Desteny (Судьба)

— Ты начал видеть сны. Настоящие сны.

— Это был не сон! — голос Даниэля сорвался на крик, и он сам испугался этого крика — слишком громкого, слишком отчаянного.

Эльф усмехнулся, но в усмешке его не было насмешки — только та спокойная, выверенная уверенность человека, который видел слишком много, чтобы удивляться.

— О, это был сон. Просто теперь ты видишь то, что скрыто. — Он шагнул ближе, и его голубые глаза, холодные и прозрачные, как арктический лёд, вонзились в Даниэля.

— Ты помнишь то, что забыл.

— Кель'талас, я не понимаю...

— Понимаешь, — отрезал эльф, и в этом отрезе не было жестокости — только усталая, много раз проверенная истина.

— Просто боишься признаться себе в том, что понимаешь. Страх — плохой советчик, Дэн. Но хороший учитель. — Он допил содержимое стакана до дна. Алая влага с шипением растворилась, оставляя на хрустале причудливые, словно написанные кровью, письмена.

— Ты ещё юн, Дэн, — голос его вдруг обрёл глубину веков, будто за ним стояли армии павших и шептали забытые заклинания.

— Но завтра...

Щелчок пальцев.

Тени, до того дремавшие в углах комнаты, встрепенулись. Они сплелись, закружились, образуя причудливые фигуры, которые на мгновение приняли форму когтистых лап, готовых разорвать ткань реальности, и тут же рассыпались обратно.

— ...я покажу тебе истинную природу магии. Ту, которую не найдёшь в книгах. Ту, что живёт в крови.

Эльф развернулся к двери. Халат взметнулся, обнажая пояс, на котором висел кинжал — точная копия того, что Кель'талас расплавил днём. Но этот был цел. И сиял в лунном свете зловеще, притягательно, как змея, застывшая перед броском.

— А насчёт поезда... — Кель'талас застыл в дверном проёме, не поворачивая головы. В его голосе появились новые ноты — металл, скрытый до поры под бархатом.

— Скажи, Дэн, ты и вправду веришь в этот «несчастный случай»?

Дверь бесшумно захлопнулась, оставив после себя только запах — озон, мяту и что-то ещё, неуловимое, похожее на запах старых книг и засохшей крови.

Даниэль вжался в подушки, тяжело дыша. Окно было заперто, защёлка туго врезалась в раму, но занавески колыхались, словно от невидимого дыхания. Амулет на груди всё ещё пульсировал теплом — ровно, спокойно, почти убаюкивающе. Но в этом ритме Даниэлю почудился чужой, насмешливый ритм, который накладывался на биение его сердца, как фальшивая нота в чистую мелодию.

Он закрыл глаза, пытаясь успокоить дыхание, вернуть контроль над телом, над мыслями. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

И в этот момент тишину разорвал звук.

Тихий. Едва различимый. Такой, который можно принять за скрип половицы, за шорох мыши за стеной, за игру собственного воображения.

Хихиканье.

Даниэль резко распахнул глаза.

Прямо перед собой, в нескольких дюймах от его лица, он увидел тьму. Не тень, не отсутствие света — живую, дышащую, пульсирующую тьму, которая сгустилась в фигуру. Расплывчатую, не имеющую чётких очертаний, но определённо — чью-то.

В этой непроглядной черноте выделялись только глаза. Два алых огонька, горящих голодным, немигающим светом. Они смотрели на него — не в глаза, а в самую душу, в самое сердце, в ту тёмную глубину, о существовании которой он сам не подозревал.

Он узнал их.

Те же глаза. Тот же холодный, пронзительный взгляд. В тоннеле, когда чудовище гналось за поездом. В пустыне, когда он прятался за колесом. Здесь. Сейчас.

— Ты... — выдохнул Даниэль, но существо не дало ему договорить.

Оно наклонилось ближе — так близко, что Даниэль почувствовал запах: серу, гниль и что-то сладковатое, приторное, от чего желудок скрутило тошнотой.

— Бу, — прошептало оно, и в этом шёпоте слышалась насмешка, древняя, как мир, и такая же безжалостная.

А потом существо рассыпалось.

Не исчезло — рассыпалось, превратившись в клубящееся, дымчатое облако, которое рванулось к лицу Даниэля, впиваясь в ноздри, в рот, в глаза. Он дёрнулся, пытаясь отпрянуть, но тело не слушалось — оно было чужим, тяжёлым, неподъёмным.

Тьма проникала внутрь. Холодная. Липкая. Чужая. Она заполняла лёгкие, вытесняя воздух, заполняла кровь, вытесняя жизнь, заполняла сознание, вытесняя его самого.

Он закашлялся, задыхаясь, пытаясь вытолкнуть её, но дым не выходил — он становился частью него, вплетался в каждую клетку, каждую мысль, каждое воспоминание.

Когда последний клочок тьмы исчез внутри, Даниэль открыл глаза.

Но это были уже не его глаза.

Голубой цвет радужки померк, уступая место зловещей, пульсирующей алости. Зрачки сузились до вертикальных щелей, и в этой алой глубине плясали тени — бесформенные, голодные, торжествующие.

В комнату ворвался Кель'талас — в ночной рубахе, с растрёпанными волосами, но в руке уже был посох. Он никогда не расставался с ним, даже ночью.

— Дэн? Ты кричал, будто задыхался… Дэн! ДЭН, ОТВЕЧАЙ!

— А-а-а… — протянул Даниэль, резко взглянув на эльфа, и его губы растянулись в улыбке. Слишком широкой, слишком быстрой, слишком чужой.

Кель'талас замер на пороге. Посох в его руке вспыхнул голубоватым светом. Он уже не спал — разбудил магический всплеск. Сейчас его глаза, острые и проницательные, мгновенно зацепились за алый отблеск в зрачках Даниэля.

— А... Да... — голос Даниэля звучал странно — в нём появились новые ноты, низкие, грудные, не принадлежащие семнадцатилетнему юноше.

— Кошмар. Можешь принести стакан воды?

Пальцы Кель'таласа сжались на посохе так, что костяшки побелели, но лицо осталось невозмутимым. Спокойным. Даже доброжелательным.

— Конечно, Дэн, — голос эльфа был обманчиво ласков, как у няньки, уговаривающей капризного ребёнка.

— Ты же мой самый любимый ученик.

— А... Правда? — в алых глазах Даниэля мелькнула растерянность — слишком поспешная, слишком наигранная попытка изобразить восторг.

— А помнишь, мы каждую ночь пекли оладьи?

Кель'талас шагнул вперёд. В его походке появилась та самая опасная, хищная грация, которую Даниэль уже видел в пустыне — перед тем, как эльф поднял поезд одной рукой.

— Помню, — сказал он, и голос его стал холодным, как зимний ветер, дующий с северных морей.

— Да только тебя встретил только вчера.

Удар кулака, обёрнутого голубым сиянием, пришёлся в живот «Даниэля» с такой силой, что того согнуло пополам. Из открытого рта хлынул густой, чёрный дым, рвущийся наружу с диким, шипящим визгом, в котором смешались ярость, боль и нечеловеческий страх.

— Никто не смеет моего нового ученика осквернять! — Кель'талас выбросил руку вперёд, и голубой шар в его ладони превратился в яростный вихрь, затягивающий дым, спрессовывающий его, не дающий уйти.

Тьма извивалась, сопротивлялась, билась в невидимых тисках, но эльф был непреклонен. Его глаза горели холодным, расчётливым пламенем, и в этом пламени не было ни капли жалости — только воля. Чистая, древняя, не знающая поражений воля Хранителя.

Дым спрессовался, вытянулся, принял форму змеи — длинной, гибкой, с чешуёй, переливающейся всеми оттенками тьмы. И скользнул вниз по лестнице, в гостиную, где было больше пространства, больше теней, больше возможностей.

Кель'талас рванул следом, но замер у перил, и посох в его руке вспыхнул ярче.

Внизу, в гостиной, тьма набирала массу и форму. Она росла, ширилась, заполняла собой всё пространство, превращаясь в нечто огромное, чёрное, с алыми, тлеющими угольками глаз.

Бык.

Тот самый бык, что опрокинул поезд в тоннеле.

Тот самый, что гнался за Даниэлем сквозь тьму, сквозь страх, сквозь саму ткань реальности.

— Так вот кто ты такой... — прошептал Кель'талас, сжимая посох. Голос его был тих, но в этой тишине слышалась сталь, закалённая тысячелетиями.

— Похоже, Дэн меня не обманывал.

— Только щас допёр, старик?! — из разверзнутой пасти быка вырвалось множественное эхо — десятки голосов, слитых в единый, хриплый рёв, от которого задрожали стены.

— Сколько лет прошло, а ты всё такой же... медленный.

Демон бросился вперёд — огромной, неудержимой массой, способной сокрушить стену, раздавить любого, кто встанет на пути. Но Кель'талас был быстрее. Он совершил молниеносный рывок в сторону — плавный, грациозный, почти невесомый — и бык, не успев затормозить, со всей силы влетел в стену, разбив её в щепы.

— Оле! — воскликнул эльф, и на мгновение его лицо осветила торжествующая усмешка.

Но торжество его было недолгим.

Из обломков стены, из разбитой мебели, из каждой тени, из каждого угла потянулись чёрные нити. Они сплетались, сгущались, набирали массу, и через мгновение перед Кель'таласом стояла уже не бык.

Змея.

Огромная, кошмарная змея, чья чешуя, казалось, была соткана из самой тьмы — плотной, холодной, всепоглощающей. Её глаза горели всё тем же алым, а из пасти, когда она разевала её в беззвучном крике, тянулся пар, обжигающий, как дыхание вулкана.

Она бросилась на эльфа быстрее, чем он успел среагировать. Стальные кольца обвили его тело, сдавили грудь, выбивая воздух из лёгких, ломая рёбра, стирая в пыль защитные чары, которые Кель'талас накладывал на себя веками.

Посох выпал из ослабевших рук, покатился по полу, и его свет начал угасать.

Змея сжимала его всё сильнее, и в ушах Кель'таласа звенел лишь собственный хрип — прерывистый, слабеющий, с каждым вдохом тише.

— Не так быстро, эльф! — прорычал змеиный голос, и в этом рыке слышалось торжество, древнее, как сама тьма.

— Я — часть этого мальчишки! Я — его тень, его страх, его ярость! Теперь я — его истинная природа!

— Хозяин!

Миньон ворвался в комнату, и его звёздная шкура вспыхнула ослепительным синим сиянием — ярче, чем когда-либо. Он изрыгнул из пасти поток искр, и те, пронизанные чистой звёздной мощью, обрушились на змею.

Там, куда касалось синее пламя, чешуя рассыпалась в пепел, обнажая пульсирующую, серую плоть, которая тут же начинала затягиваться обратно тьмой — но не успевала. Миньон бил снова и снова, и каждый удар отнимал у змеи часть её силы, часть её формы, часть её бытия.

Змея взвыла. Её хватка ослабла, кольца разжались, и Кель'талас, чувствуя, как смертельные тиски отпускают, рванулся вперёд, хватая посох.

— Миньон, бей! — крикнул он, и волк послушно выдохнул новую порцию искр, прожигающих дыры в теле змеи.

Но демон не собирался сдаваться. Он метался по комнате, шипел, извивался, пытался уйти, ускользнуть, найти лазейку, и в какой-то момент Кель'талас понял — они не смогут его уничтожить.

Слишком много сил ушло на то, чтобы сдержать его в поезде. Слишком много — чтобы выгнать из Даниэля. Слишком много — чтобы противостоять здесь и сейчас, в этом доме, который был не крепостью, а убежищем.

Они могли только заточить.

Но для этого нужна была жертва. Нужна была сила. Нужно было время, которого у них не было.

И в этот момент на лестнице появился он.

Даниэль шёл.

Нет — он падал. Падал вниз, цепляясь за перила дрожащими руками, с лицом, мокрым от слёз и пота, с глазами, полными ужаса и... ярости. В его взгляде больше не было алого безумия, которое вселил демон. Они горели чистым, яростным, первобытным пламенем — пламенем, которое не жжёт, а очищает.

Тело его менялось на ходу. Кости хрустели, ломаясь и срастаясь заново, подстраиваясь под новую, нечеловеческую форму. Мышцы набухали, разрывая ткань рубашки. Из пальцев вырастали когти — длинные, изогнутые, чёрные, как обсидиан, и на их поверхности пульсировали алые прожилки, похожие на раскалённую лаву, текущую по трещинам в застывшей породе.

— А-А-А-А-А-А-А! — рев, полный ненависти и невыразимой ярости, вырвался из его груди, сотрясая дом, заставляя стены дрожать, а стёкла в окнах вибрировать, готовые рассыпаться.

Даниэль прыгнул, даже не осознавая этого.

Тело двигалось само — быстрее мысли, быстрее страха, быстрее всего, что он знал о себе. В воздухе, в этом коротком мгновении полёта, он чувствовал, как кости ломаются и срастаются заново, как мышцы набухают, разрывая рубашку, как из пальцев, пробивая кожу, вырастают когти — длинные, чёрные, с прожилками раскалённой лавы.

Боль была. Но она была где-то далеко, за стеной алого света, залившего его сознание.

Он вонзился в тело змеи, как раскалённый нож в масло.

Чешуя — плотная, холодная, живая — разрывалась под его когтями, как бумага. Кровь — чёрная, густая, пахнущая серой и гнилью — брызнула в лицо, обожгла кожу. Он вцепился мёртвой хваткой, вонзая когти снова и снова, раздирая плоть, добираясь до того, что было внутри. До тьмы. До той самой тьмы, что пыталась его сломать.

Змея взвыла.

Этот звук не был похож на крик живого существа. Это был скрежет миллиона металлических нитей, рвущихся одновременно, визг, от которого стёкла в окнах покрылись паутиной трещин. Она извивалась, билась о стены, ломала мебель, пыталась сбросить его, но он держался. Держался, потому что если отпустит — она убьёт Кель'таласа. Убьёт Миньона. Убьёт всех, кто стал ему близок.

Он не знал, откуда пришла эта мысль. Она была глубже слов, глубже памяти. Что-то древнее, что жило в нём с рождения и ждало своего часа.

«Защищай. Своё. Любой ценой».

Даниэль разорвал змее глотку.

Чёрная кровь хлынула фонтаном, заливая пол, стены, потолок. Там, куда она падала, дерево начинало дымиться, камень — покрываться трещинами. Змея дёрнулась в последний раз, и её тело рухнуло на пол с глухим, тяжёлым стуком.

А потом она начала рассыпаться.

Чешуя осыпалась, превращаясь в чёрный пепел. Плоть испарялась, выпуская клубы дыма, густого, маслянистого, пахнущего древностью и смертью. Извивающаяся тьма рванулась из распадающегося тела, заметалась по комнате, ища выход, пытаясь сбежать.

— Сейчас! — голос Кель'таласа прорвался сквозь алую пелену.

Даниэль обернулся. Эльф стоял на коленях, опираясь на посох, его лицо было бледным, из носа текла кровь, но глаза горели. Горели тем самым холодным, голубым огнём, что Даниэль видел в пустыне.

— Миньон! — крикнул Кель'талас.

— Держи его!

Волк, чья звёздная шкура всё ещё светилась ослепительным синим, выдохнул струю искр, отсекая тьме путь к двери. Дым заметался, натыкаясь на невидимые преграды, и Кель'талас начал плести заклинание.

Даниэль не понимал, что он делает. Видел только, как длинные пальцы эльфа двигаются в воздухе, оставляя за собой светящиеся следы, как руны складываются в кружево, которое сжимается, сужается, загоняет дым в ловушку.

— Sphaera Tenebrarum, — выдохнул Кель'талас, и в воздухе повисла сфера.

Прозрачная, пульсирующая голубым светом, она медленно вращалась, и дым устремился в неё, как вода в водоворот. Чёрные клубы втягивались внутрь, спрессовывались, становились плотнее, и через несколько секунд сфера наполнилась до краёв.

Кель'талас хлопнул в ладоши.

Сфера замерла, вспыхнула в последний раз — и затихла. Внутри неё, свернувшись в тугой, беспокойный клубок, билась тьма. Живая, но запертая.

— Готово, — прошептал эльф и, пошатнувшись, опёрся на стену.

— Чёрт, как же… староват я для такого.

Даниэль хотел ответить, но не смог.

Трансформация схлынула так же внезапно, как и началась. Когти втянулись обратно, оставляя на пальцах тонкие красные полоски. Кости встали на место с таким хрустом, что у него потемнело в глазах. Мышцы, ещё секунду назад налитые чудовищной силой, стали ватными, безвольными.

Он рухнул.

Упал на колени, потом на четвереньки, потом просто распластался на полу, чувствуя, как ледяной камень впивается в щёку. В ушах звенело. В груди жгло. Из носа и ушей что-то текло — тёплое, липкое.

— Дэн! — Миньон был рядом мгновенно, его звёздная шкура пульсировала тревожным, неровным светом.

— Дэн, ты меня слышишь?

Даниэль попытался ответить, но вместо слов из горла вырвался только хрип.

— Не двигайся, — голос Кель'таласа доносился откуда-то сверху, будто сквозь толщу воды.

— Миньон, отнеси его наверх. Аккуратно.

Волк подхватил его на руки — осторожно, бережно, как мать подхватывает спящего ребёнка. Даниэль почувствовал, как звёзды на его шкуре касаются лица — холодные, но не обжигающие. И провалился в темноту.

Очнулся он оттого, что кто-то тёр ему виски влажной тряпкой.

— …так, зрачки реагируют. Пульс неровный, но есть. Дышит. — Голос Кель'таласа был ровным, деловитым, но в нём слышалась та особая усталость, которая бывает после того, как сняли смертельную угрозу.

— Жить будет. Идиот, но живучий.

— Как подушка, — проворчал Миньон откуда-то из-за спины.

— Я вообще после такого не восстанавливаюсь.

— Ты вообще не сражался, ты в подушку превращался.

— Стратегическая маскировка! Я отвлекал внимание!

Даниэль хотел сказать что-то в своём духе — что-нибудь про «пирожки» или про то, что Миньон «тоже герой», — но язык не слушался. Веки были тяжёлыми, как свинцовые пластины.

— Спи, — сказал Кель'талас, и его рука легла Даниэлю на лоб. Ладонь была тёплой, и от этого тепла боль в груди начала утихать.

— Завтра будет новый день. И, возможно, я не буду тебя убивать за то, что ты устроил в моей гостиной.

— Я… не… — прошептал Даниэль.

— Знаю. Молчи.

Тьма снова накрыла его.

Кель'талас сидел в своём кабинете, глядя на сферу, застывшую в воздухе над столом.

Внутри неё билась тьма — медленно, ритмично, как второе сердце. Она была жива. Не просто активна — разумна. И этот разум сейчас пытался пробиться сквозь магические печати, прощупывая их на прочность.

Эльф взял в руки старый, потёртый кинжал — тот самый, что расплавил в пустыне. Теперь он снова был цел, будто ничего и не случалось. Металл хранил память. Много лет назад этот клинок принадлежал Дариусу. Кель'талас хранил его как напоминание о том, что даже короли смертны. И о том, что смертные иногда сильнее королей.

— Ну, — сказал он сфере.

— И что мне с тобой делать?

Тьма не ответила. Но он чувствовал её. Чувствовал тот холодный, расчётливый ум, что стоял за этим созданием.

Это было опасно. Если бы сфера была слабее, если бы он потерял концентрацию хоть на секунду — тьма могла просочиться в его разум, сломать его, подчинить. Но Кель'талас был Хранителем. Он видел тьму раньше, чем этот мир научился называть её по имени.

Внутри сферы было… пусто.

Нет, не пусто. Пустота — это отсутствие. Здесь было нечто иное. Здесь была тишина. Такая глубокая, такая абсолютная, что даже его собственная мысль, проникшая внутрь, казалась кощунством. И в этой тишине…

Образ.

Он увидел тронный зал. Не тот, что в Ларионе, а другой — чёрный, холодный, высеченный в самой сердцевине горы. На стенах — гербы, которых он не знал. В воздухе — запах крови и древней магии.

И на троне — он.

Вариус.

Не тот молодой человек, что когда-то охотился на близнецов. Другой. Старше. Холоднее. Глаза его горели золотом, и это золото было мёртвым.

— Ты почувствовал, — сказал Вариус, и его голос звучал не в ушах — в самой душе.

— Хорошо. Передай мальчику: это только начало.

Внутри сферы он увидел не только Вариуса. Он увидел обрывки планов, намётки ритуалов. И два имени, которые повторялись снова и снова.

Даниэль. Дарианна.

Кель'талас вынырнул из видения, тяжело дыша. Две дочери? Нет, он помнил — у Дариуса и Авроры были близнецы. Мальчик и девочка. Значит, второй ребёнок — девочка — где-то существует. И Вариус знает, где она.

— Миньон, — позвал он.

Волк, который всё это время сидел в углу, притворяясь ковриком, мгновенно принял свой обычный облик. Звёзды на его шкуре мерцали тревожно, неровно.

— Ты видел? — спросил Миньон.

— Видел. — Кель'талас поднялся, подошёл к полке с артефактами.

— Это был не просто демон. Это был посланник.

— Вариус?

— Он. — Эльф открыл потайной механизм, и часть стены бесшумно отъехала в сторону. За ней открылась ниша, выложенная руническими камнями.

— Он знает, где Даниэль. Он знает, что мы его защищаем. И он послал эту тварь не убивать — проверять.

— Проверять?

— Насколько силён мальчик. Насколько далеко зашло пробуждение. — Кель'талас аккуратно, как бомбу, перенёс сферу в нишу. Руны вспыхнули, принимая её, оплетая новыми, ещё более сложными цепями.

— Он получил ответ.

— И что теперь?

Эльф закрыл тайник, провёл рукой по стене, проверяя, надёжно ли она запечатана.

— Теперь он будет готовиться. Искать новые способы. — Он повернулся к Миньону. В его глазах горел тот самый холодный огонь, что Даниэль видел в пустыне.

— А мы будем учить мальчика быстрее. Гораздо быстрее.

— Ты думаешь, он справится?

Кель'талас посмотрел на лестницу, ведущую на второй этаж, туда, где в своей комнате спал Даниэль.

— Он уже справился сегодня, — тихо сказал эльф.

— Когда я уже был готов проиграть, он нашёл в себе силы встать. Не ради себя — ради нас. — Он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то тёплое, почти человеческое.

— Знаешь, я знал его отца. Дариус был таким же. Он никогда не был самым сильным воином. Но он всегда был тем, кто вставал последним.

Миньон фыркнул:

— Надёжный, значит.

— Упрямый, — поправил Кель'талас.

— Как и этот.

Он подошёл к окну. За стёклами начинался рассвет — серый, бледный, но уже пробивающий тьму. Где-то в лесу запела птица.

— Ладно, — сказал эльф, потягиваясь.

— Иди спать. Завтра — вернее, уже сегодня — у нас будет много работы.

— А ты?

— Я посижу. Подумаю. — Он помолчал.

— Мне нужно кое-что вспомнить. Заклинания, которых не использовал сотни лет. Если Вариус решил играть серьёзно, мы должны быть готовы.

Миньон зевнул, свернулся клубком на коврике у камина и через секунду уже засопел, изредка подёргивая лапами — видимо, догонял во сне особенно вкусную курицу.

Кель'талас остался один.

Он достал из ящика стола старую, потрёпанную книгу в кожаном переплёте, открыл на середине и начал читать. Руны на страницах вспыхивали голубым, откликаясь на его взгляд, и тени в кабинете начинали танцевать свой древний, молчаливый танец.

А в это время, за сотни миль от дома Кель'таласа…

Вариус стоял у окна, глядя на багровую, расколотую луну.

За его спиной, на массивных цепях, висело тело отца. Трубки пульсировали голубым, перекачивая силу, и этот свет отражался в золотых глазах сына, делая их ещё более холодными, ещё более пустыми.

— Он жив, — прошептал Вариус.

— И он сильнее, чем я думал.

В тени, у стены, шевельнулась фигура.

— Ты разочарован?

Голос был женским, тихим, с лёгкой хрипотцой.

— Нет. — Вариус повернулся. На его губах играла тонкая, безрадостная улыбка.

— Я подтвердил свою гипотезу. Берсерк пробудился. Мальчик не просто носитель силы — он стал ею. Это… интересно.

— И что теперь?

— Теперь мы будем готовиться. — Он подошёл к телу отца, коснулся кончиками пальцев одной из трубок. Голубая жидкость дрогнула, замерцала ярче.

— Бал семи лун. Все правители, все маги, все, кто имеет хоть какую-то власть, соберутся в одном месте. Это идеальная сцена.

— Для чего?

— Для финала, конечно. — Вариус убрал руку.

— Мальчик придёт. Я знаю. Он захочет спасти сестру, захочет отомстить, захочет доказать, что он — не просто игрушка в моей коллекции. И когда он придёт…

Он взял с алтаря маленькую шкатулку. Внутри неё пульсировал алый сгусток — крошечная частица того, что он успел забрать у Даниэля в начале.

— Я буду готов.

Тень за его спиной склонила голову, и в её глубине блеснули чьи-то глаза — алые, как у демона, но гораздо более осмысленные.