Desteny (Судьба)

Дверь за ним закрылась — бесшумно, но с той окончательностью, что не оставляла сомнений: предупреждение было абсолютно серьёзным.

Миньон доедал последний бутерброд, с наслаждением облизываясь. Его звёздная шкура переливалась мягким, утренним светом, и Даниэль впервые заметил, что мерцание подчиняется какому-то ритму — то ли дыханию волка, то ли биению его сердца.

— Ладно, — сказал Миньон, спрыгивая со стула и отряхиваясь, отчего несколько звёзд осыпались на пол и тут же погасли.

— Покажу тебе наши владения. Только учти: если увидишь что-то, что выглядит очень ценным и очень хрупким — не трогай. Кель это не любит.

— А что он любит?

— Тишину, порядок и чтобы его ученики не подрывали лабораторию в первый же день. — Миньон фыркнул, и в этом звуке послышалось что-то похожее на сдерживаемый смех.

— Ты, кстати, какой у него уже по счёту? Не помню. До тебя был один парень, тоже с даром. Продержался три дня. Утверждал, что его сила — управлять погодой. В итоге вызвал ураган прямо в спальне Келя и улетел вместе с крышей.

Даниэль не понял, шутит волк или говорит серьёзно. Глаза Миньона, белые и бездонные, не выражали ничего, кроме искренней заботы.

— А что с ним стало?

— Кель его вылечил и отправил домой с письмом для родителей. — Миньон вздохнул, и звёзды на его шкуре на мгновение померкли.

— С тех пор он держит учеников на коротком поводке. Так что не обижайся, если он будет казаться... жёстким. Он просто не хочет, чтобы ты повторил чью-то судьбу.

Они пошли по коридору. Миньон вёл Даниэля от комнаты к комнате, комментируя каждую дверь, и его голос эхом разносился по старым стенам, заставляя тени вздрагивать и прятаться по углам.

— Здесь библиотека. — Миньон толкнул лапой массивную дверь, и та отворилась с тихим, печальным скрипом.

— Большая. Очень большая. Кель говорит, что там есть книги на всех языках мира, включая мёртвые. Я там не был — буквы слишком мелкие, глаза устают. Если решишь читать, не трогай те, что на верхних полках. Там древние заклинания. Одно неверное слово — и ты можешь превратиться в жабу.

— В жабу?

— Или в табуретку. Зависит от того, как произнести. — Миньон подмигнул — насколько вообще волк может подмигивать.

— Ладно, шучу. Ну, не совсем. Один парень точно превращался. Но это было давно, и он, кажется, сам хотел. Жабья жизнь проще, знаешь ли.

Даниэль заглянул внутрь. Книжные ряды уходили в полумрак, теряясь где-то в глубине, и оттуда тянуло запахом старой бумаги, кожи и времени. Ему показалось, или в дальнем конце прохода, между стеллажами, мелькнула чья-то тень? Он вгляделся, но там было пусто.

Они прошли мимо двери с серебряной ручкой. Даниэль невольно задержал взгляд, и Миньон тут же встал между ним и запретной дверью, загородив её всем телом. Его звёздная шкура вспыхнула ярче, предостерегающе.

— Туда нельзя, — напомнил волк, и в голосе его не было привычного балагурства.

— Там Кель хранит свои... коллекции. Вещи, которые лучше не трогать. Я серьёзно.

— А что за вещи?

— Те, что могут убить тебя, если ты не умеешь с ними обращаться. А ты не умеешь. — Миньон помолчал, и звёзды на его шкуре замерцали тревожно, неровно.

— Так что идём дальше.

Следующей была комната, которую Миньон открывал с особой торжественностью. Он толкнул дверь носом, и та распахнулась, впуская их в полумрак, где единственным источником света был огромный глобус, стоящий в центре.

Даниэль замер, заворожённый.

Материки на глобусе двигались — медленно, плавно, как живые. Они сходились и расходились, меняли очертания, и по их поверхности пробегали золотистые нити, похожие на кровеносные сосуды. В глубине, под стеклянной оболочкой, пульсировал мягкий голубоватый свет, и Даниэлю на мгновение показалось, что он слышит — нет, чувствует — биение огромного, древнего сердца.

— Это Лимбо, — сказал Миньон, садясь на пол и поднимая морду к глобусу. В его белых глазах отражалось мерцание материков.

— Наш мир. Вернее, одна из его проекций. Кель говорит, что настоящий мир гораздо больше, но обычным людям незачем знать, как он выглядит на самом деле.

— А ты не обычный?

— Я волк. — Миньон гордо поднял голову, и звёзды на его шкуре засияли ярче, вторя движению материков на глобусе.

— Звёздный волк. Я вижу больше, чем люди. И чувствую больше. — Он вдруг посерьёзнел, и свет на его шкуре померк, став тихим, приглушённым.

— Например, я чувствую, что ты не просто так здесь оказался. И твой амулет... он странный. Такой же я видел только на одной картине. Старой, очень старой. Кель думал, что я не заметил, но я заметил.

Даниэль инстинктивно коснулся груди. Амулет под тканью рубашки был холодным, но в его глубине, казалось, затаилось что-то живое, что-то, что прислушивалось к их разговору.

— Что это за картина?

— Там была женщина. Светлая, красивая. — Миньон наклонил голову, и звёзды на его загривке выстроились в причудливый узор, похожий на созвездие.

— И на ней был точно такой же камень. — Он помолчал, словно решая, стоит ли продолжать.

— Кель сказал, что это не моё дело. Но я всё равно хотел тебе сказать. Не знаю почему. Может, потому что ты мне нравишься. Ты ешь с аппетитом, не жалуешься и не боишься меня, даже когда я страшный.

— Ты не страшный, — улыбнулся Даниэль, и впервые за всё время улыбка вышла не натянутой, не дежурной, а настоящей.

— Ты... забавный.

— Забавный! — фыркнул Миньон, но в его голосе послышалась обида, чуть притворная, чуть настоящая.

— Я грозный зверь, спутник самого Сильвесера Кель'таласа, и меня боятся демоны!

— Конечно-конечно, — согласился Даниэль.

— Очень грозный.

Миньон посмотрел на него долгим, изучающим взглядом, и в его белых, светящихся глазах мелькнуло что-то тёплое, почти человеческое.

— Ладно, пошли дальше. Покажу тебе сад.

Сад оказался огромным.

Даниэль не ожидал, что за мрачными, покрытыми мхом стенами дома может скрываться такое буйство зелени. Деревья с серебристой листвой и золотистыми плодами, каких он никогда не видел, росли вдоль дорожек, усыпанных белым гравием, который хрустел под ногами, как первый снег. Воздух был наполнен ароматами — цветов, трав, влажной земли и ещё чего-то неуловимого, что хотелось вдыхать снова и снова.

В центре, под старой раскидистой ивой, ветви которой касались земли, словно занавес, скрывающий тайну, стояла каменная скамья. Рядом с ней — небольшой пруд с прозрачной водой, в которой отражалось небо. Даниэль наклонился, заглянул в глубину и увидел, как под гладью скользят золотые рыбы, оставляя за собой светящиеся следы.

— Красиво, — выдохнул он.

— Кель ухаживает за садом уже триста лет, — сказал Миньон, подходя к пруду и присаживаясь на берегу. В воде отражались звёзды его шкуры, и казалось, что на поверхности плавают два неба — одно вверху, другое внизу.

— Говорит, это помогает ему думать. А я тут просто отдыхаю. Иногда ловлю рыбу, но она вся какая-то умная, прячется.

Даниэль сел на скамью. Солнце пригревало лицо, ветер шевелил серебристую листву, и на мгновение ему показалось, что он вернулся в нормальную жизнь. Ту, где нет чудовищ, магии, загадочных амулетов и снов, от которых просыпаешься с чувством невосполнимой потери.

— Миньон, — спросил он, и голос прозвучал тише, чем хотелось.

— А что случилось с теми, кто жил здесь раньше? У Келя была семья? На фотографии...

Волк замер. Он уже прицеливался лапой к рыбе, но движение оборвалось на полпути. Шерсть на его загривке встала дыбом, звёзды погасли, и он стал похож на обычную тень, застывшую на берегу.

— Не спрашивай об этом, — сказал он тихо, и в голосе его не было привычного балагурства — только глухая, древняя боль, которую он носил в себе, может быть, столько же лет, сколько рос этот сад.

— Не сейчас. Кель сам расскажет, когда будет готов. Или не расскажет. Это не моя тайна.

Даниэль хотел спросить ещё, но увидел, как побледнели звёзды на шкуре Миньона, как съёжился сам волк, став меньше, словно пытался спрятаться от этих вопросов. И передумал.

— Прости, — сказал он.

— Я не хотел...

— Ничего. — Миньон отряхнулся, и звёзды на его шкуре зажглись снова — сначала робко, по одной, потом все разом, залив берег мягким, мерцающим светом.

— Пошли в дом. Кель, наверное, уже освободился. И, может, даст нам что-нибудь поесть. Я после завтрака уже проголодался.

— Ты только что съел гору бутербродов!

— Это был первый завтрак. — Миньон гордо вскинул голову, и в его голосе снова зазвучали привычные нотки.

— Второй будет через час. У меня режим.

Кель'талас ждал их в гостиной.

Он сидел в кресле у камина, хотя огня не было, и держал на коленях раскрытую книгу — ту самую, что читала за завтраком. В тусклом свете, пробивающемся сквозь высокие окна, его лицо казалось высеченным из старого камня — красивым, отстранённым, нечеловеческим.

Когда Даниэль вошёл, эльф поднял голову и указал на стул напротив.

— Садись. Поговорим.

Даниэль сел, чувствуя, как напряжение возвращается, сжимая плечи, заставляя пальцы вцепиться в подлокотники. Миньон устроился у его ног, свернувшись клубком, и тепло его тела, странное, необычное, но живое, немного успокаивало.

— Ты видел дом, видел сад, — начал Кель'талас, и голос его был ровным, спокойным, лишённым той колючей насмешливости, что звучала накануне.

— Теперь я скажу тебе главное. Лимбо — это не просто мир, в который ты попал после крушения. Это место, где границы между реальностями тонки, как лезвие. Здесь магия — не сказка и не проклятие. Она — закон природы. Как гравитация. Как время. Как смерть. И она чувствует тех, кто способен её использовать.

— Вы думаете, я способен?

— Я не думаю. Я знаю. — Кель'талас закрыл книгу, и на мгновение Даниэлю показалось, что по страницам пробежала золотая искра.

— Твой амулет отзывается на тебя. Твои сны — не просто сны. Твоя сила... — он помолчал, подбирая слова, и в этой паузе было что-то непривычное, почти человеческое.

— Она древняя. Опасная. И если ты не научишься её контролировать, она уничтожит тебя. Не демоны, не Вариус, не те, кто идёт по твоему следу. Ты сам.

Даниэль сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.

— А вы научите?

— Попробую. — Эльф посмотрел на него долгим, изучающим взглядом, и в этом взгляде не было ни жалости, ни сочувствия — только спокойная, выверенная уверенность.

— Но ты должен понять одно. Магия не терпит слабости. Она не прощает страха. Если ты будешь бояться своей силы, она станет твоим врагом. Если примешь её — возможно, станет союзником. Возможно.

— А что будет, если я её не приму?

— Тогда ты останешься обычным человеком. Будешь жить, состаришься, умрёшь. — Кель'талас говорил спокойно, будто обсуждал погоду, но в его голосе слышалась сталь.

— Но тьма, что идёт за тобой по пятам... она не остановится. Она найдёт тебя. И тогда обычным человеком ты уже не будешь. Ты будешь жертвой.

Повисла тишина. Даниэль смотрел на свои руки — обычные, человеческие руки, которые ещё вчера превратились в оружие, способное рвать плоть демона. Амулет под рубашкой был холодным, но в его глубине, казалось, затаилось ожидание.

— Я не хочу быть жертвой, — сказал он, и голос его прозвучал твёрже, чем он ожидал.

— Тогда начнём завтра, — кивнул Кель'талас.

— А сегодня... отдохни. Поешь. Поспи. Завтра будет трудно.

Он встал и направился к лестнице, но на полпути обернулся. Свет падал на его лицо сбоку, подчёркивая острые скулы, тонкие черты, ту неуловимую красоту, что была не от мира сего.

— И, Даниэль. Постарайся не умереть сегодня ночью. У меня на тебя планы.

Эльф ушёл, и тишина, что воцарилась после его ухода, была другой — не давящей, не пугающей, а какой-то... усталой.

Миньон проводил его взглядом и зевнул, свернувшись клубком у ног Даниэля.

— Не обращай внимания, — сказал он, и в голосе его слышалась лёгкая, привычная усталость.

— Он всегда так говорит. У него чувство юмора такое. Своеобразное.

— Он был серьёзен, — тихо ответил Даниэль.

— Ну... да. — Волк прижался к его ноге, и тепло его тела разлилось по ногам, снимая напряжение.

— Поэтому поспи сегодня хорошо, ладно? Я буду рядом. На случай, если тебе снова приснится что-то страшное.

Даниэль посмотрел на него. В глазах волка, светящихся мягким белым светом, не было насмешки — только странная, почти человеческая забота. Или, может быть, что-то большее, что не укладывалось в слова.

— Спасибо, Миньон, — сказал он.

— Не за что. — Волк зевнул, свернулся калачиком, и звёзды на его шкуре погасли одна за другой, оставив только мягкое, едва заметное мерцание.

— Иди ужинать. Я пока подремлю. Вечером будем смотреть на звёзды. Я расскажу тебе про созвездия. Кель говорит, что я плохо в них разбираюсь, но я знаю самое главное: там, наверху, тоже есть жизнь. И иногда она смотрит на нас.

Даниэль поднялся, но на мгновение задержался у окна.

Солнце клонилось к закату, окрашивая сад в оранжево-золотые тона, в которых тени становились длинными, тягучими, почти осязаемыми. Ему показалось, или в глубине аллеи, у самой стены, мелькнула чья-то тень? Он вгляделся, напрягая зрение, но там было пусто — только ветер шевелил серебристую листву, да где-то далеко кричала птица.

— Даниэль? — позвал Миньон, и голос его прозвучал сонно, чуть встревоженно.

— Ты чего?

— Ничего, — ответил он, отходя от окна.

— Показалось.

Он направился к выходу из гостиной, но на пороге остановился, обернулся. Амулет на груди был холодным, но в его глубине, казалось, затаилась тишина — та самая, что бывает перед грозой, когда воздух становится плотным, а время замедляется, чтобы дать возможность последний раз вздохнуть полной грудью.

— Миньон, — сказал он.

— А что такое Лимбо? На самом деле?

Волк открыл один глаз — белый, светящийся, бездонный.

— Это место, где миры встречаются, — сказал он, и в голосе его прозвучало что-то древнее, то, что он носил в себе дольше, чем люди умеют помнить.

— Там, где заканчивается один мир и начинается другой, всегда есть третий. Пограничье. Ничья земля. Место, где законы не работают, потому что никто их не писал. — Он закрыл глаз и свернулся плотнее.

— И иногда в этом пограничье рождаются те, кто не принадлежит ни одному из миров. Они носят это в себе. Как ты.

Даниэль постоял ещё минуту, вглядываясь в свернувшегося волка, в мерцание его звёздной шкуры, в тени, что танцевали на стенах.

Потом повернулся и ушёл.

Ночь опустилась на дом Кель'таласа быстро, как падает занавес в театре после последнего акта.

Даниэль лежал в кровати, глядя в потолок, и слушал тишину. Где-то внизу Миньон перебирал струны гитары, выводя печальную, тягучую мелодию, похожую на течение реки. Где-то в лаборатории, за толстыми стенами, Кель'талас работал с чем-то, что изредка вспыхивало голубым светом, просачивающимся сквозь щели.

Амулет на груди был холодным. Но Даниэль чувствовал — в этой тишине, в этом спокойствии, в этом доме, который принял его, было что-то неправильное. Что-то, что затаилось и ждало.

Он не знал, что демон уже близко. Что тьма, посланная Вариусом, нашла его след, обходя защитные чары, поставленные Кель'таласом вокруг дома. Что она крадётся по лесу, беззвучная, как сама смерть, и её алые глаза горят в ночи, как два угля, разожжённых ненавистью.

Он просто лежал, глядя в потолок, и ждал. Сам не зная чего.

А за окном, в глубине чёрного неба, где даже звёзды гасли одна за другой, две алые точки зажглись и погасли.

И зажглись снова.

Ближе.

Глава 3. Дом ужасов

Ночь опустилась на дом Кель'таласа тяжело и тихо. Луна, полная и холодная, висела в проёме окна, заливая комнату Даниэля мертвенно-бледным светом, который не столько освещал, сколько подчёркивал глубину теней, затаившихся в каждом углу.

Юноша лежал на кровати, уставившись в потолок, но сон не шёл. Глаза слипались, веки тяжелели, а сознание, наоборот, лихорадочно работало, перебирая обрывки прошедшего дня, словно чётки, на которые нанизаны одни лишь кошмары.

Поезд. Перевёрнутый вагон. Чудовище с алыми глазами, бегущее по тоннелю быстрее ветра. Эльф, поднимающий многотонный состав одной рукой, как пустую коробку.

И то странное, пугающее, невозможное состояние, когда мир вокруг схлопнулся до одной точки — до алой вспышки в груди, до хруста собственных костей, ломающихся, чтобы освободить нечто, дремавшее внутри слишком долго.

Даниэль провёл рукой по груди. Амулет, спрятанный под тканью рубашки, был холодным и безжизненным — обычный кусок металла, ничего больше. Казалось, всё случившееся было просто дурным сном, кошмаром, порождённым усталостью и болью.

Но рёбра ныли. Глухо, настойчиво, с каждым вдохом напоминая: нет. Не сон. Всё это было наяву.

Он закрыл глаза, пытаясь отогнать тревожные мысли, успокоить дыхание, заставить тело расслабиться. Но тишина в доме была неестественной — не той уютной, живой тишиной, которая бывает в старых домах, когда слышно, как дышат стены. Здесь было пусто. Мёртво.

Ни скрипа половиц. Ни шороха за стеной. Ни привычного ворчания Миньона, который днём трещал без умолку, как сорока на заборе.

Даже ветер за окном затих, словно боясь нарушить это давящее, вязкое молчание.

И в этой тишине амулет на груди Даниэля стал тяжёлым.

Сначала он подумал, что ему показалось — просто усталость, просто нервы. Но через секунду металл нагрелся. Не так, как днём, когда вспыхнул алым и сжёг тьму вокруг. Иначе. Медленно. Тягуче. Словно кто-то разжигал под ним огонь, не спеша, со знанием дела, наслаждаясь каждым мгновением этого жара.

Даниэль хотел сорвать цепочку, но пальцы не слушались. Они лежали вдоль тела — тяжёлые, чужие, будто налитые свинцом. Он попытался крикнуть — и не смог разомкнуть губ.

Тьма за окном сгустилась. Луна, ещё секунду назад такая яркая, померкла, скрывшись за плотной пеленой облаков, которых не было минуту назад. И в этой тьме, там, где должны были быть деревья, на границе видимого и невозможного, Даниэлю почудились два белых глаза.

Они смотрели на него. Смотрели сквозь стены, сквозь время, сквозь саму ткань реальности, отделяющую сон от яви.

А потом — провал.

Сон скрутил его в тугой узел, затягивая петлю медленно и безжалостно.

Простыни, ещё недавно такие мягкие, уютные, превратились в живых змей, сплетающихся вокруг ног, сдавливающих грудь, не дающих вздохнуть. Даниэль дёрнулся, пытаясь освободиться, но тело не слушалось — оно тонуло, проваливалось, уходило вглубь, туда, где не было ни дна, ни верха, ни времени.

За плотно сомкнутыми веками разгорался старый, изъедающий страхом кошмар.

Бездна.

Чёрная, бездонная, зияющая под ним, как пасть неведомого хищника, готового поглотить его целиком, не поперхнувшись. Она дышала. Медленно, ритмично, как спящая сила, способная сокрушать миры, не просыпаясь. И ветер, поднимающийся из её недр, шептал — не словами, а обрывками чужих мыслей, осколками забытых истин, головоломкой, которую он отчаянно, безнадёжно пытался разгадать.

— Сынок...

Голос. Женский. Окутанный ледяной знакомостью, от которой кровь стыла в жилах, а сердце пропускало удар. Тот самый голос, что звал его из темноты после крушения. Тот самый, что слышался ему в тишине приютской спальни, когда он просыпался среди ночи с чувством невосполнимой потери.

— Сынок...

Даниэль дёрнулся, пытаясь отступить, убежать от надвигающегося ужаса, но невидимые цепи держали крепко. А потом что-то коснулось его плеча.

Лёгкое. Невесомое. Как дыхание призрака, скользящего сквозь стены. Но в этом прикосновении была тяжесть — тяжесть всей невысказанной правды, всех неотвеченных вопросов, всех лет, прожитых в неведении.

Он обернулся.

Перед ним стояла женщина.

Её фигура была соткана из звёздной пыли и чернильной ночи, будто само небо склонилось к земле, чтобы принять облик, способный говорить. Лица не было видно — лишь мерцающие контуры, размытые края, тень, отбрасывающая тень. Но на шее, там, где у Даниэля висел его потёртый амулет, мерцал точно такой же узор.

Солнце, рассечённое молнией.

— Кто ты? — попытался крикнуть он, но звук увяз в горле, став лишь тихим, беспомощным хрипом, который бездна проглотила, не подавившись.

Она не ответила. Её рука, холодная, как лунный луч в зимнюю ночь, скользнула к его груди, остановившись прямо над сердцем. И там, где её пальцы касались ткани, Даниэль чувствовал не холод — пустоту. Абсолютную, ледяную пустоту, которая не отталкивала, а затягивала, как воронка затягивает корабль.

— Ты не должен бояться своей природы, — прошептала она, и голос её, тихий и леденящий, напоминал шелест сухих листьев на ветру, несущем лишь тлен и горькое сожаление.

— Не должен бежать от того, что внутри.

— Я не понимаю... — прошептал он, и в этом шёпоте было столько боли, столько лет одиночества, столько вопросов, оставшихся без ответов.

— Поймёшь. Скоро. — Её пальцы сжались на его груди, и в этом движении не было нежности — только железная, неумолимая решимость.

— Проснись, Даниэль.

Затем — толчок.

Резкий, оглушительный, как удар грома, лишающий воздуха и почвы под ногами. Он падал. Вниз, в эту чёрную, бездонную пропасть, которая казалась бесконечной — падение, длящееся вечность, вечность, сжатая в одно мгновение.

Бездна раскрылась, как голодный зверь, и тьма хлынула в него, заполняя лёгкие, глаза, проникая под кожу, отравляя каждую клетку, каждую мысль, каждый удар сердца. Он не кричал. Парализованный ужасом, он мог только слушать, как где-то далеко, сквозь толщу кошмара, сквозь пелену безумия, доносится чужой, властный голос:

— Проснись.

Даниэль рванулся вверх, как утопающий, вырванный из глубин бездны в последний момент, когда лёгкие уже горели огнём, а сознание начало угасать.

Комната, залитая холодным, серебряным светом луны, казалась обманчиво спокойной. Тени в углах не желали подчиняться естественным законам — они клубились, шевелились, перетекали из одной формы в другую, словно живые существа, притаившиеся в засаде.

Грудь вздымалась тяжело и неровно, сердце колотилось с дикой, пугающей силой, готовое выпрыгнуть из клетки. Амулет под рубашкой был горячим — почти обжигающим. Даниэль судорожно провёл по нему пальцами: металл пульсировал, как живой, как второе сердце, бьющееся в такт его страху.

— Прекрасный сон, не правда ли?

Даниэль обернулся так резко, что шею пронзила острая боль.

В дверном проёме, прислонившись к косяку с ленивой грацией хищника, который не сомневается в своём превосходстве, стоял Кель'талас. Эльф был в простом домашнем халате, серебряные волосы растрёпаны, лицо бледнее обычного — под глазами залегли тени, которых Даниэль не замечал днём. В руке он держал стакан с дымящейся жидкостью, но его взгляд был прикован не к гостю — к амулету, который всё ещё слабо, но уверенно светился.

— Как вы... — начал Даниэль, но голос сорвался, превратившись в сиплый, невнятный шёпот.

— Твой амулет, — Кель'талас кивнул на его грудь, и в этом жесте было что-то усталое, почти спокойное.

— Он кричал на всю округу. Я подумал, что ты либо умираешь, либо видишь что-то очень важное. — Он сделал шаг в комнату, и тень за его спиной на мгновение стала слишком большой, слишком чужой, слишком... живой.

— Судя по твоему лицу, второе.

— Что... что это было? — хрипло выдохнул Даниэль, и пальцы его вцепились в одеяло так, что побелели костяшки.

Кель'талас сделал глоток из стакана, не торопясь с ответом. Жидкость в его руке была тёмно-вишнёвой, почти чёрной, и от неё поднимался пар, странно пахнущий — мятой и чем-то жжёным.