Аконитовые грёзы

Пролог

Над бушующим морем нависает непроглядный туман: волны ударяют в корму корабля, ветвистые молнии режут низкие антрацитовые тучи. Небо словно рушится на нас, пока неистовый ледяной ветер треплет черные паруса и два флага: с человеческим и драконьим черепами. Безумием охваченный корабль то канет в пучину, то взмывает во тьму небосклона, а на мачтах раскачиваются повешенные тела, озаряемые яркими вспышками света. Жуткая картина, выжженная в памяти моей и отравившая.

Не кричу, когда меня волочат по палубе – идти попросту не могу, израненное опороченное тело болит, и каждый вдох, каждое неловкое движение напоминает о страшных часах, когда бунтовщики пустили единственное платье на корабле по кругу. Боли больше нет – она умерла в муках и криках, она скончалась в отчаяние и ненависти, она задохнулась в мольбах и слезах. Юбка рваная, грязная; разорвана блуза, скинут корсет. Липкая кожа. Сорванный голос. Канонир Эммануэль держит меня под руки, и мне кажется, что на долю секунды в глазах пирата скользит раскаяние.

Мерти – старпом, продавший своего капитана за пару мешков золота и возможность перехватить власть на Сердце Дракона в свои руки, – хохочет, как полоумный. Сам капитан, Гектор де ла Серна, прикован к штурвалу и почти не дышит. Его кровью залита палуба.

Изрезанная грудная клетка. Стертая железными кандалами кожа.

Собственной боли не чувствую. Думалось, что и звука больше издать не смогу, но, увидев своего капитана, вою белугой. Разрывающая сердце боль сильнее всех ухищрений предателей.

Гектор вздрагивает, пытается поднять голову, дернуть руки, но вновь безвольно обмякает.

— Хей, капитан, — издевательски шипит Мерти, хватая Гектора за волосы и вынуждая того поднять голову, — подожди ты подыхать! Неужель не взглянешь на финальный акт представления?

— Будь проклят, Мерти, и все эти вшивые крысы… — хрипит де ла Серна. — Вы поплатитесь за предательство. Вы поплатитесь за…

— Нет-нет-нет, ты ошибаешься! Мы не поплатимся, мы получим оплату, — загорелое лицо Мерти кривится в ухмылке. — Ее женишок заплатил за всё и озолотит нас сверху, когда привезем ему твою голову. Жаль он не увидел, как девка отработала каждой своей дыркой бегство, но мы постарались исполнить его волю. Но увидел ты, верно? А это главное. И, может, он в твоих стеклянных глазах разглядит действо в красках.

Гектор дергается, а старпом ударяет его под дых ногой. Всхлипываю, почти падая, но Эммануэль удерживает на ногах. В ветре тонет его тихий шепот мне в ухо:

— Аделина, простите ради Господа…

— Надеюсь, что Господь вас всех покарает, — обессиленно произношу одними губами.

Но Его здесь нет. Небеса молчат, рычит один лишь океан. Никто не пришел на выручку, никто не спас, и все мольбы оказались устремлены в пустоту. "Сердце дракона" отныне не корабль, а поле кровавой бойни, оскверненное предательством.

Палуба плывет у меня под ногами, вихрящийся ветер несет за собой смрад пота, сладковато-гнилостный запах покрытой солью плоти. Молния бьет снова, и на мгновение я вижу все до жути четко: мой разорванный корсет болтается на гвозде, будто сброшенная кожа. Вместо веревок на мачтах – кишки Барнаби, нашего кока, пытавшегося меня спрятать. Черные паруса нещадно рвет буря, и подобны они крыльям воронов в ту секунду.

— Смотри, Гектор, — пытается перекричать налетевший свистящий ветер Мерти, — я ведь говорил тебе, что девка на корабле – к беде! Ты не послушал, взял паскуду! Вот тебя беда и настигла! — старпом самодовольно становится за штурвал. — Волочите эту грязную девку на доску! Пусть прогуляется в пучину!

Толкая меня из рук в руки, команда, которая еще пару дней назад улыбалась мне и своему прежнему капитану, с упоением ожидает, когда я сделаю первый шаг на доску.

Умереть бы, да побыстрее; и, будь Бог хотя бы в этом милостив, не мучиться.

— Сквозь бури и грозы "Сердце дракона" несется по волнам вперед! — запевает Мерти скрипучим голосом, и скрежет этот сливается в какофонию звуков бушующего океана и грозы. — Оставлены Богом, и лишь морской дьявол в пучинах с объятиями ждет!

Бросаю взгляд на повешенных – тех, кто остался верен Гектору, кто не тронул меня пальцем, – на пустые глазницы их выколотых глаз, на посиневшие заплывшие лица. Перевожу взгляд на де ла Серна, с ужасом понимая, какая судьба ему светит. Мужчина пытается пошевелиться, но лишь беззвучно открывает рот, проговаривая короткое "Адель…"

— Быстрее, леди Буланже, — глумится Мерти, скалясь. — А то мы решим, что вы вновь хотите подарить нам пару сладострастных минут. — Вздрагиваю, делая скорый шаг на доску. — Не подумай дурного на нас, Аделина, но твой женишок настрого запретил оставлять тебя живой. Хотя ты вполне себе куколка, я не прочь поразвлечься с тобой до берегов Франции. Хочешь отсрочить миг смерти?

Ветер нещадно дергает из стороны в сторону, и кругом лишь кипящий ежевично-синий океан, перекатывающийся тяжелыми волнами. Узкая доска дрожит подо мной, и едва держусь на этом мосту между жизнью и смертью. Страха нет. Боли нет. Смерти нет. Лишь топящее отчаяние. Разверзлась морская пучина. Черные волны бьются о корму корабля, пенятся, ропочут, гневаются.

Босые ноги в крови. Разорванное платье оголяет тело. Порывы ветра путаются в длинных волосах. И жуткая бездна зовет, манит…

Оборачиваюсь к старпому. Смотрю бесчувственно в его красное от выпивки и вчерашнего солнца лицо.

— Однажды ты будешь молить Господа о быстрой смерти, — цежу шепотом, но звучит он оглушающе громко. — Но тебя никто не услышит.

Мерти, ошарашенный, отшатывается, не веря ушам…

А я, взглянув в последний раз на Гектора, делаю шаг в море.

Вода накрывает. Не понимаю, что происходит. Даже не пытаюсь барахтаться. Уставшее тело тоже не старается спастись. Сознание туманится, и я не сопротивляюсь.

Пузырьки воздуха ускользают вверх. Я – ниже, глубже и глубже. А когда наконец начинаю кашлять, вода быстрее наполняет легкие. Резкая боль, разгорающаяся в груди. Теряющий очертания корабль, уже такой далекий, замерший на полоске между водой и небом…

Тишина. Шторма нет. Он больше не ревёт. Осталось одно лишь безмолвие: давящее, бездонное. Лишь вода. Лишь бесконечная тьма.

Обескураживающее на мгновение чувство легкости и счастья – всё кончено.

Но внезапно тень корабля обращается в черный хвост с длинным вуалевым плавником. Силуэт, напоминающий русалку, будто сошел с книжных страниц. Ближе ко мне. Ближе.В сгущающейся тьме различаю девушку. Зеленые глаза ее переливаются, в черных волосах искрится жемчуг. Она дотрагивается до моей руки, тянет в свои объятия, а затем, махнув с силой хвостом, утягивает в бесконечную черноту глубин.

Последнее, что помню, прежде чем мир меркнет – небеса красного цвета, усыпанные звездами. Вспыхивающая тьма, из которой мне в душу смотрят глаза – черный и золотой. И голос.

"Ну же, Адель, подари мне их души. Принеси их в жертву Смерти".

Глава 1

Полутьма сепарэ скрывала меня от чудной публики Заведения. Сквозь щель в плотных темно-синих шторах струился сотканный из десятков, а то и сотен запахов аромат: дурманящий и такой же теплый, как и льющийся на пол свет.

Я сидела на мягкой софе, приводя в порядок длинные вьющиеся волосы – убирала цветы, снимала сережки и колечки, украшающие пряди, – когда мне на ноги, урча, прыгнула арасса[1].

— Амори, – мягко улыбнулась дымчатому зверьку, почесывая кроху за вполне кошачьим пушистым ушком. Она от удовольствия потянулась, нырнула под руку бархатной чешуйчатой спинкой. — Что такое? Прибежала за лаской? — зверек уррукнул, боднувшись о ладонь. — Вот ты хитрюга, конечно! Ручным питомцем не хочешь становиться, — игриво пожурила арассу, названную мной Амори, — но как ластиться, так ты всегда готова?

Зверек довольно причмокнул, устраиваясь на моих коленях, а я тихо посмеялась, продолжив почесывать шейку крохи.

Что ж, может, своевольная арасса и не признавала во мне хозяйки, но я оставалась одной из немногих, к кому Амори шла на руки и кому вообще показывалась на глаза, предпочитая обычно прятаться в тенях и не высовывать мордочки.

Арасса мягко урчала и выглядела такой же маленькой и хрупкой, как месячный котенок; но впечатление было весьма обманчивым: под хрупкой внешностью скрывалось существо с мощной магической энергией. Впрочем, если взглянуть в глаза крохи, то огонек дерзости и хитрости улавливался сразу, срывая маску беззащитности.

За время, проведенное в Межмирье, я узнала, насколько многое открывают глаза, если внимательно в них заглянуть. У одних взгляд тянул в омут – вязкий, как смола, обволакивавший сознание и не отпускавший даже после того, как ты отводил взгляд. У других – раскрывал просторы вселенной: целые миры рождались и умирали в омуте зрачков… Однако самыми опасными сущностями были те, чей взгляд казался бездонным. Такие глаза не отражали свет – они поглощали его; и если смотрели на тебя слишком долго, начинало казаться, будто ты растворяешься, сливаешься с бесконечной пустотой. В них не было ни доброты, ни злобы. Только равнодушная мощь древних стихий, существовавших задолго до того, как родился человеческий мир.

Ибо за мнимой тишиной бушуют самые разрушительные бури.

Глубоко вздохнула, задержав пальцы у ушек Амори.

Убийственная сила её взгляда пока не проявилась – детеныш еще, не подросла. Золотистые глаза изредка вспыхивали тёплым светом, когда она капризничала или играла. Но меня заверили, что даже взрослые арассы – те самые, чей взгляд может обратить врага в пепел – никогда не применяют магическую способность без крайней нужды.

"Они не убийцы, — объяснил мне когда-то Ноэ, убираясь в баре после очередной смены Заведения. — Используют свой дар лишь в целях защиты. Хотя попугать кого-нибудь любят, этого не отнять. — Он тогда многозначительно дернул бровями: — но ты особо не расслабляйся: арассы жутко любопытные, и меньшее, что она может сделать, так это залезть в твои вещи. Остальное время готовься то и дело ловить на себе её взгляд. Наблюдать за всем вокруг они обожают. И видят больше, чем дано заметить даже многим бессмертным".

Амори, словно почувствовав, о чем думаю, вдруг подняла голову и внимательно посмотрела мне прямо в глаза, а затем, фыркнув, спрыгнула на пол и скрылась за дверью в зал.

Неторопливо я проследовала за зверьком и выглянула украдкой из сепарэ, скользнула взглядом к готическим высоким окнам, за которыми клубилась мгла чернично-елочного цвета.

В Нигде не существовало ни дня, ни ночи, но вселенский мрак навис над городом плотной пеленой тумана. Там, за дверьми Заведения, по мощеным улочкам ползли тени, призраки задували свечи в фонарях, и зловещие силуэты таяли и переплетались в танце невидимых нитей. Блуждающие огоньки потерявшихся в Вакууме душ бесшумно плыли к Великому Древу, что раскинуло ветви в центре Нигде и тянулось в бесконечную тьму мироздания, сплетая собой неисчислимое множество затерявшихся в Пустоте островков-городков Межмирья, блуждающих средь Черных вод.

На улицах города тихо. На улицах – Час Жатвы, когда самые кровожадные твари и монстры выползали из убежищ на охоту. Кто им попадется сегодня? Спустившийся в Нигде божок одного из многочисленных людских пантеонов? Мифическая сущность – что в иерархии помладше, а потому не допущенная до всебожественного чертога Шуанны и живущая здесь, – не успевшая укрыться в родном доме? Затерянная людская душа, случайно оказавшаяся в Вакууме из-за ритуала, игр с магией или случайного столкновения со сверхъестественным? Так или иначе, Жатва не завершится, пока кровь трижды не окропит землю. До тех пор будет дрожать тишина, и практически никто не покажется на улочках города – ибо даже в Нигде мало существ, способных противостоять призрачным монстрам, не имеющим постоянного тела и оболочки.

Продлится ли Жатва два часа или две вечности – всё равно. В глубинах Пустоты время текло иначе, смешалось в дни первозданного хаоса в беспорядочном круговороте.

К этому привыкаешь. Не сразу, но привыкаешь.

Основной зал Заведения освещало большое количество жирандолей, свисающих на красных, тканных из звездной пыли нитях. Огонь свечей практически никогда не тух, горел ровно и спокойно. Немногие здешние сущности обладали силой, способной заставить пламя, созданное хозяином Заведения, дрогнуть. Стены из темного дерева украшали многочисленные фрески и картины, изображавшие страшные суды на любой религиозный лад, пороки и искушения, соблазны и их цену. Лунный свет лился из магического светового окна – иллюзии, скрывавшей второй этаж Заведения и удерживавшей морок одного из небесных светил, ныне избранного хозяином. Среди посетителей были те, кто стремился попасть в Заведение хотя бы ради того, чтобы увидеть луну: для исконных жителей Нигде небывалое зрелище.

Разношерстная публика расположилась за мозаичными столиками. Всюду росли вечнозеленые цветы с жилистыми глянцевыми листьями и подслушивали разговоры, перешептываясь легким трепетанием… Амори ловко взобралась на одну из лиан и торопливо скрылась в темноте теряющего очертания потолка. Я не сдержала улыбки, но уже через мгновение, посерьезнев, еще раз обвела взглядом зал.

Путники, искатели запретных знаний и погрязшие в грехах существа собирались здесь в поиске обманчивых надежд. Зловещий соблазн. Гул, хохот, звон бокалов, удары костей об игральные столы. Взлетающие карты, подчиняющиеся воле хитрого раздатчика, знали свое предназначение и готовы были исполнить его, испортив радость одному и подарив жизнь другому. Раздатчик – нарочно манерный, высокий и подтянутый стригой Ноэ – игриво улыбался и подтасовывал одинаковые черные карты с металлическим отливом. Они проявлялись в руках получателя и, казалось, магию нельзя обмануть… Но Ноэ умел, и тем создавал хаос за игральными столами. Именно потому он был одним из главных любимцев хозяина Заведения: стригой разорял нежить и божков, а если те раскрывали обман, то платили ценой даже большей – своими эмоциями.

Неуловимое очарование стригоя притягивало, и помимо того необъяснимого притяжения, что исходило от его природы, в мужчине крылась безупречная элегантность, проявлявшаяся в каждом слове и жесте. Изысканное благородство выдавало в Ноэ особу голубых кровей. Либо бесконечную муштру, которой стригой подвергался, оказавшись в Нигде.

Карты перепрыгнули из руки в руку, и Ноэ раскинул их перед собой на стол.

У всякой магии есть цена, и у всего в Нигде есть цена. Но последним, что имело в Пустоте ценность, были деньги. Играли на всё: на души, имена, оружие, артефакты, эликсиры, тела и воспоминания; на прошлое и будущее, на кровь и части сознания. Грани между светом и тьмой сливались, и никто не стремился спастись, отдавая пурпурные сердца без остатка прожорливому мраку.

Мифические существа ловко перебрасывали причудливые артефакты с древними символами. Вихрем плыли перевернутые миры и загадочные рассказы, сгущаясь в хаотичной, но прекрасной гармонии. Духи далеких эпох овладевали местом, и всё в Заведении дышало магией и удушливой энергией.Безумной. Беспорядочной. Сумбурной. Истории грешников лились вместе с сухим вином, отражались в тусклых глазах, потерянных глубоко за порогами реальности. Байки познавших прелесть жизни пленили могуществом и столь желанной свободой.

В Заведении свершались искупления и наказания, абсолютные поражения и разрушительные победы. Стирались различия между праведниками и отступниками, рожденными в Межмирье или пришедшими из людского мира; нежитью и людьми, монстрами и архаичными сущностями, появившимися по воле Провидения или созданными человеческим воображением.

Улыбчивые подносильщицы в полупрозрачных шлейфовых платьях скользили между столиками, заигрывали с гостями и наполняли бокалы. Стоило кому-нибудь задержать на нимфе взгляд, и та уже знала, чего он хочет. Одному подносили вино, которое он собирался заказать, другому – чашу, о которой тот не решался попросить. Кто-то смеялся, кто-то смущённо отводил глаза, а нимфы лишь улыбались, будто слышали мысли каждого посетителя. Девы эти знали, на чьем плече задержать ладонь чуть дольше, а к кому наклониться ближе, почти коснувшись губами уха. Рано или поздно всякое смущение сменялось жадным интересом, ибо нимфы безошибочно находили желания, о которых гости предпочли бы промолчать.

Всё ради разрушительных эмоций. Всё ради сумятицы душ.

Всё во имя Хаоса.

Я лениво прислонилась к стене с рельефными завитками и сложила на груди руки. С трудом сдержала зевок; усталость давила на плечи и делала тяжелее тело. Моя смена почти завершилась. Я провела… Не знаю, сколько. Часов? Дней? Здесь трудно уловить. Но ноги ныли, платье пахло чужими духами, а горло саднило после сотен сладких песен – да и уже стало привычным любезничать с посетителями между выступлениями, вынуждая их отдаться буйной беспорядочной силе Заведения, – однако, отправиться на покой не смогу, пока не выполню желания последнего клиента. А за мою песню вновь заплатили.

Быстрее бы освободиться! Поскорее вернуться к себе, рухнуть на кровать и забыться во сне, чтобы после пробуждения вновь бежать в залы. Утомление кажется несущественным, когда знаешь, во имя чего работаешь.

В груди загорелось.

Покупайте пищу, пейте напитки, целуйте до исступления, играйте! Продавайте всех себя без остатка! Отдавайте энергию хозяину места!

И будто целая вечность состояла из этой игры в соблазнителя и обреченного. Порой забывалось, что для меня существовало что-то помимо Нигде, что была жизнь до Межмирья. Что была Франция и лавандовые поля, что было солнце и звездные ночи. Существовали превратности погоды, политические игрища королей и баронов, войны и мода. Молитвы уходили в неизвестность, и вера людей проходила вполне земные испытания. Запах соленого моря, крики чаек в предрассветный час… И что чувства были. Что внутри бурлила человеческая жизнь, страхи и желания.

Многое забылось, оказалось отдано платой за нахождение в Нигде. Но ни на мгновение не мерк в сознании миг, когда вынырнула из Темных вод, и океанская вода пошла у меня ртом и носом; когда осознала, что утонула взаправду.

Холод окровавленной воды. Глубина. Исчезающее очертание корабля. Померкшее небо.

— Адель! — сильный женский голос донесся из зала.

Я вздрогнула, очнулась. Вырвалась из полумрака мыслей, подхватила подол расшитого цветами шелкового платья и выскочила из сепарэ. На носочках пролетела тенью меж посетителями и роковыми дамами.

На балконе над сценой, где густой полумрак скрывал многое, стояла госпожа Верена, Смотрительница Заведения. Высокая, точеная, узкая в плечах; одетая в закрытое платье из серого бархата с длинными рукавами и расшитыми бронзовыми монетами манжетами. С черной меховой горжеткой на плечах и крупными перстнями поверх черных перчаток. Волосы до талии, прямые и блестящие; белые, как снег в январе. Лицо её было аристократически правильным. Губы – цвета переспелой вишни, а кожа подобна слоновой кости. Глаза – почти без зрачков, мутные, как у слепых жриц; и всё же Верена видела всех и всё. Когда хозяин Заведения отсутствовал, именно она хранила порядок.

Если слово порядок вообще применимо к Нигде.

Верена коротко кивнула мне, и я взбежала на сцену, объятая трепетом, который витал в воздухе, смешиваясь с аплодисментами. Но для меня в тот миг существовал лишь один звук – лейтмотив моей судьбы: рокот бурлящего шторма и пронзительные крики чаек, отголоски прошлого, которого будто уже не существовало. Мир вокруг словно растворялся в океане, и кругом вновь была только вода.

Момент на сцене, принадлежащий мне. Но и я, принадлежащая моменту разразившейся над пучиной грозы. Сцена, зал и эмоции – в единый комок, в неделимую кипящую червоточину… Судьба, которая случилась, но которую раз за разом чувствовала, подобно неумолимо надвигающейся.

Музыка окутала зал, поглотив и слёзы неудачников, и ликующий смех счастливчиков. А я растворилась в танце, плавном и чувственном, и запела; а голос, точно чужой, звучно разлился по залу, и слышала себя со стороны.

Протянула последнюю ноту чуть дольше, чем требовала исходная мелодия, позволяя строке раствориться под сводами зала. Свет слегка потускнел, погрузив Заведение в томный сумрак. Музыка покорно подстроилась под меня.

Еще в прошлом говаривали, будто мой голос подобен русалочьему – чарующий, пьянящий, способный лишить дыхания. В прежнее время, когда я пела на праздничных банкетах своего отца маркиза Буланже, такие комплименты казались мне изысканной лестью. Но в Нигде всё изменилось. Я совершенно иначе начала воспринимать подобные слова, ибо видела, как нежить замирает, прислушиваясь, как тени шевелятся в такт, а божки и черти закрывают глаза, погружаясь в мелодию песни.

"Твой голос – золотая жила в Нигде, — смеялся Ноэ в периоды, когда Заведение закрывалось, и мы со стригоем пропускали по бокалу настойки из белой омелы. — Ты чарующе поешь, Адель, даже сирены с этим соглашаются, а они обычно скупы на похвалы. Но, кажется, я разгадал, в чем дело: ты не просто красиво поешь, ты выворачиваешь сердце, в котором всё ещё живо что-то человеческое. Вкус боли вкупе с красотой дурманит и завораживает: и отвернуться хочется, и отказаться от такого лакомства немыслимо. Твой голос живой, и рождается не в горле, не в груди, а где-то куда глубже, в самой сердцевине души. Если, конечно, она у тебя ещё осталась. — Стригой помолчал немного, прикидывая, стоит ли договаривать, но под тяжелым взглядом все же сдался: — Я тоже не могу слушать тебя равнодушно. В каждой ноте – слишком много. Слишком много тебя".

Я скользила по сцене медленными шагами, позволяя шёлку платья двигаться вслед за мной. Ткань мягко облегала тело, юбка струилась волнами при каждом повороте, ловя отблески свечей.

Со временем я и сама стала ощущать воздействие своего голоса. Публика в Заведении – ведьмы, сатиры, алхимики и потерянные души, мифические твари и фольклорные сущности, – затихала, а я растворялась в музыке, в воспоминаниях, что всплывали туманом вместе со звуками… И, бросая взгляд в зал, видела: все они – те, кто никогда не знал или уже давно забыл, что значит быть человеком – слушают так, словно рожденные песнью образы говорят с ними о них же. Тонкая нить музыки – последнее, что связывает неживое с живым; и тогда мир, рождённый голосом, становился для них единственной правдой.

Поворачивалась то к одному столу, то к другому, задерживая взгляд на лицах, но не различая их. Пред взором моим были совершенно иные глаза: коньячного цвета, томные, пленительные, в которых искрились звезды, в которых горел в один миг огонь безмятежных церковных свечей и адского пламени.

Потерянное время. Тогда или сейчас? Потерянная я. В потерянном месте. С такими же потерянными душами.

Была ли когда-то Франция? Был ли корабль? Море? Путь к далеким колониальным берегам? Бунт и шторм?

"В Нигде каждый немного искалечен, и несет бремя страстей, потерь или решений. Ведь всё имеет цену, Адель. Полной свободы не существует: можно только выбирать, каким обязательствам ты готова принадлежать. Быть может, девушка, столь мечтавшая о своенравном море, найдет утешение в хаосе?"

Повернулась спиной к залу, задержалась на мгновение – нота сорвалась на надрывную хрипотцу – и обернулась через плечо, встречаясь с чьим-то взглядом. Провела пальцами по шее, убрала волосы с плеча…

И вновь начала кружиться, придерживая одной рукой край шёлковой юбки.

Казалось, что бесконечно порхала по сцене, и бусы перекатывались на тонких запястьях, и платье поднималось, оголяя икры. Но музыка затихла, свет вновь стал ярче.

Мельком взглянула на Ноэ: его едва заметный кивок подтвердил, что сегодня моя роль сыграна. Пара ведьмаков спустила у игрального стола всё, что привезла на торги в Нигде. Я уже была готова раскланяться и покинуть сцену… Но привлекло внимание свечение, что лилось из тьмы отдаленного сепарэ. Заказчик. Не видела его лица, но чувствовала пронзительный, блуждающий по моему телу взгляд. В этот же миг зал наполнился аплодисментами, а в следующую секунду легкая дымка поползла по полу, знаменуя первую пролитую за дверьми Заведения кровь.