Desteny (Судьба)

В глубине, там, где свет не доставал даже кончиками своих дрожащих пальцев, что-то шевельнулось. Сначала — звук. Тяжёлое, влажное дыхание, которое разрослось эхом, заполнило своды, обволокло камни. Потом — глаза. Два алых угля, разгорающихся в абсолютной тьме. Они открылись не спеша, с ленивой грацией хищника, который не сомневается, что добыча никуда не денется.

Демон поднялся. Его тень, огромная и бесформенная, поползла по стенам тоннеля, обгоняя хозяина, предупреждая мир о том, что пришло.

Он был не из тех тварей, что рождаются в Лимбо из чьих-то страхов и забытых кошмаров. Его послали. Вложили в сознание имя, надели на шею ошейник обещания и столкнули вниз, в этот мир, с единственным приказом:

«Найди. Приведи. Получишь свободу».

Демон не знал, кто такой Даниэль Фольтрес. Ему было всё равно. Но запах... Запах крови мальчишки он чувствовал сквозь камень, сквозь железо, сквозь сотни метров тоннеля. Сладкий. Манящий. Нечеловеческий.

Божественная кровь.

Кровь, за которую можно продать душу. Или купить свободу.

Он устремился в погоню, и его лапы не издавали ни звука — только когти изредка царапали камень, высекая искры, похожие на крошечные, мгновенно гаснущие звёзды.

Даниэль почувствовал это первым.

Перо замерло в пальцах, повиснув над недописанной строкой. В груди возникло странное, тянущее ощущение — не боль, не тяжесть, а что-то среднее между предчувствием и воспоминанием. Амулет под рубашкой вдруг стал тёплым. Потом горячим. Потом — обжигающим.

— Что за... — выдохнул он, хватая ртом воздух.

Веки налились свинцом. Не сон — это было другое. Словно кто-то огромный и очень сильный нажал на его сознание, пытаясь вдавить его в темноту. Даниэль встал, прошёлся по вагону, но ноги стали ватными, а мир вокруг начал терять чёткость. Лампы в вагоне горели всё тусклее, и даже тьма за окном казалась гуще, плотнее, почти осязаемой.

Он рванул оконную раму. В лицо ударил ледяной ветер, смешанный с запахом сырости и... серы. Даниэль вдохнул глубоко, надеясь, что холод прочистит голову, прогонит эту дурацкую дурноту. Прикрыл глаза, откинулся на спинку сиденья.

Стук колёс. Ветер. Пульс в висках. Амулет на груди бился в такт его сердцу. Тук-тук. Тук-тук.

А потом раздался вой. Низкий. Гортанный. Такой, от которого кровь стынет не постепенно, а в один миг, превращаясь в лёд.

Даниэль распахнул глаза и выглянул в окно.

За поездом бежало существо.

Оно было огромным — выше вагона, выше, казалось, самого тоннеля. Конечности, длинные и неестественно вывернутые, двигались с пугающей плавностью — в каждом движении чувствовалась сила, способная разорвать сталь, как бумагу. Шерсть — или то, что её заменяло, — клочьями свисала с костлявого тела, обнажая кожу серую, как старая кость. Глаза горели алым, и даже на расстоянии Даниэль чувствовал их взгляд. Голодный. Немигающий. Направленный прямо на него.

— Какого... — прошептал он. Голос сорвался, превратившись в беззвучный выдох.

Демон ускорился. Когти заскрежетали по камню, и в этом звуке было что-то древнее, забытое, от чего внутри всё сжималось в тугой, болезненный ком.

Даниэль рванул к локомотиву.

Он бежал по вагонам, перепрыгивая через сиденья, скользя по металлическому полу, не чувствуя ни усталости, ни страха — только животное, первобытное желание: бежать, бежать, бежать. За спиной грохотало — демон настигал, и каждый его прыжок сотрясал состав так, что лампы вылетали из патронов, разбиваясь о стены.

Железная дверь кабины поддалась с третьего удара. Даниэль влетел внутрь, хватая ртом воздух.

Машинист спал.

Он сидел в кресле, уронив голову на рычаги управления, и его храп перекрывал даже стук колёс. Рядом стояла наполовину пустая бутылка, и запах перегара смешивался с запахом машинного масла, создавая тошнотворный коктейль.

— Просыпайтесь! — Даниэль схватил мужчину за воротник, рванул на себя, заколотил по щекам.

— Проснитесь, ради всего святого! ТАМ ЧТО-ТО ЕСТЬ!

Машинист открыл глаза — мутные, с красными прожилками, как у человека, который не помнит, как оказался здесь. Поморщился, оттолкнул Даниэля с силой, которую трудно было ожидать от пьяного.

— Ты чё творишь, щенок?! — рявкнул он, но в голосе звучал не столько гнев, сколько испуг. Испуг человека, который проснулся в незнакомом месте и не понимает, что происходит.

— Там... — Даниэль перевёл дыхание, слова вылетали обрывками, сквозь дрожь.

— Сзади... Огромное... Оно гонится за нами!

Машинист уставился на него секунду, потом хмыкнул, шатаясь, поднялся. Подошёл к окну.

Увиденное заставило его побледнеть так, что веснушки на лице стали похожи на чёрные точки на белой стене.

— Матерь Божья... — выдохнул он. Бутылка выпала из рук, разбилась о пол, осколки разлетелись в разные стороны.

— Матерь Божья, спаси и сохрани...

Секунда — и он уже не был пьяным. Дрожащие руки забегали по рычагам с неестественной, лихорадочной скоростью. Паровоз взревел, выплёвывая в тоннель клубы густого, чёрного дыма, и состав дёрнулся вперёд с такой силой, что Даниэль едва устоял на ногах.

— Сядь и держись! — крикнул машинист, но Даниэль уже разворачивался.

— Мои вещи! — крикнул он в ответ.

— Я сейчас!

— Стой, дурак! Стой, кому говорю!

Но Даниэль уже бежал обратно.

Он знал, что дневник и старый амулет — не то, ради чего стоит рисковать жизнью. Но в рюкзаке была фотография. Единственная, которую он сохранил из детства — размытое, выцветшее изображение женщины, держащей на руках младенца. Он не помнил её лица. Не помнил голоса. Не помнил ничего, кроме этого снимка, который смотрел на него из прошлого, как из запертой комнаты, куда нет ключа.

Каждый раз, глядя на него, Даниэль чувствовал тепло. Единственное тепло в его жизни.

Он вбежал в свой вагон, рванул рюкзак с полки, и в этот момент...

Удар.

Чудовище врезалось в последний вагон всем телом, всей своей массой, всей своей ненавистью. Металл заскрежетал, завыл, сгибаясь в неестественных углах. Поезд дёрнулся, словно подкошенный, и Даниэль почувствовал, как мир переворачивается.

Его швырнуло вперёд. Потом — в сторону. Потом — вверх, вниз, в хаотичном танце, где не было ни верха, ни низа, только рвущийся металл, разбитые стёкла и этот вой — низкий, торжествующий, нечеловеческий.

В последний момент, перед тем как сознание начало угасать, он увидел яркую вспышку.

Амулет на его груди разгорелся, словно маленькое солнце.

Свет был тёплым. Успокаивающим. Он не остановил падение, но смягчил его, обернув тело чем-то вроде невидимой подушки — Даниэль слышал, как ломаются рёбра, но боль пришла не сразу. Сначала была тишина. Абсолютная, глубокая тишина, в которой даже стук сердца казался слишком громким.

Потом — боль. Резкая, рвущая, захлёстывающая сознание тёмной волной.

И мир окончательно погас.

— Сынок...

Голос был мягким, словно доносился сквозь толщу воды, сквозь слои сна и яви, сквозь время.

— Сынок...

Темнота перед глазами дрогнула. В ней появились очертания — смутные, расплывчатые, как на старой фотографии. Женщина. Она стояла в серебристом тумане, и её лица нельзя было разглядеть, но Даниэль знал — она смотрит на него. Видит. Узнаёт.

«Кто ты?» — хотел спросить он, но слова не складывались в звук.

Она протянула руку. И в тот момент, когда её пальцы почти коснулись его щеки...

Резкий толчок сознания. Мир дёрнулся, перевернулся, и Даниэль с криком распахнул глаза.

Холодный металл впивался в спину. Он лежал... на потолке?

Вагон. Перевёрнутый вагон.

Обломки сидений торчали из стен под странными углами. Разбитые фонари мигали, выплёвывая искры. Пахло гарью, машинным маслом и чем-то ещё — сладковатым, приторным, похожим на запах крови. Где-то капала вода, и этот звук — ритмичный, размеренный — напоминал стук колёс.

Даниэль попытался вдохнуть глубже — грудную клетку пронзила острая боль. Рёбра. Сломаны. Он закусил губу, чтобы не закричать, и медленно, превозмогая тошноту и головокружение, поднялся на локтях.

Провёл пальцами по щеке — пальцы стали влажными. Кровь. Острый край обшивки распорол кожу глубоким вертикальным порезом, и теперь кровь стекала по шее, капала на рубашку, оставляла тёмные пятна.

— Чёрт, — прошептал он.

Рядом, придавленный обломком сиденья, лежал рюкзак. Даниэль вытащил его дрожащими руками, проверил содержимое. Дневник. Фотография. Сменное бельё. Всё на месте.

Амулет на груди потускнел, превратившись в обычный кусок металла. Холодный. Мёртвый.

Он огляделся. Кинжал — подарок старого смотрителя, который верил, что мальчику когда-нибудь придётся защищаться, — чудом уцелел и всё так же висел на поясе. Даниэль достал его из ножен, подошёл к окну, ударил рукоятью по стеклу. Стекло даже не треснуло. Ещё удар — и на этот раз оно поддалось, разлетевшись тысячей осколков, блестящих, как алмазы в тусклом свете ламп.

Он вывалился наружу и рухнул на горячий песок.

Пустыня простиралась до горизонта.

Песок был обжигающе горячим даже через ткань рубашки. Даниэль поднялся, отряхиваясь, и мир вокруг него показался чужим, враждебным, нарисованным чьей-то больной фантазией. Солнце висело в зените — раскалённый диск, от которого не спасала тень. Воздух дрожал, плавился, и в этой дрожи всё вокруг казалось ненастоящим, как мираж.

— Где я? — прошептал он. Вопрос повис в раскалённом воздухе, не найдя ответа.

Позади, неестественно перекошенный, лежал поезд. Колёса, будто лапы мёртвого жука, беспомощно торчали в пустом небе. В кабине, которую он мог видеть через разбитое стекло, неподвижно висело тело машиниста.

Даниэль подошёл ближе. Надежды не было — он знал это ещё до того, как заглянул внутрь. Глаза мужчины были открыты и смотрели в никуда, в ту самую пустоту, от которой у Даниэля по спине пробежал холод.

— Простите, — тихо сказал он, опускаясь на песок рядом с локомотивом.

Он сидел, прислонившись спиной к горячему металлу, и чувствовал, как силы покидают его. Рёбра ныли. Голова кружилась. В ушах пульсировала кровь, смешиваясь с...

С пением.

Низкий, хрипловатый голос доносился со стороны пустыни. Он распевал бесшабашную мелодию, слова которой терялись в мареве раскалённого воздуха, и в этом пении было что-то нечеловеческое — не злое, но чужое, совершенно чужое.

Даниэль мгновенно прижался к корпусу паровоза, украдкой выглянув из-за колеса.

«— И ты попала к настоящему колдуну-у, он погубил таких как ты не одну-у... най-на-най-на...»

Певец ещё не появился в поле зрения, но его тень уже удлинялась по песку, неестественно извиваясь в такт песне. Сквозь марево проступила фигура.

Мужчина шагал неторопливо, будто шёл не по пустыне, а по парковой аллее в прохладный вечер. Бирюзовая рубаха развевалась на ветре, которого не было, контрастируя с глубоким фиолетом мантии, перехваченной серебряным поясом. Штаны — тёмные, поношенные, заправлены в высокие сапоги, оставлявшие чёткие следы на песке.

Но больше всего поражали две детали.

Волосы. Пепельные, чуть длиннее плеч, но в них, когда свет падал под определённым углом, пробегали серебряные нити, будто вплетённые самой природой — или временем.

И уши. Заострённые, как у лесного эльфа из старых легенд, с лёгким сиянием на кончиках, словно по ним пробегал электрический разряд, не находящий выхода.

Рядом шёл его спутник.

Тёмный, как сама ночь, волк. Но не обычный — он двигался на задних лапах, как человек, а в передних держал гитару с причудливо изогнутым грифом. Шерсть его была усеяна мерцающими точками, точно крошечными звёздами, которые пульсировали в такт шагам. А глаза — белоснежные. Совершенно без зрачков, но при этом светящиеся, будто два миниатюрных месяца в кромешной тьме.

Даниэль замер, стараясь дышать как можно тише. Он не знал, кто эти двое — спасители или новая угроза, но инстинкты, обострённые годами жизни в приюте, где друзьями не становятся, подсказывали: "Не попадайся им на глаза. Не сейчас. Не здесь."

— Кель'талас, я устал! — воскликнул волк, опуская гитару с таким видом, будто готов был рухнуть на песок и никогда больше не вставать.

— Перестань ныть, — эльф лениво поправил складки мантии, бросив на спутника снисходительный взгляд.

— Или мне напомнить, как ты в щенячестве от собственной тени за диван забивался?

— Э-э-э! — волк фыркнул, звонко брякнув лапой по струнам. Гитара издала жалобный звук, словно её ударили.

— Это было один раз! И мне было триста лет! Триста! По человеческим меркам я был... ну... подростком!

— Миньон, ты и сейчас подросток по человеческим меркам, — эльф улыбнулся краешком губ.

Волк замолчал, уши недовольно прижав к голове. Пальцы — или то, что их заменяло, — сами собой продолжали перебирать аккорды, пока взгляд не зацепился за странный силуэт вдали.

Игра оборвалась на полуслове. Струны издали последний, затихающий звук, похожий на вздох.

— Кель'талас... — волк медленно опустил гитару. Голос его потерял всю свою наигранную капризность, стал низким, напряжённым.

— Ты это видишь?

Впереди, неестественно перекошенный, лежал поезд. Колёса, будто лапы мёртвого жука, беспомощно торчали в пустом небе. Из разбитых окон тянулся чёрный дым, и в тишине пустыни было слышно, как капает где-то масло — кап, кап, кап — считая чьи-то последние секунды.

— Ага, — голос эльфа мгновенно стал серьёзным, без следа недавней беспечности. Он направился к составу, и в его походке появилась опасная, хищная грация, заставившая Даниэля съёжиться за колесом.

— Перевёрнутый поезд. В пустыне. Интересно.

Даниэль понял, что ему несдобровать.

Он уже собрался делать ноги — бежать, прятаться, что угодно, лишь бы не попадаться на глаза этим двоим, — как вдруг Кель'талас поднял руку.

И поезд поднялся в воздух.

Просто поднялся — словно весил не несколько тонн, а пустую коробку из-под обуви. Вагон замер, повисел секунду, медленно разворачиваясь в воздухе, и эльф, как дирижёр, управляющий оркестром, аккуратно поставил его рядом с Даниэлем.

Так, что они оказались лицом к лицу.

Даниэль смотрел то на состав, то на незнакомца. Челюсть отвисла, и он не мог заставить себя закрыть рот — где-то в глубине сознания пульсировала мысль: это невозможно, это невозможно, этого не может быть.

Кель'талас направился к нему.

И Даниэль, действуя на чистом инстинкте, выхватил кинжал.

— Стоять! — Его голос, который секунду назад дрожал от страха, сейчас звучал резко и властно, словно он говорил не с магом, способным поднять поезд одной мыслью, а с уличным хулиганом. Рука твёрдо держала оружие перед собой, хотя Даниэль знал — против этого существа сталь бесполезна.

Но сдаваться без боя он не привык. Это было единственное, чему научила его жизнь.

Кель'талас замер.

Не от страха — в его глазах читалось сложное, многослойное выражение: удивление, интерес, что-то ещё, более глубокое, похожее на... узнавание? Как у коллекционера, который находит среди пыльного хлама неожиданный экземпляр.

Потом — смех.

Не просто «ха-ха», а глубокий, грудной, раскатистый смех, от которого мурашки побежали по коже, а воздух вокруг, казалось, загустел, превращаясь в невидимую стену.

— Мальчик мой, — голос мага стал вдруг мягким, как шёлк, натянутый на лезвие.

— Если бы ты знал, скольких настоящих убийц я заставил молить о пощаде...

Он сделал шаг вперёд. Всего один. Но Даниэлю показалось, что пустыня наклонилась вслед за этим движением, что само пространство сдвинулось, подчиняясь воле этого существа.

— Этот... «нож»... — Кель'талас изящно пошевелил пальцами, и кинжал в руке Даниэля дрогнул. Металл нагрелся, стал податливым, и прежде чем юноша успел что-то понять, оружие расплавилось, превратившись в поток тёплого серебра, который потек между пальцев и каплями упал на раскалённый песок, мгновенно испаряясь с шипением.

— Пригодиться только для намазывания масла на хлеб... Но только не чёрствого. — усмехнулся эльф глядя на удивленное лицо юноши.

Даниэль смотрел на свои пустые руки. Внутри что-то оборвалось — маленькая, но важная связь с прошлым, с тем, кто когда-то в него верил.

— Теперь, — Кель'талас внезапно сменил тон, его голубые глаза сузились, став похожими на лезвия,

— Ты расскажешь мне всё. От начала до конца.

Даниэль медленно поднял голову.

Страх никуда не ушёл. Он пульсировал где-то в груди, смешиваясь с болью от сломанных рёбер, с головокружением, с тошнотой. Но на его место пришло что-то другое. Упрямство. Злость. Обида на мир, который снова и снова выкидывал его из привычной колеи, не спрашивая разрешения.

— О, конечно! — Его голос дрожал, но не от страха — от ярости.

— Сейчас же поверю первому встречному шарлатану, который только что уничтожил моё оружие!

Он рванулся вперёд, забыв о магии, о разнице в силе, о здравом смысле. Но невидимые путы сковали его движения в тот же миг, остановив на полпути. Он дёрнулся, пытаясь освободиться, но оковы держали крепко — невидимые, но такие реальные, что плечи заныли от напряжения.

— Я не просил, чтобы верил, — спокойно ответил Кель'талас, наблюдая, как юноша борется с невидимыми оковами. В его голосе не было злорадства — только холодное, выверенное спокойствие.

— Я просил правды.

В воздухе между ними вспыхнули синие магические символы, складываясь в сложные руны, которые пульсировали в такт сердцу Даниэля.

— Да конечно! — прошипел Даниэль, дёргаясь в путах.

— А может, тебе ещё достать из шляпы кролика для убедительности?!

Кель'талас выпрямился во весь рост.

Воздух вокруг него сгустился, заискрившись магическими разрядами, от которых волосы Даниэля встали дыбом. Тень от его фигуры вытянулась, накрывая юношу, поглощая его, и на мгновение Даниэлю показалось, что он стоит перед чем-то большим, чем просто маг.

— Ты должен проявить уважение! — Голос загремел, словно гром среди ясного неба, и в этом громе слышалась сила, способная сдвинуть горы.

— Я — Сильвесер Кель'талас! Один из Хранителей Лимбо!

Даниэль медленно поднял взгляд.

Он никогда не слышал этого имени. Не знал, кто такие Хранители. Не знал, что такое Лимбо. И сейчас, когда перед ним стояло существо, способное поднять поезд одной мыслью, расплавить сталь щелчком пальцев, страх должен был сковать его окончательно.

Но вместо этого в груди вспыхнуло что-то горячее, знакомое.

Та самая ярость, которая всегда приходила, когда его прижимали к стене. Когда в приюте пытались отнять единственное, что у него было. Когда воспитатели смотрели на него с жалостью, смешанной с отвращением. Когда он оставался один в комнате, глядя в потолок и чувствуя, как внутри поднимается что-то тёмное, огромное, нечеловеческое.

Ярость, которая помогала выживать.

— Кто? — переспросил он, нарочито невинным тоном, делая глаза круглыми от фальшивого недоумения. В уголке губ дрожала дерзкая усмешка.

Магические разряды вокруг Кель'таласа вспыхнули ярче. Даже волк отступил на шаг, прижимая уши к голове.

— К-как кто?! — Голос эльфа, обычно бархатный и тягучий, как старый коньяк, сорвался на визгливую ноту.

— Сильвесер Кель'талас! Тот, чьё имя заставляет трепетать демонов в семи мирах! Чьи подвиги воспевают барды от Западного Предела до Восточных Врат! Чьё...

— Никогда не слышал, — перебил Даниэль, демонстративно осматривая свои ногти.

Наступила тишина.

Опасная. Глубокая. Такая, в которой даже песок перестал шевелиться.

Волк прикрыл морду лапами. Кель'талас замер, и в его глазах — голубых, как лёд, — что-то дрогнуло.

А потом он рассмеялся.

Ледяным, безрадостным смехом, от которого у Даниэля волосы на затылке встали дыбом. В этом смехе не было веселья — только холодная, древняя сила, которой не нужно ничего доказывать, но которая всё равно напомнит, кто здесь главный.

— Забавно, — произнёс он, делая шаг вперёд. С каждым его шагом песок под ногами кристаллизовался, превращаясь в хрупкое стекло, которое тут же рассыпалось в пыль.

— Тогда, может быть, тебе стоит узнать, почему моё имя... незабываемо?

Даниэль почувствовал, как по спине пробежал холод, но подбородок держал поднятым. Сдаваться было не в его привычках.

— Поезд. Монстр. Тоннель, — скороговоркой выпалил он, отступая на шаг.

— Машинист мёртв, я был без сознания. Всё.

Кель'талас сузил глаза. В этом взгляде было что-то большее, чем недоверие — сканирование, прощупывание, попытка заглянуть под кожу, в самую суть.

— Ты думаешь, я поверю в эту... сказку?

— Да это же правда!

— Лжёшь!

— Нет!

— Да!

— ДА ОТВАЛИТЕ УЖЕ ОТ МЕНЯ!

Крик вырвался из груди Даниэля, и в этот момент...

Мир взорвался алым.

Амулет на его шее вспыхнул, как зажжённая звезда. Глаза загорелись тем же светом — глубоким, пульсирующим, нечеловеческим. Лицо исказила гримаса ярости, такой чистой и древней, что, казалось, она не принадлежала семнадцатилетнему мальчишке, а пришла из глубин времён, когда мир был молод и кровь лилась реками.

Боль пронзила руки — будто кости разрывались изнутри, освобождая что-то, что было заперто слишком долго. Из кончиков пальцев, ломая кожу и плоть, начали вырастать когти — длинные, чёрные, с прожилками раскалённой лавы. Они росли быстро, с хрустом, от которого у Миньона шерсть встала дыбом.

Даниэль рванулся вперёд.

Путы, державшие его, заскрипели — магия Кель'таласа, которая должна была удержать кого угодно, начала трещать под напором этой чужой, дикой силы. Он дрыгался, извивался, пытаясь вырваться, и его сопротивление было таким яростным, что Кель'талас на мгновение растерялся.

Эльф сжал кулак, вкладывая в удерживающие чары больше силы — столько, сколько обычно хватило бы, чтобы остановить дракона. Когти Даниэля замерли в сантиметре от его лица.

А потом — тишина.

Ярость угасла так же быстро, как и вспыхнула. Когти втянулись обратно в пальцы, оставляя на коже тонкие красные полоски — следы того, что только что произошло. Алый огонь в глазах погас, и на смену ему пришло обычное, человеческое выражение: испуг, боль, непонимание.

Даниэль обмяк в путах, тяжело дыша. Грудная клетка ходила ходуном, и каждое дыхание отдавалось болью в сломанных рёбрах.

— Простите... — прошептал он, глядя в песок. Голос его звучал глухо, раздавленно.

— Я... не знаю, что со мной...

Кель'талас не двигался.

Он изучал Даниэля с непривычной серьёзностью — без насмешки, без высокомерия. В голубых глазах мага мелькали странные тени: не страх, не удивление, а что-то похожее на узнавание. Или подтверждение давних, очень давних догадок.

— Знаешь, — его голос внезапно стал мягким, почти отеческим, и в этой мягкости было что-то, от чего Даниэль поднял голову.

— Я возьму тебя под опеку.

— Опека? — переспросил Даниэль. Когти исчезли, но пальцы всё ещё горели странным покалыванием, будто под кожей продолжала пульсировать та чужая, дикая сила.

— Или ты предпочитаешь остаться один на один с тем, что за тобой охотится? — Кель'талас слегка улыбнулся, и в этой улыбке не было насмешки — только спокойная уверенность человека, который знает, о чём говорит.

— Я бы на твоём месте без раздумий согласился.

Даниэль сглотнул. В горле пересохло, и он не мог вспомнить, когда в последний раз пил воду.

Он не доверял этому магу. Не доверял никому. Но перспектива остаться беззащитным перед лицом неизвестной угрозы — той, что гналась за ним в тоннеле, той, что внутри него просыпается, когда он теряет контроль, — была страшнее.

— Что... что ты хочешь взамен? — спросил он, стараясь, чтобы голос не дрожал. В приюте он усвоил одну истину: ничего в этом мире не даётся просто так. За всё нужно платить.