Аконитовые грёзы

Я преклонила голову в знак благодарности, тряхнула густыми вьющимися волосами, и поскорее сбежала со сцены.

Едва моя тень растворилась за кулисами, как по залу прокатился тревожный шёпот – сначала робкий, затем нарастающий, словно приливная волна. Воздух сгустился от внезапного напряжения, и в эту зыбкую тишину ворвался хрустальный звон разбитого стекла. Волнение всколыхнуло собравшихся: внезапная тревога, беспокойство, хаотичная буря эмоций, на мгновение дезориентирующая и роняющая сердца. Налетевший из ниоткуда сильный порыв холодного ветра заставил поежиться.

Хозяин Заведения.

Князь.

Воплощение древнего Хаоса, чьи корни уходили в пыльные равнины Месопотамии, в те времена, когда между Тигром и Евфратом ещё даже не поднимались города, а первые люди в страхе слагали гимны его непостоянной природе.

Двери распахнулись ветром, и Князь вошел с улицы уверенным шагом, вытирая окровавленную трость пепельно-голубым шейным платком. Его черные волосы были коротко стрижены и убраны назад, но одна прядь небрежно падала на высокий лоб. На темно-синего цвета сюртуке расшитые золотыми нитями вавилонские узоры оживали в переливе свечного света.

Зал замер, замолк на долю секунды, и мужчина оглядел публику. Глаза Князя, подернутые серо-лазурной дымкой и скрывающие весь безграничный мрак и хаос бытия и небытия, смотрели насквозь.

В его глазах отражались руины разрушенных империй и ещё не рождённые катастрофы. В них пульсировала та самая изначальная стихия, что когда-то заставляла шумерских жрецов в ужасе приносить жертвы и возносить молитвы.

Я невольно сглотнула, ненамеренно оправила нити корсета.

Пока одни из братьев и сестёр Князя делили между собой власть над миром – и сейчас, и многие тысячелетия назад, – он предпочитал вмешиваться в него исключительно забавы ради. Жизни для него – игрушки, которые можно время от времени перевернуть вверх дном.

Еще раз бросив взгляд к свечению во тьме отдаленного сепарэ, я скрылась за дверьми, ныряя во второй двусветный зал. Возвращение Князя редко обходилось без сумятицы, а сейчас мне меньше всего хотелось в ней оказаться. Тем более, я наконец заслужила отдыха после рабочей смены.

Увы, ближайший путь к моим покоям предстоял не из простых.

Красный свет лился со стороны кабинета-прилавка: многовековые бутылки с алкоголем, зелья на любую нужду, дурманящие настойки. Своды, колонны, окна, лестницы, балкончики второго этажа – всё заплетали растения и толстые корни. За стеклами открывалось помещение, куда стекался люд для утех. Обнажённая кожа мелькала в полумраке, тела тесно переплетались на диванах и между колоннами; чьи-то руки скользили по спинам и бёдрам, губы встречались в долгих поцелуях, лишенных стыдливости.

Из тьмы второго этажа доносились стоны, тяжёлое дыхание и приглушённый смех. Роскошь соседствовала с пороком: терпкий алкоголь, приторные ароматы дурманящих зелий, густой запах разврата, грехов и цветов смешивались в воздухе, от которого быстро кружилась голова.

Нет имён, нет прошлого, нет завтра. Только плоть, соль на губах, и вечность, которая слишком длинна, чтобы хранить добродетель.

Сделай шаг в эту залу, и мир за спиной перестанет существовать. Здесь не было места силе или воле, только соблазн, жажда, первобытный голод. Даже бессмертные не могли противиться этому мраку и энергии Хаоса.

Мороки, которые невозможно прогнать. Видения, притянутые самыми темными и сокрытыми сторонами твоего естества.

Полумрак, нечеткость. Всё влекло отдаться похоти – за стеклом менялся фантомными видениями вид. От животной грубости до нежных ласк. За мутным стеклом очертания тел находились в постоянном движении: губы жадно искали кожу, ладони скользили по спинам, сжимали бёдра, зарывались в волосы. Кто-то прижимал любовника к стене, кто-то выгибался навстречу чужим прикосновениям. И нет места сдержанности и морали, но всегда остается послевкусие, что оседает на губах горше полыни. Такова цена греха, которую предстояло платить снова и снова. Силуэты сливались, движения становились смелее, а фантомы продолжали касаться друг друга.

Я старалась быстрее миновать зал.

Неяркий свет. Огни отбрасывали на стены извращённые силуэты. Мелодия, что лилась невесть откуда, проникала под кожу, пульсировала в висках, переписывала мысли. Пугала своей гипнотической силой.

То энергия Хаоса. Древняя, беспощадная, дышащая в такт первобытному ритму. Именно она разжигала желание, разъедала разум ядом, манила в паутину, где реальность и фантазия становились неотделимыми друг от друга.

Туман ворвался под мою кожу, и я ощутила, как его холодные щупальца поползли по моему телу, сжали ребра, вытаскивая наружу то, что годами хоронила в самых тёмных уголках сознания: желания, прикосновения, образы, которым никогда не позволяла обрести форму. Я попыталась оттолкнуть иллюзию, но туман лишь плотнее обвился вокруг меня. Холод сменился жаром. По коже прошла дрожь, дыхание сбилось, а тело предательски откликнулось на то, чему разум отчаянно сопротивлялся. Я почувствовала руки, много рук, заскользивших по бедрам, животу, груди; почувствовала подушечки пальцев, как если бы те были настоящими. Потянулись шнуровки корсета, затрепыхалась юбка.

А внутри тягучее, постыдное, сладкое…

Внезапно под мои ноги вылетела Амори. Она, пища и мявкая, обхватила лапками мою лодыжку и, прицелившись, со всей силы куснула мелкими острыми клычками.

Резкой боли хватило, чтобы улетающее сознание ворвалось обратно в тело и я, освободившись из объятий фантомов и перехватив арассу на руки, перебежала зал и выскользнула в коридор, захлопнув дверь. Прижалась к стене. Холодные камни под лопатками прерывистое дыхание, стук сердца – слишком громкий во внезапной пустоте.

Прохлада. Тишина. Пахло воском и старым деревом.

— Спасибо, — я, сглотнув, улыбнулась зверьку. Амори, прострекотав, повиляла хвостом. — Знаешь, пусть в Нигде понятия дней не существует, но сейчас я чисто по-человечески заявляю: на сегодня всё. Время отдыхать.

Коридор поглотил звук шагов, и я пробралась в свои покои незаметной тенью.

***

Теплое свечение от фонариков, бархат стен. Большая кровать. Искрящиеся нити воздушного балдахина дрожали от сквозняка. Пахло травами, пряностями, морской солью. Из приоткрытого окна по подоконнику струился густой туман, растворяясь в воздухе при падении на пол.

На столе, на расстрелянной пурпурной шелковой ткани, сохли цветы аконита.

Арасса спрыгнула с моих рук и, быстро шлепая лапками по дубовому полу, добежала до кровати. Зацепилась за покрывало, взобралась ловко, также стремительно сворачиваясь в клубок. Чешуйки на ее спинке перекатились перламутром, и зверёк точно окаменел, погружаясь в сон. Только медленно покачивающееся от размеренного дыхания тельце напоминало о том, что на постели моей не скульптура, а живое существо.

Я выдохнула, развязывая тугой пояс, и на секунду закрыла глаза, ощущая окружающий мир остро и четко: запахи, легкое колыхание воздуха, далекий шум. На миг даже различила звук шуршащего прибоя, пробивающийся из прошлого сумрачными воспоминаниями.

Пожалуй, я могла полюбить Нигде без остатка. Полюбить так же, как любила прежнюю жизнь…

И понимала: единственное, что сейчас отделяло меня от безграничной свободы – такой, которую только Межмирье мне могло даровать – собственное желание мести. Именно оно обязывало служить Князю, хитрить и юлить на ярмарках, выманивая необходимые для зелья ингредиенты; играть по правилам сильных мира сего, позволяя управлять собой, как марионеткой. Я соглашалась на роль фантоша, ибо знала – по истечении условленного срока получу награду, оборву нити жизней и обращу во мрак тех, кто лишил меня всего.

"Две вечности пройдет, Адель. Сменится россыпь призрачных огоньков на Древе в центре Нигде. Сотня жатв останется позади, и я наполню твою златую чашу моей кровью, и ты выпьешь свое аконитовое зелье и рискнешь дарованным бессмертием ради возможности вернуться в людской мир и обагрить кровью воды бурного океана".

Я повторяла обет Князя, как мантру, молитву, манифест, как выжженное парками на полотне моей жизни предзнаменование. У меня всё было готово для темного, древнего зелья, и оставалось лишь получить дарованную первозданной сущностью силу – каплю, крупицу! – данную по собственной воле, данную с искренним желанием.

Добрела до кровати, невесомо касаясь пальцами обивки софы да резных колонн, поддерживающих высокий потолок, теряющийся во мраке. Каждый раз, когда поднимала глаза, я вновь видела бесконечную морскую бездну, засасывающую, захватывающую в холодные объятия... И вспоминала Циару, сирену, что увидела мое бездыханное тело и забрала сквозь тонкую ткань мироздания, утянула на самое дно; настолько глубоко, что низ стал верхом, и бездна разорвалась поверхностью Черных вод иного мира.

Хвост Циары обратился на суше в вуалевое черное платье. Чешуя покрыла предплечья воздушным кружевом. Сирена привела меня в Заведение Князя, где он растворил мою боль в дымных напитках, иссушил слезы безумным круговоротом жизни, влил мне в уста забвение и принятие... И на какую-то долю вечности погрузил мой разум в переплетенную сеть вселенской бескрайности, где я познала мир обратной стороны. Маленькой точкой среди мириад звезд наблюдала за битвами богов и появлением чудищ; за сотворением монстров и сущностей, рожденных людским разумом. Короткий миг, когда легкие мои наполнила пустота и архаичный мрак, и в этой вспышке жизнь собственная почудилась песчинкой, оказавшейся среди неисчислимого множества подобных ей в вихре титанических бурь.

И из помутнения, где пьяным становился разум, и время сменялось запахом кожи переплетенных в полумраке Заведения тел, меня вырвал собственный голос. Песня, полная тоски и боли: история о бороздившем моря корабле с драконьим сердцем, на котором бежали от мира и пытались отыскать счастье двое влюбленных. Об отважном корсаре и о леди, ускользнувшей к нему из-под венца. Об оставленной Франции и черном небе, обнимающем океан... Вокруг меня в исступленном наслаждении вилась похоть, а я, точно окаменев, пела, и слезы текли по щекам, и в груди горело единственное желание: не обратить всё вспять, нет; но покарать тех, кто лишил меня человеческой слепоты к мифической стороне, кто наполнил легкие мои океанской водой, кто оборвал жизнь моему капитану.

В Нигде я стала тенью – не человек, не сущность; не одарена магией, не способна подчинять себе мистические артефакты. Пустышка для пустоты. Тень.

Я часто спускалась к Черным водам, теряющимся в тумане, садилась на берегу и, кладя голову на колени, пела. Слова появлялись сами собой, вырывались из груди раскаянием и исповедью, тоской и бессилием; и, казалось, даже волны переставали накатываться на гальку. Черные воды замирали, прислушивались, и блуждающие огоньки ложились на их поверхность отражением звездной россыпи человеческого неба, что таилось на дне пустоты, раскинувшейся вокруг Нигде.

Циара не была единственной, кто поднимался слушать песни; но единственная вышла ко мне на берег и села рядом. В зеленых глазах ее мелькнуло понимание: словно в моей истории она видела отражение собственных воспоминаний.

А я тихо пела, да только всепоглощающая тишина делала голос глубже, проникновеннее, и летел он во все стороны, скользил по водной глади, проносился меж домами извилистых улочек города.

— Пленительным голосом обладаешь, потопленница. Нечеловеческим, — помню, сказала Циара, выйдя ко мне в первый раз на берег. — Услышишь раз – вовек не забудешь.

— Если бы мог он унять мою боль, — ответила ей, не скрывая печали. Тоску мою даже Князь не пытался заглушить; и Циара не стала пытаться, но предложила взрастить в ней возмездие и рассказала об Аконитовом зелье.

Опасное снадобье, способное перекроить саму суть испившего его. Энергию первозданного существа парки вплетали в нити его судьбы, заставляя тело и душу принять новую форму. Зелье не создавало сущность из ничего, оно пробуждало то, что уже дремало внутри: древнюю кровь, забытых предков, едва уловимые задатки чужой природы. Человек мог обрести облик потустороннего для людей мира, получить способности, невозможные для смертного.

Но если откликнуться было нечему, если задатков не существовало или зелье оказывалось приготовлено неверно – испивший исчезал. Сливался с бесконечностью, что впитывала подобно чернильному пятну, растворяя сознание в холодном, безличном ничто. Душа не умирала, душа стиралась – и короткий миг испарения для человека чудился вечной агонией.

Не смерть. Хуже.

Боялась ли я? Да, боялась, и до ужаса. Но слишком желала призрачной силы, слишком верила в собственный голос.

Я боялась, что зелье меня погубит. Но еще больше страшилась того, что страх окажется могущественнее меня, а этого точно допустить не могла.

Может, моя людская жизнь стала далекой и туманной, но я точно знала, что никогда не была из робких. Никогда не была трусливой. И среди океанских бурь и штормов, среди корсарской удали и абордажных залпов ни разу не опускала глаз; а оказавшись в Нигде испытала, насколько вкусно съедать собственный страх.

Продолжала лежать на кровати, глядя на теряющийся во тьме потолок.

За что же мне хотелось отомстить сильнее? За отобранную у меня свободу? Или за мужчину с глазами коньячного цвета?

Аделина Буланже

Берег Средиземного моря. Начало лета. Покинутый Марсель и переезд в пригород. Всё вокруг пропитано ароматом соленого воздуха и сладким запахом цветущих цитрусовых деревьев. Мне всегда казалось, что отдых в усадьбе, увитой зеленью старых оливковых рощ и виноградников, лишен всяких неожиданностей; но в этот раз, приехав в сей тихий уголок, вижу причаливший к пристани темный корабль под черными парусами.

Никогда не забуду тревоги матери и явного недовольства отца. А еще больше – своей восторженной реакции.

Ранний рассвет. Розовое зарево застилает горизонт; поднимающееся солнце растрескивает поверхность морской глади на тысячи сверкающих расплавленным золотом осколков. Одновременно величественный и угрожающий корабль – то ли из грез, то ли из кошмаров. Волнение внутри – не то тревога, не то невообразимое влечение – и быстро колотящееся сердце, разгоняющее жар под ребрами.

Вот она – детская мечта наяву. Такая близкая, такая невообразимо далекая; сколько неизведанных берегов повидал корабль? Как много еще увидит, когда пересечет горизонт?

Родители стараются удержать, следят за моими перемещениями, буквально контролируют каждый шаг, но мне раз за разом удается сбежать – от приставленных дам, вооружённой охраны и вездесущего камердинера, – ибо большее внимание, чем я сама, приковывает лишь моя предстоящая осенью свадьба.

Подумать только! Оденется в золото природа, а на меня наденут кандалы. Свершится соглашение, заключенное родителями с моим будущим супругом лет десять назад. И хвала Господу, что я не видела избранника, благородного представителя дворянства шпаги, вживую, ибо отчаяние стало бы еще горче!

Его милости герцогу – сорок семь. Меня пугала разница тридцати лет в возрасте. Пугало то, что шептали в светских гостиных – о его привычке подавлять непокорных, о злопамятности, превращающей оплошности в пожизненные клейма. Говаривали, что он ломал пальцы служанкам, а первую свою жену, не дожившую и до двадцати, похоронил через год после свадьбы.

Мороз шел по коже, и паника давила грудь от одной только мысли о герцоге. Чем ближе осень, тем острее мне казалось, будто внизу, под рёбрами, что-то сжималось – будто там уже лежал камень с выгравированной датой: "Здесь покоится Аделина Буланже. Родилась в весну. Умерла в зиму".

А море тянет к себе, нашептывает о возможности просто уйти туда, где никто не знает моего имени, не знает, за кого мне надлежит выйти замуж и какой должна быть моя жизнь. Потому, наверное, опасные черные паруса так манят. Под ними ходят люди, которые сами выбирают, куда плыть, кому подчиняться и где жить. Темный корабль в бухте словно обещает свободу, бескрайнее море, новые берега и чужие земли. Жизнь, далекую от чужой воли и предрассудков.

Жизнь, сильно отличающуюся от той, что мне рисует предначертанное родительским титулом и их стремлением его сохранить.

Я сбегаю по утрам, когда дом еще спит. Одеваюсь без камеристки, сама шнурую корсет. Зачастую даже не обуваюсь – выскакиваю на рассветную росу босиком, придерживая подол платья и обувь одной рукой, а шляпку другой. Бегу в старый заброшенный парк, где полуразрушенные античные колонны оплетены виноградной лианой, и смотрю оттуда на чарующий корабль. Ощущаю свободу, забываю о своих обязанностях, о том, что придет вместе с осенью. Они принадлежат лишь мне, эти минуты рассвета, когда солнце только всходит над горизонтом, и море искрится в первых лучах приходящего дня, и от легких прохладных порывов ветра невесомо поднимаются флаги…

Два черепа. Человеческий и драконий.

Ох, если бы было можно навсегда остаться в этих мгновениях, в тишине парка, где слышны только пение птиц, шепот ветра и шорох прибоя! И кажется, что все дни стираются и забываются, и остаются лишь часы рассвета и редких ночей, когда вновь удается вырваться из клетки усадьбы, лап высокопоставленных гостей, званых обедов, придворных слуг и нескончаемой подготовки к "основному событию моей жизни".

Проходят три долгие недели, и мое лето пахнет морской солью и лавандой. В один из дней мы прогуливаемся с Валери – давней подругой – под руку по запутанным аллеям городского парка; обсуждаем дворцовые сплетни, но неизбежно разговор скользит к таинственному кораблю в порту.

Волосы у Валери темные, почти черные, и она любит вплетать в них белые цветы. Глаза васильковые, миндалевидные; и платья подруга нарочно выбирает синих оттенков, чтобы глаза еще ярче казались.

— Может, его конфисковали? — вопрошает подруга, пожимая плечами. — И потом, я ни разу не видела ни одного "моряка", — девушка многозначительно проговаривает последнее слово сквозь зубы. — Скорее всего, судно просто ждет решения властей. Неужели пираты осмелятся швартоваться настолько близко к Марселю? Их бы давно направили в подобающие места.

— О, многоуважаемая дама, — из-за стены кустарника (словно накликали!) выныривает поджарый мужчина, пугая нас до ужаса; мы с Валери сжимаем до боли друг другу руки, делаем несколько шагов назад, — вы даже представить себе не можете, как многое достижимо за щедрую оплату!

Его обветшалая льняная рубаха больше напоминает выцветшую тряпку, пропитавшуюся пылью и потом. Кожаные штаны грубо стянуты широким поясом, а сапоги, когда-то черные, теперь поблекли от палящего солнца и морской соли.

Слышу, как у Валери начинают стучать зубы. Сама же выпрямляюсь, набирая в грудь больше воздуха, кажущегося в ту секунду раскаленным.

— Негоже пугать дам таким внезапным появлением, — стараюсь произнести непринужденно, с игривым укором, медленно оттягивая Валери назад.

— А разве гоже караулить по утрам чужие корабли? — скалится незнакомец, и я чувствую, как перехватывает дыхание.

— Мерти, хватит. Где твои манеры? — раздается за спиной. Не успеваю обернуться, а второй мужчина лет тридцати уже перегораживает первому дорогу. — И что с твоим внешним видом? После вчерашней гулянки так и не отошел? — следом он круто оборачивается к нам с Валери. — Прошу прощения за моего старпома, сеньоры. Он не хотел вас пугать, — незнакомец переводит взгляд на меня.

Глаза его – цвета коньяка. Глубокие. Томные. И в них такой контраст эмоций, что теряешься. Глаза, горящие изнутри – словно адское пламя, словно недвижные церковные свечи. Белая рубашка мужчины расстегнута до груди, и привлекательно оттеняет смуглую кожу. Широкий расшитый пояс, туго затянутый на талии, делает покатые плечи еще более выразительными. Объемные брюки, заправленные в начищенные сапоги, словно только вышли из-под руки портного…

Даже не верится, что мужчины могут быть знакомы, настолько разительны они в восприятии.

— Мы принимаем извинения, — отвечаю сдержанно. — Прекрасного вам дня! — и тяну Валери прочь, к выходу из зеленого лабиринта, на улицу, где будут зеваки.

— Благодарим от всего сердца! — раздается вслед голос темноглазого мужчины. — И, к слову, сеньоры; если какая-нибудь морская кры.. Кхм. Я хотел сказать, какой-нибудь сеньор с корабля еще ненароком вас напугает, просто скажите ему, что отвечать за сие действо придется перед Гектором де ла Серной.

Что-то непостижимое задерживает меня на месте. Валери дергает меня за руку, но я останавливаюсь и оборачиваюсь.

— "Гектор де ла Серна"? И почему это имя должно кого-то остановить?

— Потому что никто не захочет отвечать перед капитаном, — ворчит в ответ мужчина, которого Гектор представил своим старпомом Мерти, а у меня отчего-то сердце трепещет в груди раненной птицей в клетке.

Голос Валери тонет, не замечаю и уходящего Мерти. Смотрю на Гектора, что продолжает несколько вальяжно стоять, заложив руки за спину. В уголках его губ играет улыбка. Темные волосы ниспадают на плечи, но несколько прядей аккуратно забраны на затылке, обнажая в левом ухе массивную серьгу и еще несколько тонких колец.

— Вы… Пересекали экватор? — спрашиваю несмело, неожиданно для самой себя. — Или достигали мыса Горн?

В глазах капитана загорается любопытство.

— С чего такой вопрос, сеньора?

— Насколько мне известно, подобные подвески в ушах… — запинаюсь на мгновение, боясь произнести слово "пираты", — представителей вашей профессии – это символы дальних странствий и сложных путешествий. Говорят, серьги дарят, когда впервые морякипересекают экватор или же достигают мыса Горн.

Мужчина заливается искренним смехом.

— Все верно, сеньора. Открою вам тайну: я делал обе эти вещи неоднократно. Завершившиеся войны за испанское наследство заставили бороздить морские просторы бескрайнее число раз, можно было бы создать новую карту мира, — улыбка его обезоруживает, голос бархатист...

И я не могу не улыбнуться ему в ответ.

Князь

Тьма дышала. Воздух вибрировал от густых, осязаемых эмоций. Отдаленно напоминало час перед грозой в древнем Уре, когда боги еще ни разу не спускались к людям. В пелене хаоса заблудшие души находили независимость, и вселенский мрак становился их спутником, наполняющим жизнь чувствами, которые лишь в темноте могли приобрести истинный смысл. Шум, гвалт, сумятица, ругань, внутренние конфликты и ломающиеся оковы собственных ограничений… Лишь в балансе хаотичности открывается, насколько существование остается уникальным и интересным.

Спустя тысячи лет жизни осознаешь: самый изысканный вид хаоса – не тот, в котором участвуешь, а тот, за которым наблюдаешь.

Сидеть в стороне и смотреть, как мир рушится сам по себе – крайне привлекательная красота. Хаос искренен в своей эстетике. Прямодушен в желаниях. Элегантен в деталях. Он не маскируется под гармонию, не прячет уродство; нет, он вечно пребывает в движении и перетекании форм. И беспорядок становится восхитительным и приятно волнующим, когда ты просто катаешься на его волнах, наблюдая и чувствуя, как сущее вокруг тебя разваливается и перестраивается.

Пожалуй, это самый честный способ понять непредсказуемую природу жизни, и самый лакомый вид свободы.

А я среди этой свободы и зритель, и сцена.

Потеряшки и искатели наживы. Прожигатели жизни и жаждущие испить ее сполна. Все они – поленья для вечного движения мира; и в горне увенчанного обломками искусств и жизней Заведения их эмоции сливались в непредсказуемый танец бытия. Счастье, страсть, боль, разочарования – потрясающее разнообразие вкусов.

Мягкое, чуть дымное свечение струилось из отдаленного сепарэ, отгороженного от основного зала тяжелым черным бархатом.

Я не удержал легкой полуулыбки. Какая ирония, искатель покоя и искупления становился завсегдатаем обители Хаоса! И как много сумятицы приносили его мятежной сути эти походы, как упоительно соблазн рушил его нынешнюю форму! В сердце безумия глупо искать умиротворения и бесстрастности, и я ощущал в воздухе горьковатый вкус сомнений и попыток держать огненный норов демона в узде.

Что ж, еще немного, и томящийся зверь освободится, неся за собой разрушение и беспорядок. Признать, я с превеликой радостью взглянул бы, как вырвавшийся из оболочки дракон разнес бы половину города. Столько силы в том будет, столько сладкой первозданной энергии!..

А еще поучительного урока: от себя не сбежишь, и нутро на привязь не посадишь. И уж тем более не стоит рядиться в праведника и проповедника, пытаясь навязать другим отравившую тебя мысль об искуплении.

Подошел к кабинету и небрежным движением трости распахнул бархат, входя в сепарэ.

— Ияр, — протянул я, и глухое эхо лениво отозвалось в тенях, — и вновь ты мой гость! Рад видеть, — играючи склонил голову в знак приветствия и вальяжно сел на диванчик напротив мужчины.