Город и пустоши
Квартира Анабель была завалена древними книгами. Пожалуй, здесь их хранилось не меньше, чем в городской библиотеке при ратуше. Но это были исключительно научные довоенные работы. Анабель оставила для жизни только спальню и кухню. Остальные комнаты закрыла и пользовалась ими как складом. Раз в неделю к ней приходила старушка-служанка, которая разбирала завалы мусора, мыла скопившуюся посуду, стирала одежду и, как могла, раскладывала книги в бесчисленные стопки. Анабель на все это попросту не обращала внимание. Для нее это был порядок, внутри которого она существовала, не задумываясь ни о чем, кроме своих исследований.
В городе ранним утром тихо. Башня на склоне горы еще скрывалась в тумане, мостовые блестели после ночного дождя. Весенние птицы весело встречали новый день, но Анабель не слышала их пения. Занятая мыслями о предстоящей операции, Анабель спешила в Башню. Кажется, все необходимое для сегодняшнего важнейшего дня у нее было приготовлено. Эфира для анестезии в достатке, все инструменты отточены, и стерильны. Можно начинать с любой из частей ее «механического голема». Так она иногда называла свой проект.
Погруженная в себя, Анабель пропустила момент, когда из-за поворота ей навстречу буквально выпала веселая компания. Это были трое молодых юношей и одна симпатичная, но слишком легкомысленно одетая девушка. Они, изрядно навеселе, возвращались с вечеринки, которая, очевидно, продолжалась всю ночь.
— Кто это у нас спешит? Какая мышка-торопыжка с хвостиком, — воскликнул один из юношей и игриво потянул за убранные в хвост волосы Анабель
Компания окружила Анабель, девушка подхватила ее под локоть, как старую подружку:
— Идем с нами, мышка-торопыжка! У нас есть уютная норка на всех, обещаю, что мы проведем веселое утро! Смотри, какие стмпатичные мальчики!
Анабель испуганно пыталась вырваться, но у нее ничего не выходило. Все четверо были выше ее, все одновременно дергали ее за хвостик, щелкали по носу, игриво пощипывали за все, что можно и нельзя и увлекали в переулок, уводя с главной улицы. Анабель никогда не попадала в такие ситуации и не на шутку испугалась.
— Уберите ваши руку, негодяи! Оставьте меня в покое, — она пыталась кричать, но голос ее терялся в тумане, а компанию это даже веселило:
— Какая забавная мышка-торопыжка, даже ругаться не умеет!
В тот момент, когда Анабель уже буквально заставили свернуть в узкий переулок, рядом взвизгнули тормоза паровой кареты и, хлопнув дверью, появился Герхард. Он, громко ругаясь, выхватил из ножен шпагу и бросился на помощь Анабель. Молодые люди со смехом расступились, и Герхард, обняв за плечи Анабель, вывел ее к паровой карете. Усадил девушку внутрь, дернул рычаги синхронизации паровых котлов, и карета сорвалась с места. Анабель дрожала и сжимала перекладину на передней панели, так что пальцы ее побелели. Герхард сквозь зубы выругался.
— Боже мой, мисс Анабель, как вы там оказались? Что за странная утренняя компания у вас сегодня?
— Они напали на меня, Герхард… я совсем не поняла, что им было нужно, но они меня куда-то тащили… я не могла вырваться, и никого вокруг… Как вы узнали?
— Я просто возвращался с фабрики и решил заглянуть в Башню. Сегодня всю ночь тестировали новый клапан, и только к утру, наконец, сумели его отладить.
Герхард, провел рукой по волосам, глянул на приборную панели, где на круглых циферблатах плясали стрелки давления, уровня воды в баке и скорости вращения колес. Карета вильнула, чуть не ударившись о стену, и Герхард торопливо вернул руку на рычаг управления колесами. Паровые кареты были сложны в управлении, требовали постоянного контроля и обеих рук водителя.
Анабель обратила внимание, что они мчатся со скоростью почти вдвое превышающую неспешный ход паровых карет.
— Вы проверяете технические новинки на себе, на своей карете?
— Конечно, дорогая, Анабель. Иначе, как я пойму, что все работает правильно?
Они подъехали к Башне. Старый камень влажный от тумана, был таким знакомым и безопасным, что Анабель сразу успокоилась. Руки немного дрожали, но Анабель мысленно уже была в лаборатории.
— Спасибо вам, Герхард! Вы очень мне помогли… и вчера и сегодня.
Герхард вежливо приподнял шляпу и поклонился:
— К вашим услугам, милая Анабель. Всегда.
Анабель вошла в Башню, спиной чувствую его взгляд. Она поднялась в свою лабораторию, закрыла дверь, сбросила одежду, чтобы переодеться в белоснежную униформу, но помедлив, вернулась к шкафчику и открыла дверку. На внутренней стороне дверки было зеркало. Анабель смотрела на себя. Маленькая, взъерошенная. Тонкие ноги, небольшая, почти детская грудь под темной майкой, светлые волосы, наскоро стянутые в хвостик. Поэтому они назвали ее мышкой? Неужели она такая невзрачная? Анабель смотрела себе в глаза и не узнавала. Когда она успела повзрослеть? Почему она никогда не проводила ночь в веселых компаниях? Почему у нее совсем нет друзей? Она встряхнула головой, освободила волосы и потянулась на верхнюю полку шкафчика. Там была расческа. Когда-то… Нашла. С трудом расчесала волосы. Теперь стало лучше? Анабель рассердилась на себя, сама не зная за что. Хлопнула дверцей шкафчика и быстро оделась. В привычном комбинезоне она чувствовала себя гораздо увереннее. Вот только по-прежнему было неспокойно.
Анабель прошла внутреннюю дверь и остановилась перед клеткой, в которой вчера оставила спящего бродягу. Сегодня он сидел, забившись в дальний угол. Жалкий. Грязный. Подтянув к себе костыль, словно готовился им драться.
У потолка загорелась оранжевая лампочка. Еще дед устроил эту лампочку вместо дверного звонка. Кто-то пришел. «Герхард?», — вдруг с неожиданной радостью подумала Анабель и вернулась в тамбур. Это, действительно, был Герхард. Он протянул Анабель большую коробку.
— Чуть не забыл. Это вашему первому волонтеру.
Анабель заглянула в коробку. Там был хлеб, завернутое в бумагу вяленое мясо и яблоки. Анабель с благодарностью посмотрела на Герхарда:
— Спасибо! Герхард, вы в третий раз помогаете мне. Я ведь совершенно об этом не подумала.
— Для этого и нужны друзья, дорогая Анабель.
— Может быть, зайдете, поможете мне? Или вы слишком устали после ночной работы?
— Конечно, зайду. Разве можно отказываться когда Анабель Шторм приглашает участвовать в ее эксперименте? — засмеялся Герхард.
Анабель тоже улыбнулась и отошла, пропуская его.
Для Герхарда нашелся гостевой белый халат и кожаный фартук. Модный сюртук остался в тамбуре рядом с одеждой Анабель. Вдвоем они вошли во внутреннюю лабораторию. Анабель повела Герхарда к своему круглому столу, где лежали части механического голема, рассказывая по дороге:
— Я заметила, что у нашего подопытного парализованы задние конечности… ноги, — поправила она сама себя. — Это очень удачно, потому что именно с ног я бы и хотела начать.
Анабель подвела Герхарда к столу и взяла в руки механическую лапу с трехпалой ступней.
— Обратите внимание, что конструкция похожа на задние конечности собаки или кошки, но ориентировалась я на ноги птиц. Видите, этот сустав, который многие принимают у птиц за колено? Это голеностопный сустав.
Герхард смущенно потер подбородок:
— Я всегда думал, что это и есть колено…
— Ну, коленный сустав у птиц тоже есть, его просто не видно под оперением. Я хотела сделать ноги-пружины, мощные, как у древних хищных ящеров. Это затрудняет медленное, привычное человеку движение, зато толчок намного сильнее и прыжок, по моим расчетам, превышает возможности человека в пять раз. Герхард взял вторую механическую ногу и удивился, насколько она легкая.
— Полые трубки, — поняла его удивление Анабель, — У меня кое-что осталось из запасов деда. Довоенный метал. Пучки полых трубок напоминают полые кости птиц. Они очень легкие, но достаточно прочные. Металл не подвержен коррозии, суставы из керамики. Я учитываю массу человеческого тела и даю десятикратный запас прочности, с учетом нагрузки ускорения и прыжков с большой высоты.
«Удивительно просто и потрясающе эффективно» — подумал Герхард, с восхищением рассматривая тонкую сложную работу Анабель. Ясно было, что она все сделала самостоятельно. Часть ее лаборатории была превращена в слесарную мастерскую. Сварочный аппарат, емкости с кислотами, небольшие гибочные станки, которые, судя по всему Анабель сама сконструировала и собрала.
Анабель готовила операционный стол в стерильной части лаборатории, за стеклянной перегородкой.
— Герхард, могу я попросить вас ассистировать на операции?
— Конечно, можете. Я полностью в вашем распоряжении.
Анабель достала из шкафчика маленький арбалет, заправила полую стеклянную стрелу прозрачным раствором и подошла к клетке, где скорчился бродяга. Он не пытался закрыться и обреченно смотрел, как Анабель отправила стрелу ему в ногу. Бродяга потянулся за стрелой, но раствор, очевидно, уже начал действовать, и он бессильно завалился на бок. Крыса в соседней клетке с грохотом бросилась на решетку и вцепилась когтями в мелкую железную сеть. Анабель, давно привыкшая к этим звукам и агрессии крысы, отперла клетку бродяги, и без всякой брезгливости переложила безвольное грязное тело на тележку. Герхард подошел помочь. Вдвоем они подняли бродягу на операционный стол.
Герхард потом не смог вспомнить почти ничего из того, что происходило в этот бесконечно длинный день. Было очень много крови. Когда Герхард добрался до своего дома, он снял все, что было на нем в тот день и сложил в мусорный бак. Отстирать такое количество крови невозможно. Он стал свидетелем не просто операции или научного эксперимента. Он стал свидетелем чуда. Анабель, сосредоточенная и молчаливая работала как мясник, хирург и инженер одновременно. В ее лаборатории стояла мощная паровая машина, которая обеспечивала работу циркулярной пилы, винтокрута и еще множества небольших пневмоинструментов. Анабель сама была как безупречный механизм. Никаких эмоций, никаких сомнений. Каждое ее движение было выверенным и ювелирно-точным.
Что же они сделали? Они закрепили неподвижное расслабленное тело бродяги на специальном столе. Руки, ноги, голова и спина — для всего у Анабель были фиксаторы. Их подопытный человек был полностью обездвижен. Потом они срезали с тела всю одежды и очень тщательно помыли тело абразивным моющим раствором и спиртом. Горячим воздухом высушили тело и операционный стол. Одели на бродягу маску с подачей эфира. Потом началась кровь. Анабель ампутировали у пациента обе ноги, последовательно десятками фиксаторов и жгутов пережимая артерии и вены. Она оперировала как настоящий опытный хирург. Что-то говорила про нервные окончания и волокна. Ее знание анатомии было абсолютным. Герхард не был готов к такому. Совсем не готов. Его мутило, у него дрожали руки, и он едва не упал в обморок. Он никогда не присутствовал на хирургических операциях. С каждой механической конечностью Анабель работала несколько часов. Герхард полностью потерял счет времени. Его наручные часы остались в кармане сюртука. Сложно сказать, требовалась ли Анабель его помощь. Ему казалось, что если бы он ушел, она бы даже этого не заметила.
Когда все закончилось, они наложили швы, зафиксировали механические ноги в сложной системе зажимов операционного стола. Анабель сказала, что в ближайшие семьдесят два часа трогать ничего нельзя, подключила тело к нескольким капельницам и упала в кресло без сил. Герхард предложил довезти ее до дома, но она только помотала головой и мгновенно заснула. Он постоял, глядя на эту невероятную девушку, свернувшуюся в кресле, словно ребенок. Вышел из Башни и с трудом добрался до дома, где тоже заснул как мертвый. На следующий день он посчитал, что операция продолжалась восемнадцать часов. Таким образом, он был на ногах почти трое суток.
Глава 10. Люди и волки по одной цене
Древняя дорога, прямая как стрела, вела на восток. Бес и Лысый ночевали прямо посреди остатков дорожного полотна, разведя костер между двух замшелых каменных блоков. Волки не преследовали их. Запах крови и звуки схватки привлекли внимание и других хищников. Позади слышалась грызня, начался дележ мертвые тел. Люди и волки в земле мутантов проходили по одной цене. Смерть уравнивает всех.
Бес и Лысый спали по очереди. У них было много вяленого мяса, воды и даже сушеные ягоды. Бесу не хватало только любимого отвара. Лысый оказался серьезно ранен. Повреждена правая нога, прокушена икра. Бес прижег рану разогретым в огне кончиком ножа и крепко замотал чистой тряпкой.
— Бывало и хуже, — сказал Лысый и остался на первую стражу, а Бес уснул. И, уснув, сразу оказался у знакомого очага. Алия сидела на войлоке напротив него, скрестив ноги:
— Тебе нужно идти, Ветерок. Я знаю, что ты устал. Но тебе нужно идти прямо сейчас. Вас догоняют. Спеши. Просыпайся!
Бес вскочил. Лысый поворошил угли и устало спросил:
— Дурной сон? Спи пока. Рано.
Бес помотал головой:
— Нельзя спать. Нужно идти. Прямо сейчас, — Бес все еще слышал повелительный крик Алии.
— Уверен? — Лысый спросил, поднимаясь и нащупывая в темноте рюкзак.
— Уверен. Уходим.
Им хватило пару минут, чтобы собраться. Костер тушить не стали, и он долго подмигивал из темноты, напоминая о потерянном тепле и накопившейся усталости. Пусть те, кто идут за ними, видят костер и не спешат. С рассветом Бес и Лысый вышли к разлому. Он перерезал древнюю дорогу и лес от видимого края горизонта, до другого края. Бесконечный. Шириной в сотню шагов и такой же глубины. Земля словно лопнула и разошлась, обнажая свое каменистое нутро. Бес и Лысый остановились на краю разлома. Перебраться на другую сторону не было никакой возможности. Отвесный обрыв с обеих сторон. Бес посмотрел на Лысого. Тот выглядел плохо. Возможно, из-за того, что совсем не спал, а может, с раной на ноге все было еще хуже, чем казалось вчера. Бес видел, как такие раны гноятся, чернеют и утягивают на тот свет сильных мужчин. Лысый все больше хромал, но не жаловался.
— Пойдем направо. Поищем спуск, — Бес снова глянул на Лысого. Тот кивнул, и они пошли вдоль обрыва. Несколько часов ничего не менялось, разлом тянулся, по-прежнему глубокий и непреодолимый. А потом на другой стороне Бес увидел ручей. За многие годы ручей проделал себе русло и теперь вверх по восточному склону поднималось пологая узкая щель. Бес указал ее Лысому. Тот согласно кивнул. Спускаться надо было где-то здесь, чтобы потом подняться по узкому, наклонному руслу.
— Может, подтянем к обрыву пару стволов, сбросим вниз и попробуем спуститься по ним? — предложил Лысый. Поваленный, поломанный лес окружал их. Они сбросили в разлом несколько стволов и с трудом тащили очередной, когда заметили движение вдали. Кто-то шел в их сторону вдоль разлома. Шел по их следам. Бес и Лысый заспешили, скользя по мокрой земле. В приближавшемся силуэте оба они узнали огромного мутанта-медведя. Тот был уже недалеко, но все еще не видел их.
С последним рывком ствола Лысый упал. Обломок большой ветки ударил его по раненной ноге, и Лысый не сумел подняться, потерял сознание. Бес ругался, проклинал мутантов, дождь, Моль и все на свете. Он сумел столкнуть ствол вниз в одиночку. Ствол попал, наконец, обломками массивных ветвей в расщелину склона и остановился, сцепившись с другими сброшенными деревьями. Можно было спускаться. Бес подбежал к рюкзакам, оттащил к краю разлома и швырнул вниз. Вернулся к Лысому.
Медведь-мутант был теперь ближе. Он поднял голову от земли и увидел тех, за кем следовал. Встал на задние лапы и заревел. Издалека ему ответил такой же рев. Похоже, мутант был не один. Потом зверь упал на задние лапы и побежал к ним.
Бес волок Лысого к ущелью. Лысый был тяжелый. На краю ущелья Бес понял, что не сможет спуститься с Лысым. Ствол недалеко, нужно только прыгнуть вниз на несколько метров и ухватиться рукой за ветки. А дальше спуститься по толстым веткам и перебраться на следующий ствол. Медведь близко, на расстоянии ста шагов. Бес ладонью ударил Лысого по лицу. Еще раз. Никакой реакции. Тогда он в бешенстве врезал Лысому по перевязанной ноге. Тот застонал и вскинулся с ошалевшими от боли глазами.
— Лысый, прыгай, сейчас, ЖИВО! — заорал ему Бес в лицо, толкнул к краю обрыва и прыгнул вниз, размахивая руками и пытаясь поймать летящие навстречу ветви. Ухватился, вцепился в ветви дерева, качнулся, но удержался и пополз вниз, глядя на край обрыва над собой. Он ждал.
Если бы Лысый был немного умнее, если бы он не был настолько предан Бесу… но Лысый был тем, кем он был. Он подполз к краю обрыва и прыгнул вниз, точнее не прыгнул, просто скатился. Падая, он перевернулся и не сумел ухватиться за ветви дерева. Успел Бес. Он кричал и ругался, но держал Лысого одной рукой, рискуя сорваться вниз на мокрые камни ущелья. Потом они спускались по ветвям дерева, а наверху над ними, ревел и сходил с ума от ярости медведь-мутант.
И еще. Последнее, что успел увидеть Бес, перед тем как спрыгнуть, был грязно-белый мех на груди приближающегося гигантского медведя. Грудь зверя крестом пересекали широкие ремни с огромными пряжками. На спине медведя кто-то сидел.
Глава 11. Лучшие люди города. Новости и сомнения.
Городская ратуша, без сомнений, самое важное место в Городе. Так считали многие. Лучшие люди города каждый день решали здесь судьбу шестидесяти тысяч свободных граждан, а заодно и всех бесправных «застенных» — тех, кто родился за стеной, тех, кого никому не приходило в голову сосчитать.
Правда, если спросить о ратуше и Городском совете мисс Анабель Шторм, она только хмыкнет: «Чиновники. Надутые самодовольные старики». Для Анабель весь мир вращался вокруг Башни. Наклонная ось планеты проходила сквозь Башню ровно посреди винтовой лестницы и выходила в небо из жестяной трубы ангела-флюгера, что бессменно крутился на черепичной остроконечной крыше. Так считала мисс Анабель Шторм. Когда-то профессор Шульц думал также. Глядя на Анабель, он видел себя пятьдесят лет назад. Да, он был увлечен своими исследованиями. Его работа в области энергетики позволила вдвое увеличить мощность городской электростанции на угле. Давно это было. Сейчас профессор Шульц медленно шел в ратушу, на заседание Городского совета. На свое участие в Совете профессор смотрел скептически. К его словам прислушивались, но им редко следовали. Бургомистр и полковник Бор — вот два главных человека в городе. Деньги и армия. Так было всегда. И не ему, профессору Шульцу, сетовать или удивляться. Сила правит этим миром. Золото и пули. Хотя, когда был основан город, все было немного по-другому. Лаборатория стала тогда центром медицины, центром знаний. Тем центром, вокруг которого вырос Город. Так, по крайней мере, гласит официальная версия истории Города. В этом, впрочем, профессор тоже сомневался. Сомнения — верный друг старости. Уже тридцать лет он наблюдал из ратуши за тем, как живет Город и видел, что история послушно поворачивается той стороной, которая нужна бургомистрам. Тридцать лет. Профессор — самый старый член Совета. Столько напрасно потраченных лет... Ему нужно было быть настойчивее. Он ведь мог многое изменить. Но что сейчас говорить? Годы прошли. Сегодня профессор решил объявить Совету о своей отставке.
Мимо прошелестела резиновыми шинами паровая коляска. Их стало много, они уже вытеснили с улиц города редкие конные экипажи. Лошадей в Городе почти не было, и доктор Герхард со своим паровым двигателем для карет совершил настоящую революцию. С лошадьми все было сложно. Может, и зря они так держались за свои запреты на использование мутантов? Весь мир стал одной огромной мутацией, а они уничтожали мутировавших лошадей. Тех и без того оставалось мало. Изменившемуся миру нужны люди, которые не бояться его принимать. Такие, как Анабель, которые не бояться его менять. Иначе зачем нужна наука?
Да, он сам считал, что опыты Анабель Шторм над животными антигуманны. А когда она вздумала проводить эксперименты на людях, он первый возмутился и запретил. Но, может быть, зря? Кому нужна эта покрытая плесенью мораль, если она один раз уже не смогла удержать мир от катастрофы? Все бесчисленные поколения гуманистов, философов разве смогли остановить Большую войну? Нет. Вот поэтому профессор Шульц будет рекомендовать в Совет Анабель. Она молодая, умная, отчаянно храбрая, и ее не сдерживают никакие иллюзии прошлого. Новому миру нужны именно такие люди.
Совет сегодня собрался почти в полном составе. Такого давно не было. И директор госпиталя доктор Кунст, и мадам Ноэль — глава опекунского совета школ, и судья Оффенбах и даже городской казначей господин Эпштейн, недавно потерявший единственного сына и, говорят, так и не смирившийся с этим. Чуть в стороне от всех сидел епископ Мартин, вечно не в духе, он редко говорил что-то толковое. Обычно ворчал или жаловался. Председательствовал, разумеется, бургомистр. Вот только полковника Бора не было. Странно.
Все было привычно, и профессор Шульц уже начал дремать в своем мягком кресле. Обычные разговоры по поводу городского бюджета и строительства нового родильного отделения. Внезапно дверь открылась, и вошел полковник Бор. Слегка раздавшийся в области талии, он все еще производил впечатление сильного и быстрого мужчины, настоящего офицера с идеальной осанкой и благородными манерами. Полковник Бор был явно встревожен, но занял свое место и на вопросительный взгляд бургомистра покачал головой. Это означало: не сейчас.
Заседание подходило к концу и бургомистр спросил, есть ли у кого-нибудь вопросы вне повестки. При этом он смотрел на полковника, но поднялся с места профессор Шульц. Это было удивительно. Старый директор лаборатории молчаливо присутствовал на каждом заседании Совета, но говорил редко.
— Прошу вас, профессор, — дал ему слово бургомистр.
Профессор смотрел на Совет. Этих людей он помнил молодыми. Они когда-то были полны сил, у них были планы, мечты, проекты… куда все это делось?
— Господа. Дамы, — профессор поклонился в сторону мадам Ноэль, немолодой леди, утонувшей в черных кружевах в глубоком кресле, — я постараюсь быть кратким. Хотя в нашем возрасте это уже непросто.
Судья Оффенбах, бургомистр и даже полковник Бор улыбнулись.
— Да, мы здесь старики, господа. И я, самый старый здесь человек, помню другие времена. Помню, какими мы были тридцать и даже сорок лет назад. Какими амбициозными и дерзкими, — профессор улыбнулся, давай понять, что не собирается ворчать и вспоминать прошлое, — Сегодня я решил, что слишком стар для Совета. Думаю, что сегодняшнее заседание будет последним для меня. Последний раз я имею честь на равных говорить с вами за этим столом. Я хочу уйти в отставку. Уступить лабораторию, Башню и вот это отличное мягкое кресло тому, кто не будет в нем засыпать.
Теперь уже все члены Совета улыбнулись. Профессор был хорошим человеком. Возможно, слишком робким, но добрым и рассудительным. Его любили.
— Вместо себя я хочу предложить вам свою любимую ученицу. Гениальную, я не боюсь этого слова, Анабель Шторм. Правнучку моего учителя и внучку моего доброго друга. Она молода, ее представления о жизни пока еще свежи, любопытство кружит ей голову, а острый ум ищет и находит решения, которые мы, старики, не видим. Я знаю, — кивнул профессор, — какие у вас могут быть возражения. Я все их предполагаю. Но, по закону, я сам назначаю своего приемника. И это будет Анабель Шторм, последняя из семьи одного из самых уважаемых отцов-основателей.
Профессор сел в свое кресло. Все молчали. Бургомистр по очереди рассматривал членов Совета. Мадам Ноэль нахмурилась в своих кружевах, вряд ли она что-то скажет сегодня. Видимо, слова о старости профессора Шульца ее задели. Судья Оффенбах задумчиво крутил в руках четки с крестиком. С возрастом он стал все больше времени проводить в церкви, хотя с преподобным Мартином не ладил. Полковник Бор положил перед собой руки на стол, ладонями вниз. Значит, собирался что-то сказать.
— Что вы думаете, полковник? — бургомистр вел собрание Совета, как хороший пианист играет знакомую пьесу. На слух, не глядя в партитуру.
— Профессор, мы с большим уважением относимся к вашему выбору. Это закон, сомнений нет. Но мне кажется, прекрасным кандидатом всегда был доктор Герхард. Почему вы не рассматриваете его?
Бургомистр кивнул. Он был согласен с вопросом. Герхард негласно всегда считался преемником профессора Шульца.
— Я пересмотрел свою точка зрения недавно, полковник. Мне кажется, нам всем, Совету, не хватает дерзости. Анабель — очень неудобный кандидат, я знаю. Герхард — прекрасный администратор. Но в Совете есть прекрасные администраторы. У Анабель другой талант. Она видит все иначе, чем мы. И она потрясающе работоспособна.
— Анабель Шторм — отличный кандидат, спасибо за ваше решение, профессор — как всегда, без предупреждения вмешался в обсуждение быстрый и резкий в суждениях доктор Кунст, — Я бы хотел сказать…
В это момент в дверь постучали. Заглянул адъютант полковника Бора:
— Я прошу прощения, срочное донесение, полковник…