Убей меня быстро: Падение Дракона
— Понимаю.
— Таласса каркал о небе что его породило. И он прав. Он выродок своей гнилой пустоши. Так же, как те ползучие уроды с севера. Одни в перьях, другие в чешуе, но суть одна. Все они звери. Их не переделать... А потом я смотрел на тебя, — продолжил Кассиан тише, с невольным напряжением. — Ты, высохший на солнце, похожий на тень, всё равно впивался в Талассу когтями. И я подумал... Чёрт. — Кассиан резко развернулся. — Вот он. Самый опасный, потому что самый умный. Самый сложный. Хищник, что научился прикидываться союзником. И, надо признать, костюмчик на тебе сидит отлично, не то что те пернатые уроды. А всё по тем же законам. Сегодня ты расправляешься с харроу. А что будет завтра? Когда договор с императором наскучит? Ты никогда не думал о том, что изгнан своей природой из общества тех, кого защищаешь?
— Думал конечно. Каждый день, когда зажигаются первые огни в городе, я остаюсь здесь, в темноте.
— Тогда ответь. Ты... исключение из правил? Я должен знать. Что, если однажды в пылу битвы, ощутив запах крови, твой контроль даст сбой... и ты просто станешь тем, кто ты есть. Когда последний раз тебе приходила эта мысль? О том, чтобы убить. Не за что-то, а просто потому что можешь?
Стейнар молчал.
В камине с треском переломилось подгоревшее полено, выбросив сноп искр в золу.
— Всё проще пареной репы. — продолжал Кассиан, пытаясь говорить ровно, но голос сорвался, и он откашлялся. — Волки не виноваты, что режут овец. Они волки. Это вопрос природы, а не благодарности. Скажи, Стейнар, а на кой-чёрт волку вообще благодарность овцы? Её же не съешь. Людям сказки подавай, но в глубине души каждый правду знает. Они тебе терпением платят. Ты им силой. Контракт.
Стейнар с вальяжной неторопливостью откинулся в кресле, и на его лице расцвела сдержанная, усталая улыбка; в уголках глаз собрались лучики морщинок.
— Ты боишься меня, Кассиан? — спросил он, с нарочитой медлительностью растягивая слова, будто пробуя их на вкус. Наблюдая, как Кассиан уклонился от его пристального взора, Стейнар выдержал паузу, вернувшись к теме, — Занятная у тебя теория. Слишком человеческая. Беспощадная в своей простоте. Вы всегда так. Придумываете ярлыки, системы, лишь бы не замечать того, что перед носом. Хищник. Жертва. Контракт. Всё разложил по полочкам. Но в твоей безупречной логике есть упущение.
— Какое? — нахмурился Кассиан.
— Ты. — ответил Стейнар, давая слову повиснуть в воздухе. — Ты построил теорию, где нет места парадоксу. Так давай его создадим. Другие придерживаются этой системы. Но ты... ты стоишь ко мне спиной прямо сейчас. Твоя теория говорит одно, но сердце живёт по иным законам. Так кто ты? Глупец? Или лицемер, не верящий в свою проповедь? Или в твоей умной голове прячется иное знание?
— Ну, я...
— Понимаешь, — перебил Стейнар, и впервые за весь вечер в его голосе прорезалось откровенное раздражение. — Я устал. От них. От тебя. От этой пантомимы. От того,что ты приходишь ко мне не как к соратнику, а как следователь, который ищет улики. Все тянут на себя лоскут моего существа. Императору — стратегии, лордам — отчёты, мечникам — чудеса на поле боя. И все презирают то, чем мне приходится быть, чтобы их спасать. И ты из той же череды. Дай мне отдохнуть. Или ты так и будешь бесконечно провоцировать меня? Что ты хочешь услышать? Чтобы я, как на исповеди, признался в том, что уже отлито в гипсе твоего предубеждения?
— Я не...
— Не что? — снова отрезал Стейнар. — Не строишь из себя судью? Не допрашиваешь? Каждый твой вопрос — это не вопрос. Это обвинение. Я устал быть подсудимым в твоём личном трибунале. Так вынеси приговор. Или сними уже мантию судьи.
Кассиан вздохнул, и провёл рукой по лицу.
— Ладно, извини. Ты прав. Чёрт тебя дери, но ты прав. Я не думаю о тебе, как о них. Не могу. После всего. — Он поднял на Стейнара прямой, чистый взгляд. — Извини за то, что заставил тебя это выслушивать.
— Ну наконец-то! С частью искаженцев, представь себе, похожая история. У части из них изменения поверхностны. Но это не отменяет клеймо изгнанника. И выбор у них невелик: примкнуть к сородичам в их диком хороводе или обречь себя на одиночество. Последних не так много.
— То есть, твои изменения тоже поверхностны?
Тишина, повисшая после вопроса, затянулась.
— Кассиан, Кассиан... Ты говоришь со мной, на языке людей. Это трогательно. Должен признаться, твоя настойчивость заслуживает награды. — бархатный шёпот вампира стал тише, опаснее. — Раз уж ты жаждешь откровений. Раз так настаиваешь на честности, вот она... Я давно не ел. Ты спрашиваешь, приходила ли мне мысль... — произнёс он настолько тихо, что слова потонули в треске поленьев, заставив Кассиана невольно прислушаться. — Мысль? Мысли приходят и уходят. Если тебе вправду интересно, о чём я думаю прямо сейчас, глядя на тебя...
Вампир сделал почти незаметный вдох, и веки на мгновение дрогнули, как у змеи, улавливающей языком тепло в воздухе. Безупречная маска собеседника и стратега, дала сбой, и сквозь неё проглянуло нечто иное. Контур настоящего голода — холодного, работающего по своим законам, бездушного внимания.
— Так это о твоём запахе. Он здесь, в этой комнате, смешался с дымом и воском. Он сводит меня с ума. Назойливый. Как... — вампир прикрыл глаза, подбирая слово, и в уголке рта дёрнулась крошечная, непроизвольная судорога, — как звон колокольчика, который не умолкает. Так что твой вопрос, он не философский. Он очень, очень конкретный. И ответ на него, тоже должен быть таким.
Кассиан вдруг ощутил этот голод, направленный прямо на него. Холод пронзил его насквозь, будто тело выдернули из комнаты и бросили в ледяную воду. Рука сама собой потянулась к поясу, туда, где обычно висел меч, и которого сейчас не было.
Он сглотнул, украдкой посмотрел на дверь, прикинув расстояние. И тут же осознал, что это расстояние для существа в кресле значит меньше, чем один вздох.
— Сейчас, находясь так близко, я должен прилагать усилия, Кассиан. Чтобы слушать твои слова, а не биение крови. Одна моя часть внимает твоим заумным речам. А другая, коей ты так опасаешься, отчаянно пытается не забывать о манерах. Вот о чём я думаю. Не об исключениях из правил. — Стейнар открыл глаза. Они были чёрными, а на дне их мерцало что-то плоское, безжалостное, как взгляд хищной рыбины из тёмных глубин. — А о том, чтобы не начать описывать тебе в красках, каким изысканным кошмаром мог бы стать этот момент. Я построил между нами целую крепость самообладания с того самого момента, как ты вдруг появился и решил общаться со мной как с другом. Так что, я достаточно подробно ответил на твой вопрос?
— Значит, мой вопрос был глупым, — прошептал Кассиан. — Ты не думаешь о нападении. Ты борешься с необходимостью.
Стейнар умолк, но затем с новым интересом взглянул на собеседника.
— А вот теперь и у меня появился вопрос.
— Какой?
— Выходит, ты мне доверяешь, Кассиан?
— Доверяю. До определённой черты.
— А где она, твоя черта? Вот здесь?
Одним молниеносным, смазанным рывком Стейнар пересёк комнату и очутился перед мужчиной. Ледяные пальцы вампира коснулись шеи с обманчивой лёгкостью.
Кассиан вздрогнул, но не отстранился. Всё тело кричало «назад!», но он подавил силой воли этот импульс.
— Прямолинейно. Проверяешь?
— Нет. Спрашиваю. Ты позволишь мне перейти её? Ты хочешь знать правду? Есть только один способ. Не посредством слов. Слова не развеют твоих сомнений. Так проверь. Дай мне этот запах. Подставь горло. И узнай наверняка, кто окажется прав. Твой ум, выстроивший теорию о том, кто я есть... или твоё сердце, которое уже давно мне доверяет.
Кассиан уклонился от пристального взгляда, но периферийное зрение, обострённое до боли, впитывало детали: морщинки у глаз, тень от ресниц, ткань чёрной накидки отливающую багровым, в отсветах камина.
— А почему бы и нет, — вдруг сказал Кассиан, со странным облегчением. — Кусай. Раз уж так хочешь. Я доверяю тебе не убивать меня. Верю, что не станешь забирать больше, чем нужно. Так что прошу. Утоли свою жажду.
Стейнар, ожидавший чего угодно, уклончивой философии, гнева или того, что мужчина наконец уйдёт, но только не этой странной капитуляции, на мгновение завис, слегка приподняв бровь. В нём, поверх холодной аналитики, проснулось чистое, неподдельное любопытство.
Разрешение было дано. Легко и без условий. Кассиан был серьёзен, совершая этот простой, искренний акт доверия. В следующее мгновение он сознательно, почти церемониально, запрокинул голову, обнажив горло, и не двигался, словно молча говоря: «Вот она, твоя черта. Переходи. Я разрешаю.»
В момент, когда холодные пальцы обхватили горло, Кассиан понял, что эта хватка могла бы сломать ему шею быстрее, чем он успел бы моргнуть. Но сейчас в ней не было силы, был только абсолютный, нечеловеческий потенциал силы, сдерживаемый до хрупкой аккуратности.
Часть Кассиана, выдрессированная годами битв, привыкшая отвечать на вызов яростью, взметнулась протестующим пламенем и тут же погасла.
Перед ним не было врага. Было нечто иное.
Тем временем холодная ясность вернулась во взгляд вампира, а пальцы, лежащие на шее, слегка сдвинулись, находя идеальную точку для следующего шага.
Потом — стремительный рывок. Не ярость, а порыв, как в танце.
Стейнар прижал Кассиана к стене, одной рукой продолжая удерживать за горло, а второй перехватил взметнувшуюся руку мужчины ещё в полёте и с лёгким, точным давлением пригвоздил кисть над плечом.
Всё произошло с головокружительной скоростью.
Кассиан ахнул от неожиданности, ощутив спиной и запястьем всю твёрдость дерева и силу этой хватки. Он даже не успел понять, как преодолел эти несколько метров до стены — лишь ветер свистнул в ушах, а мир накренился. Его глаза, широко раскрывшись, встретили взгляд вампира, в котором исчезла всякая игра, осталась лишь сосредоточенная, плотоядная интенсивность.
Стейнар наклонился.
Движение к горлу было медленным, намеренно заметным, давая Кассиану последний шанс отпрянуть. Но тот не шелохнулся, только зажмурился в ожидании, когда холод, непохожий на холод металла, а более живой и сухой, коснулся кожи.
Стейнар прижался губами к шее. Поборов хищный рефлекс с желанием впиться глубоко и без остатка, он аккуратно погрузил клыки.
Боль для Кассиана вспыхнула ярко, становясь пульсирующей и тянущей, как будто из него выдёргивают жилу. Мышцы свело, тело пыталось выгнуться, но было приковано к стене. Свободной рукой Кассиан вцепился в бархатный рукав вампира. Отчаянно и слепо. Как цепляется человек за край обрыва, когда камень уже ушёл из-под ног, а внизу только ветер и пустота. Где-то в глубинах подсознания, в тех слоях, что помнят страх перед саблезубым тигром в ночи, вспыхнула искра ужаса. Но Кассиан не боролся с ней, а принял этот чистый страх, смешанный с верой, и от этого опьяняющего коктейля, закружилась голова.
Вампир прислушивался к ритму, который бился под губами, и эхом отдавался в собственной, давно замолкшей груди. Сделав несколько неторопливых жадных глотков, он вытащил клыки, собрал кровь широким мазком языка и отстранился.
Их взгляды встретились.
Стейнар смотрел чуть свысока, уголки глаз были приподняты, что делало взгляд проницательным и слегка ироничным. Лицо оказалось так близко, что Кассиан чётко различал в полумраке жуткие расширенные зрачки, поглотившие радужку. От этого взгляда веяло не ужасом, а странным, гипнотическим спокойствием.
В этот момент время словно замедлило свой ход. Весь мир мягко съехал на пару градусов в сторону, расплылся, оставив в фокусе только бледное лицо и два сверкающих, неотрывных зрачка.
— Доверие, — вкрадчиво прошептал вампир окровавленными губами, — Теперь закрой глаза. Хочу показать тебе кое-что.
Кассиан подчинился. Он сомкнул веки, позволяя тьме сомкнуться, отрезав себя от комнаты, от камина, и от лица вампира, который пил его кровь.
Стейнар вновь припал к шее. С упоением, погрузил клыки обратно, в уже открытую рану, позволив себе чуть больше.
Кассиан ощутил, как остатки боли растворились, уступая место потоку видений.
Он воспарил.
Или его выдернули из собственного тела? Ощущение оказалось болезненно-восторженным, как вывих души.
Внизу, под ним раскинулись горы. Величественные заснеженные пики, похожие на огромные клыки самого мира. Он не только видел, но и чувствовал: ледяной ветер резал щеки, воздух, которого никогда не вдыхал, звенел в лёгких, обжигая ледяной чистотой, а немыслимая высота вызывала головокружение, смешанное с восторгом. Белизна снега была ослепительной, искрящейся под холодным солнцем. В вышине, в пронзительной синеве неба, парили огромные горные орлы. Они покоились в самом центре этого невероятного безмолвия. Это была та самая красота, о которой воитель мечтал в перерывах между боями. Красота, не знающая ни крови, ни потерь, ни тяжкого груза долга.
Видение вдруг дрогнуло.
Синева неба поблекла, замещаясь серой пеленой. Величие гор расползлось, сквозь него прорвался жар камина с металлическим привкусом собственной крови во рту. Немое величие орлов сперва удвоилось, заплыло, а затем стало рваться, как горелый холст, сквозь который пробивался звон в ушах и навязчивый нестройный стук собственного сердца. Восторг раздавила ледяная волна накатившего ужаса. Из самой глубины души поднялось слепое и яростное требование жизни, бережно подавляемое обманчивым наваждением.
— Хватит, — хрипло вырвалось у Кассиана, и в голосе прозвучала настоящая паника. — Стейнар. Хватит!
Стейнар сначала только сильнее прижал его к стене, и на долю секунды хватка на горле перестала быть аккуратной, став властной и цепкой. В этом движении было что-то первородное, лишённое всякой мысли, только чистая необузданная потребность. Сжать и уже не отпускать.
Будто очнувшись, вампир медленно разжал челюсти. Он вытащил клыки с мягким, влажным звуком. Застыл с приоткрытым ртом, из которого вырвался глубокий прерывистый выдох, «Хххассс...» — звук чистейшего, животного наслаждения.
— Я... щас отключусь. Отпусти... прошу... — выдавил Кассиан.
Стейнар почувствовал, как из тела Кассиана уходит напряжение, сменяясь беспомощной тяжестью. Для хищника, тысячи раз, читавшего такие моменты, как конец сопротивления, это стало бы сигналом, что добыча сдалась. Но в этой сцене не было триумфа. Была лишь нагая, нелепая уязвимость, которую ему только что вручили как доверие.
Хватка на горле ослабла. Пальцы шевельнулись, и лишь потом, будто с ощутимым внутренним усилием, разжались.
Стейнар отстранился, отпуская медленно, давая время осознать, что всё закончилось.
Вампир отошёл назад и внимательно взглянул на мужчину, изучая оцепенение, подавленную панику и бушующую в нём бурю из ужаса, облегчения и какой-то дикой, опустошающей благодарности. Капля пота, зародившись на виске, медленно поползла вниз, к линии челюсти, оставляя блестящий след.
— С тобой всё в порядке, — сказал вампир. — Я был сдержан... Видишь? Дыхание уже ровное.
Кассиан закашлялся. Каждый раз, когда веки смыкались, он снова видел не камин, а ослепительную белизну снега на горных пиках. А здесь, в комнате, пахло воском и его собственной кровью. Этот запах выдернул из остатков транса с такой силой, что его чуть не стошнило. Ноги подкосились, и он медленно начал сползать вниз по стене, но Стейнар тут же подхватил под плечо, не позволив упасть.
— Сейчас помогу.
Он довёл мужчину до массивного кожаного дивана и усадил. Пружины подались с тихим скрипом, приняв на себя вес тела. Кассиан откинулся на мягкую спинку, постепенно приходя в себя.
— Сознание ещё затуманено. — тихо сказал Стейнар. — От моего вторжения в твою волю.
— Ничего, — хрипло ответил Кассиан, пытаясь ухмыльнуться. — Главное ты доволен? Я как сомелье переживаю. Я хоть в ваш гурманский рейтинг попал?
Стейнар усмехнулся, мягко, почти ласково.
Кассиан прикрыл веки, и уже себе под нос, пробормотал:
— Ладно, надеюсь, в местной пищевой цепочке я хотя бы не на уровне полевой мыши. На худой конец кабана. Чтоб солидно.
— По правде говоря. Не думал, что получится спросить. И уж тем более, никогда не думал, что ты действительно согласишься.
Кассиан собрался ответить, но мир поплыл перед глазами. Темнота по краям зрения сгущалась. Капли крови, одна за другой скользили по ключице, впитываясь в ткань льняной рубашки.
Стейнар поднялся и направился к массивному ларю в углу комнаты. Он откинул крышку сундука и вынул кожаную сумку. Вернувшись, опустился на колени перед диваном. Бархатная накидка разлилась вокруг него на полу тёмным, почти жидким пятном. Он достал хрустальный флакон и узкий рулон плотной белой ткани.
— Позволь.
Стейнар отстранил дрожащую руку Кассиана от шеи. Он пропитал ткань жидкостью из флакона и аккуратно прижал к ране. Средство жгло, но жар был сухим, вызывая мгновенное онемение. Затем быстрыми, точными движениями наложил повязку, туго зафиксировал её у ключицы.
Кассиан молча наблюдал, чувствуя, как боль отступает под холодным профессионализмом этих рук. Сознание прояснилось, принеся с собой тяжёлое, неудобное осознание. Воитель заметил, что черты лица вампира, ранее заострённые голодом, смягчились. Кожа на скулах налилась сиянием. Он стал моложе.
— Всё. Теперь можешь падать в обморок.
— Да вроде полегчало.
— Вот и славно.
— Странное чувство, — прошептал мужчина, — Когда враг перевязывает твои раны.
Рука вампира, поправлявшая узел, на мгновение замерла.
— Я не твой враг, Кассиан.
— Знаю. Оттого и страннее.
Стейнар встал с колен и сел на диван рядом, взглянув на свою работу. Повязка сидела безупречно.
— Вот чёрт. А ты был прав. Ощущения запоминающиеся, — пробормотал Кассиан. — И кто же я по-твоему теперь? Глупец или...
— Идиот. Благородный, храбрый идиот. И... свидетельство.
— Чего?
— Того, что я ещё не ошибся во всём.
— Иногда я тебя совсем не понимаю. Но, доверяю, гад. До остановки сердца, как видишь.
Стейнар отвёл глаза к огню, в его серьёзном бледном профиле что-то дрогнуло.
— Этого я точно не заслуживаю.
— А мне решать, что ты заслуживаешь, — Кассиан парировал с внезапной твёрдостью, и жестом, полным усталого величия, махнул рукой. — Теперь заслуженно иди и принеси мне воды. Голова раскалывается.
Стейнар встал. Тень, удлинённая огнём, проползла по стене.
Взгляд Кассиана скользнул мимо, к стеллажам, уходящим в полумрак. Там, среди привычных фолиантов по тактике и истории войн, стояли тома в потёртых переплётах с тиснёными надписями: трактаты по алхимии Сизольха Фалларского, анатомические атласы с раскладными гравюрами, хроники эпидемий. Пособия по изучению материала, который вампир исследовал, с холодным, академическим интересом. Самое любопытное — некоторые корешки были потрёпаны сильнее других. Те, что об анатомии — да. Но были и другие. Философские трактаты. Поэзия. Сборники легенд.
Стейнар вернулся через пару минут с тяжёлым хрустальным графином, налил воды в кубок.
— Дай-ка сюда. Спасибо. — Кассиан сделал несколько долгих глотков, поставил кубок на низкий столик.
Стейнар снова занял своё место.
— Ты боялся, что настанет час, когда я сорвусь. — нарушил тишину его вкрадчивый голос, — Я уже срывался. Не единожды. Просто тогда не было рядом такого упрямого идиота, который считал бы, что во мне есть что-то, достойное понимания. Все деревни, что я погубил — это и есть тот самый срыв.
— Деревни?
— Я сожрал целые деревни, Кассиан. Их имена, их лица. Я не помню никого. Да, минул уже век с тех пор, но факта это не меняет.
— Та самая цена вечности? Покажи. Скажи мне... что самое страшное ты совершил? То, что до сих пор живёт под кожей.
— Желаешь узнать цену входного билета? Зная примитивность людей, должно быть для вас, самое ужасное, это азарт. Упоение моментом, когда в глазах жертвы гаснет последняя надежда. И ты понимаешь, что это твоё творение. Ты это имеешь в виду?
— Наверное. Расскажи...
— О чём? О том, что сейчас или о прошлом? — вампир говорил спокойным, ровным голосом, поправляя рукав, но в нём было что-то, от чего волоски на руках вставали дыбом. — Однажды, я слушал, как мать шепчет младенцу «всё хорошо», пока я пил из неё. А потом смотрел, как младенец тыкается лицом в её холодную грудь. Чистейший акт познания. Рождение ужаса. Я в нём участвовал. Она умоляла пощадить ребёнка. Готова была на всё. Я сказал: «Хорошо. Твоя жизнь — за его». Она благодарила меня, Кассиан. Благодарила, пока я упивался ею. Она прижимала его к себе так крепко, что мне пришлось разжимать окоченевшие пальцы один за другим, чтобы забрать дитя. Он был тёплым, пахнущим молоком, когда тянулся к моим рукам. Я даровал ему эту последнюю, гнусную надежду. И опустошил, с особым наслаждением, сравнивая вкус её отчаянной жертвы и его слепого невинного доверия.
Стейнар замолчал.
Кассиан почувствовал, как внутри него что-то рвалось. Та ниточка, которая связывала с этим существом, натянулась до предела, готовая лопнуть. Он сглотнул раз, другой, третий, но ком не уходил.
— Ты... — голос сорвался, превратился в сип. Кассиан прокашлялся, чувствуя, как саднит горло. — Ты... ты сумасшедший. — прошептал он.
— Я вампир.
Кассиан медленно поднял руку к шее, коснулся повязки. Затем откинулся на спинку дивана и вдруг рассмеялся — тихо, почти беззвучно.
— Если я для тебя просто еда, почему ты не закончил?
— Мне нужно, чтобы огонь в очаге горел.
— Это не ответ. Зачем ты мне рассказал? Про деревни. Про мать с младенцем. Ты мог соврать. Мог промолчать. Для чего дал мне эту картину?
— Стало скучно.
— Врёшь. — Кассиан покачал головой. — Ты хотел проверить. Чтобы я увидел тебя настоящего. Ты хотел знать...
— ...останешься ли ты, — закончил за него Стейнар.
— Чёрт возьми... Ты очень странный вампир. Не понимаю. Зачем? Зачем тебе всё это? Служить людям, сдерживаться, вести дипломатические игры. Почему не вернуться к сути? Ты же сильнее, умнее. Ты бессмертный. Это же естественно.
Стейнар молчал дольше обычного.
— Я не знаю. Искренне. Если бы у меня был ясный ответ — «из благодарности», «из мести», «из скуки» — было бы легче. Нет ответа. Есть только мой личный, уродливый, бессмысленный бунт против собственной природы. И знаешь что самое странное? Я никогда и ни с кем не говорил об этом. Никогда. Ни с людьми, ни с себе подобными. Никто не спрашивал. Никто не хотел знать. Все либо страшились, либо лебезили, либо хотели воспользоваться. Ты первый. Первый, кому я могу сказать «я не знаю» и не ждать немедленного удара кинжалом в спину или рабского поклона. Вот и весь мой ответ, Кассиан.
Стейнар отвернулся к камину, давая собеседнику переварить эту горькую, страшную и бесконечно одинокую исповедь.
— И как, — спросил вампир, снова глядя на огонь. — Твоё доверие всё ещё живо?
Кассиан вдруг усмехнулся. Устало, но усмехнулся.
— Знаешь, я сейчас представил, — Кассиан мотнул головой в сторону двери, — как выхожу отсюда. Иду к императору. И говорю: «Ваше величество, этот ваш вампир, он сто лет назад вырезал деревню. С младенцами». И что? Император пожмёт плечами. Скажет: «Ну, сто лет назад он был другим». Или: «Мне плевать, пока он убивает харроу».
— Ты прав. Ему плевать.
— А мне нет. Но...
— Но?
— Но я остаюсь.
— Почему же?
— Потому что ты сражаешься за них, зная, что они никогда не примут тебя. Ты честен. Я рад, бесконечно рад, что знаком с этой версией тебя. С той, что мучается, устаёт и строит крепости самообладания. А не с той, которая была раньше.
— Это необычный взгляд. Признаюсь, подобное своеобразие редкость в моей долгой жизни.
— Ты говорил о лицах, которые стёр. А своё... своё собственное лицо ты помнишь? Тот день, каким ты был до?
— Припоминаю, пожалуй. — Стейнар взглянул на Кассиана, и в обычно неподвижных чертах отразилось что-то похожее на обречённую благодарность. — Ты воскрешаешь память.
— И что теперь? Я теперь могу назвать тебя другом?
Они посмотрели друг на друга. И вдруг напряжение, висевшее в комнате весь вечер, лопнуло.
Они рассмеялись.
Кассиан сдавленно и нервно. Стейнар почти беззвучно, лишь плечи вздрогнули, а глаза замерцали серебряным блеском, в свете огня.
— Это тебе решать. Если тебе нужно это слово — используй его.
— Ты... — начал Кассиан, но умолк. Он махнул рукой, отвернулся и, всё ещё чувствуя лёгкую дрожь в коленях, поднялся и прошёл к двустворчатой дверце, ведущей на каменный балкон. Распахнул её. В лицо ударил влажный после дождя воздух.
Кассиан опёрся о парапет, вглядываясь в тонущую в ночном тумане улицу. Ветер принёс с собой запах подгоревшего масла откуда-то из пекарни, и пыль мостовых, уставшей, задрипанной, но всё ещё величественной столицы, живущей в страхе перед тем, что за барьером.
Сзади мягко скрипнула половица. Стейнар вышел, принёс с собой два кубка — один с водой, другой с вином. Молча поставил воду на парапет рядом с Кассианом и откинулся на плетёное кресло, стоявшее в тени под растениями вьющимися по каменной кладке.