, держа в руках рукопись, которая, как мне казалось, обжигала мои пальцы холодным огнем. – Это...

– Сказка. И ты сам это прекрасно понимаешь. Никто в здравом уме не назовет эти… – она задумчиво потерла шею. – Похождения… настоящим приключением. История получится лучше, если ты в ней сам побываешь, хотя бы разок. Знаешь, Степ, мне иногда кажется, что это не твое. Ты не писатель. – В ее голосе не было злобы или чего-то еще, было видно и слышно, что она не пытается меня обидеть или оскорбить. – Попробуй себя в другой сфере.

Конечно, я понимал, что Афине невозможно угодить, но что-то в моем сознании изменилось, что-то щелкнуло в моей голове. Она права. Я бездарь, который не может написать что-то, что было бы способно зацепить читателей. Но, моя первая книга в самиздате всем понравилась, она до сих пор висит в списке «топ сто» современных писателей Петербурга, но… разве это показатель?

К счастью или нет, Афина не единственная девушка, которая приносила мне кучу проблем. Уже тогда, я понимал, что в нынешних отношениях, девушки способны манипулировать и обманывать так, что ты при этом остаешься у них в долгу. Была у меня одна особа, еще до знакомства с Афиной. Света ее звали по-моему, не помню. Она вечно меня подстрекала, ситуации из жизни всегда играли против меня, может она просто подстраивала их, но когда я познакомился с Афиной, та слегка остыла ко мне. Иногда, даже сталкивался с ней, гуляя по Петербургу с Афиной. Мне постоянно приходилось избегать ее взгляда, хоть у нее и красивые глаза, длинные ноги и узкая талия. На такое, я раньше часто подкупался. Надеюсь Света исчезла навсегда из моей жизни, как и Афина. Но чувствуется мне, что Света как ни свет ни заря, упадет мне прямо на голову в самый не подходящий момент.

Мы пересеклись со Светой снова, на мероприятии, организованном общими знакомыми. Ее улыбка казалась натянутой, глаза искрились иронией. Она подошла ко мне, словно ничего не произошло, и, облокотившись на барную стойку, начала со мной разговор. Афина тем временем общалась со своими друзьями, но я чувствовал ее присутствие и пристальное наблюдение за нами. Разговор со Светой был странным, она словно играла с моей выдержкой, стараясь вывести из равновесия. И, как бы это неприятно ни выглядело, это ей почти удалось.

Я быстро нашел предлог, чтобы отойти и взять на себя инициативу в разговоре с кем-то другим. Однако мысль о Свете продолжала упрямо сидеть в голове, вызывая странное чувство тревоги. Мне хотелось верить, что она все-таки не вернется в мою жизнь, но почему-то интуиция подсказывала иное. То, как легко она появлялась и исчезала, могло говорить только об одном: Света была не только прошлым, но и неопределенной частью будущего.

После той встречи с Афиной и Светой, я начал осознавать, что настало время пересмотреть свое отношение к отношениям в целом. Может, мне стоило вернуться к истокам, попытаться понять, почему каждая новая любовь оборачивалась чередой испытаний. Быть может, дело было во мне, в моих ожиданиях и страхах. А может, просто такова уж судьба – сталкивать меня с девушками, чья непредсказуемость и загадочность не давали покоя. Тяжело было признаться, но Света и Афина оставили свой неизгладимый след. И, несмотря на кажущийся хаос, я чувствовал, что именно эти женщины помогли мне лучше понять себя.

После встреч с Афиной моя жизнь начала трещать по швам. Все, что ранее казалось стабильным и понятным, теперь напоминало лабиринт с невидимыми ловушками. Я часто ловил себя на том, что задумываюсь о значении жизни и мгновениях, которые нам даны.

Я медленно опустился на диван, взяв с его спинки плед. В квартире, казалось, было так же холодно, как и на улице, а батареи, как назло, не работали. Мы вроде бы живем во время развития технологий, а свет с горячей водой все равно время от времени вырубают. Видимо, это какая-то непосильная задача, с которой не может справиться даже самый разумный искусственный интеллект.

Я укутался в плед и лег, закинув ноги на диван. Как же холодно в этой квартире. Никогда не понимал отца, решившего мне на двадцатилетие купить квартиру в самом центре культурной столицы. Раньше здесь была коммуналка, в которой жили несколько семей, а теперь… она принадлежит мне. Старая квартира с потрескавшимися стенами и штукатуркой, которая так и норовит упасть мне прямо в тарелку.

Плед согревал меня лучше, чем что-либо еще. По крайней мере, мне так казалось каждый раз, когда я закрывался им с головой. Старая лепнина на потолке отбрасывала причудливые тени при свете настольной лампы, нагоняя тоску и необъяснимую грусть. Иногда мне казалось, что стены квартиры хранят воспоминания о прежних жителях – их радости, страдания и мечты. Словно эхо прошлого пыталось пробиться в мой сознательный мир, заставляя задуматься о значении жизни и мгновениях, которые нам даны.

Какой бы холодной ни была обстановка в квартире, от бурлящих идей голова у меня была полна. Может, именно благодаря этому я мог часами сидеть за своим старым деревянным столом, покрытым множеством царапин и следов от кружек с горячим кофе. Каждый раз, когда я погружался в свои мысли и начинал писать, время теряло значение, а внешние неудобства отсекались, как ненужный фон. Тишина ночи, звуки идущего за окном дождя, способствовали погружению в глубокие размышления и давали мне музу.

Но ведь нельзя отрицать, что одиночество в этом огромном и былом жилище порой становилось невыносимым. Часы долго тянулись, словно наматываясь в последовательность незримых желаний. Одна мысль беспокоила меня больше остальных: а был ли я в действительности готов к жизни в таком месте, где время остановилось и обстановка глушит любые современные представления о комфорте? Вопросы множились, а ответы так и оставались где-то на периферии осознания, в тени множества примет прошлого. А может, я все еще не протрезвел после той пьянки 29-го августа1*? Ведь это не просто день, это день «Мирного атома». В этот день, в далеком 1949-м, на Семипалатинском полигоне в СССР прогремел первый атомный взрыв. Двадцать две килотонны разорвали тишину, но не унесли ни одной жизни. Все меры предосторожности были соблюдены, и взрыв стал не началом страха, а символом научного контроля над силой, которую человек наконец смог обуздать. Теперь это традиционный праздник науки и прогресса, где по городу бродят ряженые люди в нелепых красных костюмах ракет, а я… я просто напиваюсь до беспамятства.

Я пролистал ленту новостей, задерживаясь на заголовках о литературных событиях. Вспомнил, что на почту должно было прийти приглашение на фестиваль. Открыл почтовое приложение – и вот оно, письмо от организаторов, пришло еще неделю назад. Я пробежался глазами по тексту. Фестиваль, выступления, возможность представить новую книгу или тексты. Будут присутствовать редакторы из издательств. Событие для авторов и читателей. Хм… Я никогда не появлялся на публике, прятался за страницами своих рукописей, но сейчас подумал – почему бы и нет? Поговорить с другими авторами, услышать живые вопросы от читателей. Это могло быть интересно. И полезно.

Я отложил телефон и уставился на машинку. Нужно будет написать несколько страниц для выступления. Хотя бы часть. Но прежде чем сесть за стол, я решил немного прийти в себя. Слишком много мыслей накопилось за день, слишком много отвлекающих факторов. Горячая вода всегда помогала мне привести мысли в порядок. Я встал, оставив машинку в покое, и направился в ванную. Налил теплую воду, добавил немного пены, не для роскоши, просто чтобы расслабиться и дать голове отдохнуть. Я лег в воду, закрыл глаза и позволил себе просто побыть в тишине. Без книг, без газет, без машинки. Только вода, тепло и редкие звуки за окном.

Но тишина быстро надоела. Мысли снова полезли в голову. Вспомнились слова из письма, фестиваль, предстоящее выступление. Я взял с умывальника телефон, начал листать новости, просто чтобы чем-то занять руки и отвлечься от собственного волнения. Лента подкинула старые записи, заметки о литературных событиях… и вдруг, сам не заметив, я снова ушел в размышления о книге.

Я резко вылез из воды, положив телефон на край раковины. Прямо так, не надевая ничего на свое голое тело, я уселся в кресло перед печатной машинкой.

– Пора... пора взять себя в руки, Степан.

Тем временем на одной улице Мегаполиса происходила самая настоящая погоня. За стройной девушкой, с покрытым на лице тряпичным шарфом и в темном облегающем одеянии, гнались несколько метрокопов. Только темные крупные и выразительные глаза виднелись из-под шарфа, оглядывая преследователей. Девушка ловко перепрыгивала через уличные препятствия, отталкивая людей в стороны. Метрокопы ни на секунду не отставали, они на пробой через толпу, бежали прямо за ней. Лишь блик ее глаз то пропадал среди толпы, то снова обнаруживался. С такой внешностью ей очень трудно будет оторваться. Она понимала на сколько влипла и только смерть разрешит все ее грехи и нарушения. Но, Нарриса, так ее зовут, девушка не простая. Ей всегда удавалось избежать арестов, ее уникальные навыки общения и взлома систем, дают ей огромные привилегии. Бежит она не от простой кражи или взлома очередного нейро-кошелька, она покусилась на более нечто важное и ценное. Настолько ценное, что даже смерть не окупит этой кражи. На ее поясе болтается устройство, которое хранит в себе чертежи разработки нового пси-ключа. Пси-ключ способен перевернуть мир и даже привести его к краху. Что бы задействовать его нужно для начала разработать, у Наррисы много связей по этому поводу. Это такая микросхема, которая вживляется прямо в мозг, активируя все неиспользуемые участки. Специальная встроенная нейросеть, позволяет собирать, обрабатывать и просчитывать полученные данные. Так носитель получает возможность прогнозировать не только действия происходящего, но и влиять на них с положительным исходом.