Теневая защита
Первый голос опять тихо рассмеялся.
– А я за себя не переживаю. Переживать ты за себя должен. Сейчас дед вернется, и накроется твоя тема медным тазиком. И тебя накроет.
Тут уже раздался ничем не сдерживаемый смех. Громкий, раскатистый, нарочито уверенный.
– Слушай, увалень, ты правда думаешь, что вам удастся вернуть деда? Что ваш местный замухрышник вам в этом поможет? Ха!
Кто, думаешь, вашего деда зачморил в жабу?
Опять непонятные шуршание и похрустывание заполнили паузу.
– Ну наконец-то. Стало доходить до тебя. Именно так, Погон, именно так. Я уж думал, ты сдохнешь так и не разобравшись. А вот теперь умрешь мудрым старым шакалом. Ха-ха. Ни ваш лубочный параноик, ни кто-либо другой не вернет деда, если я не захочу. Я тебе больше скажу – только некоторая моя озабоченность останавливает меня от того, чтобы у деда прямо сейчас не появилась родственная ему компания. Сечешь?
Сквозь шуршание проступили звуки злобно сцеживаемой глухой брани, падение чего-то со шлепком и с высоты и невнятный булькающий клекот.
Степан, стоя ни коленях посреди абсолютной и холодной темноты, продолжал вслушиваться в шумы, боясь даже на сантиметр сдвинуться с места. Его обострившиеся чувства опасности и осторожности удерживали его на месте, крича о скрытой в смоляном мраке бездне прямо перед ним. Которая, ничем не проявляя себя, ждала лишь одного неверного шага от него, одного неловкого движения вперед. Ждала и понимала, что рано или поздно это произойдет. Когда Степан потеряет бдительность и самоконтроль. Рванется в зев темноты, утратив разум и позволит бездонной глубине принять себя, разогнать и размозжить где-то далеко внизу. Нужно только подождать.
– Вот значит как. Ссуки… Мы ж вас как бродяг приняли, со всем почетом и вниманием. А вы нам перо в спину. Ссуки… – еще раз повторил грубый голос, уже без хамских нот.
– Жало прикуси – бросил беззлобно первый.
– Поступим теперь следующим образом. – Голос принялся смещаться, и Степану на миг показалось, что говорящий расхаживает по невидимому помещению, подобно лектору.
– Предоставлю вам всем право выбора. Вот такой я сегодня добрый боженька. Либо все разом в отказ, и тогда подыхаете тут же, не отходя от кассы. Сразу или с оттяжечкой, это я еще подумаю.
В наступившей паузе отчетливо проступил утробный клокочущий рык. Или, скорее, урчание. Похожее на утробный желудочный спазм.
– Или что? – осторожно поинтересовался грубый голос.
– Воот. Понимаю. Заинтересовал. Или – будет задание, одно для всех.
– А нам-то что с того? Как сявкам за еду бегать, кости из мусорки рвать?
– Ну, если быстрой и легкой смерти взамен долгой и мучительной вам недостаточно, то…
Степан даже дышать перестал, боясь, что его сопение выдаст его в нависшем безмолвии и мертвости пространства. Прикрыв в подкатившем ужасе даже глаза, он стоял на коленях, с опущенной к груди головой, невидимый и неслышимый в этом царстве никогде. Понимая, что, став невольным свидетелем, его тем более ждет смерть в случае обнаружения, страшная и неумолимая.
– Я могу подумать над тем, как дать вам второй шанс. Единственный.
– Я сейчас подумаю над тем, как тебя…
Долгий, мучительный стон наполнил все вокруг, завис как дождевые струи, проникая сквозь поры кожи прямо в тело, в мозг, в душу. Степан тоже принялся корчиться, воспринимая чью-то нестерпимую боль как свою собственную. Из носа брызнула кровь, он почувствовал ее горячие струи на губах, на кончиках пальцев рук, слизывал ее языком и утираясь рукавом. Протяжный стон только усиливался, возбуждая вибрации и усиливая внутренний панический ужас. Какие-то иные голоса, до той минуты молчавшие, с возгласами и вскриками рассыпались во все стороны, оставляя Степана наедине с криком ужаса и боли. Суставы крутило и выворачивало, было подозрение, что руки в локтяx уже совершили не один оборот. И готовились к очередному. Челюсть он ощущал где-то упирающейся в свой же затылок. И глаза. Их не было. Их выдавило и размазало по щекам.
Длилось это испытание ужасом бесконечно долго. Когда наконец все прекратилось, Степан, пошатываясь от испытанного напряжения, ощупывал себя, размазывая густые потеки крови по лицу, куртке и джинсам. Головокружение могло быть и следствием большой потери крови.
– Еще нужны аргументы? Убедительно?
– Нет, хорош. – Голос второго стал слабым и неуверенным. Говоривший выдавливал слова из себя с большой натугой, тщательно проговаривая согласные. – Говори что нужно.
– Другое дело.
Голос приблизился к самому Степану вплотную, стал липким и вкрадчивым. Накрыл его с головой, обволакивая и принимая в свое лоно.
– Город. Мне нужен этот город.
Степан, ползая на коленях по холодному неровному камню поверхности и нащупывая невесть что, все еще испытывая шлейф болевого шока, слушал голоса в пол уха. Сейчас важнее было найти свои глаза. Вернуть их обратно, заправить за веки. Они должны были находиться где-то тут, поблизости. Они не могли далеко отскочить. Тем более он к ним так привязался за все годы. И руки. И тоже следовало перекрутить назад. Иначе он не сможет ими написать рапорт. А рапорт писать придется. Более того, необходимо это сделать, и как можно скорее.
– Тебе ключи на блюдечке что ли вынести? Или карту изобразить?
– Смешно, – совсем невесело заключил первый голос. – Смешно, но глупо. Повторить?
Последовала заминка. Второй явно не желал никакого продолжения, чтобы там он не испытывал и с чем бы ни столкнулся, в невидимой Степану комнате.
– Ты конкретно говори, что нужно. Не до загадок сейчас.
– А я без загадок и толкую. Мне нужен полный контроль. Над всем и над всеми. Но прежде всего – и первый голос понизил тембр, превратившись почти в громкий шепот, – для начала требуется обеспечить отсутствие всякого контроля. Вообще. Мне нужен хаос. Один сплошной хаос.
Голос стал затухать, меняться. Искажения разорвали всю прежде сложившуюся в мозгу Степана картину.
– Вмешайтесь в протестную группу. Раскалите там все до предела. Придется вам со всеми вашими …
Потеряв устойчивость, глубину и силу, Голос исчез. Ровно и без остатка растворившись в небытие. Степан, скрюченный и сжатый в зародыш, пытался унять гул в голове и собрать мелькавшие мысли в кучу. А они никак не собирались, сопротивлялись, разваливаясь словно замок из песка. А обступившая тяжелая и абсолютная тишина навалилась всем весом, давя и крича громче всякого голоса. И страшнее этой мучительно давящей тишины не было ничего более.
Медленно разлепив глаза, Степан тут же зажмурил и снова. Невыносимо яркий свет колол и щипал глазные яблоки даже через веки. Лишь спустя минуту он смог их бережно и медленно открыть, пытаясь определить свое местонахождение. Здесь его ждал сюрприз. Скорее даже чудо.
Обводя вокруг прищуренными и красными налитыми глазами, он, сжимаясь от ужаса, обнаружил себя в городском сквере, за десяток кварталов от «Парфенона», сидящим на давно не крашеной скрипящей детской качели. Холодные и сырые от налипшего снега, качели уныло и тоскливо тянули ржавую волынку от томительного раскачивания. Ржавые и облупившиеся поручни примораживали даже через толстую с подкладкой ткань куртки. Рядом также истошно скрежетала толкающаяся безо всякого внешнего усилия другая качель. Заунывный, вызывающий болезненный отклик в зубах, скрежет разносился по замершей заснеженной округе, теряясь среди деревьев и уходящих в туманную дымку аллей.
Деревья, терявшие верхушки в плотном белесом тумане, прятались в мглистой клубящейся пелене, расходящиеся в разные стороны тропки почти сразу терялись в молочном мареве. Издалека, вторя ржавым стонам, доносился ленивый вороний гай, и гулкие отзвуки строительных работ.
Пар изо рта долго не рассеивался, кучковался и облаком оседал прямо у ног. Степан, затравленно озираясь, с трудом достал себя из детских узких качелей. Осмотрел себя. Следов крови не было. Нигде. Куртка и джинсы радовали чистотой и сухостью. Руки, растопыренные перед собой, тоже не хранили остатков испытанного без малого мгновения назад болевого шока.
Что произошло с ним и чем можно было объяснить случившееся там, в неведомой темноте, а после непостижимым образом телепортирование сюда, к позабытым и заброшенным детским качелям, он объяснить себе не мог. Мозг отказывался выдавать какие-либо предположения или догадки, у него их не было. Не мог сейчас Степан и дать вразумительный ответ на вопрос – свидетелем чего он невольно стал. Что за голоса он слышал. Кому они принадлежали. А главное – о чем в итоге шла речь? Голова слабо кружилась, ноги немного подводили, хотелось вернуться обратно и втиснуться в детское сиденье. Дождаться обратного телепорта к оживленному перекрестку, трамваям, людям и «Парфенону». Он даже невольно на мгновение зажмурил глаза, ожидая неизвестно чего. Не случилось. Вокруг по прежнему царило белесое безмолвное запустение, удерживаемое скелетированными спящими деревьями.
Степан потоптался, осматриваясь и задирая голову вверх, зачем-то пытаясь рассмотреть слипшиеся заснеженные кроны старых ясеней и кленов, потом медленно двинулся в направлении выхода из парка, примерно сориентировавшись насколько это было возможно. Отсутствие иных знакомых указателей, помимо, детских, памятных по школьным каникулам, качелей, не мешало выбрать нужное направление. Поэтому Степан двинулся к дому. На сегодня ему событий хватило с избытком. Хотелось спрятаться, уединиться. Истошно хотелось в горячий душ. И чай. Тоже горячий.
Отойдя на десяток шагов по тропе, он, испытывая прилив смутной тревоги, медленно обернулся. Обе качели продолжали движение в унисон, не думая останавливаться. Разливая на укрытую плотным и влажным туманом захиревшую детскую площадку, на лес и на затерянные вдали город и вороний гай холодящие душу ржавые скрипы и металлические постанывания.
Глава 23
– 23 -
Вязкий, липкий холод вваливался в комнату, перетекая через диван и подбираясь к ногам. Вместе с холодом, с ощущаемым все сильнее уплотнением воздуха становилось сумрачнее. Мрак тоже уплотнялся, останавливая едва просачивающийся из окна тусклый свет.
Забившись в угол комнаты, с подтянутыми под себя плотно ногами, чтобы не дать возможности вытащить себя в коридор, Андрей пытался как можно скорее отгородиться стеной от продолжавшего набухать нечто. Могло это нечто вытащить его или нет, он не знал. Интуитивно предпринимал самые рациональные, инстинктивно оправданные попытки к самосохранению. Как в детстве, пряча под одеялом конечности, чтобы не дать возможности чудищам из-под кровати схватить себя. Кто ж знал, что чудища это не выдумки детской психики.
Ощущая на коже сгущающийся холод и испытывая нервный озноб, Андрей судорожно мотал головой, панически озираясь в попытке найти способ выскользнуть из создавшейся западни. Выход себя не обнаруживал, и от осознания этого паника только увеличивалась. Ни сосредоточиться толком, ни унять мелкую дрожь в руках никак не удавалось.
Все, что в первые секунды пришло на ум, воплотилось в идее отгородиться, запереть то, что было там, не дав возможности выбраться.
Стена росла медленно, поминутно словно тая в воздухе, грозя развалиться, обрушиться, скомкаться в самое себя, оголив, раскрыв и комнатный проем, и дверь в подъезд. Разом вобрав в себя диванозавра вместе со всем содержимым гостиной. Включая и самого Андрея. Утробный, алчный, неутолимый аппетит неведомого чудовища, рвавшегося из ванной и имевшего целью поглотить, смять в атомарную песчинку Андрея, ощущался и определялся шестым чувством. Так представлялось ему, иначе зачем бы этой хрени ломиться сюда, к нему.
Все происходило почти беззвучно, без видимых проявлений, без напираний или ударов в дверь ванной комнаты. Без криков, рыка или трубного рева. Практически без всяких видимых и слышимых сигналов. Но Андрей чувствовал. Как чужая, неистощимая воля только росла, как пульсирующие волны накатывались на слабую преграду двери, как волны холода, исходящие оттуда, вырывались клубами и бросались в стороны, ища свободные пути. И, оставляя на стенах и потолке блестящий покров инея, метались в завихрениях, устремляясь дельше, сюда, в комнату, к нему.
В намерениях адской твари не было и тени сомнений. Причины, побудившие это создание на вторжение, оставались не ясны, да были и не важны сейчас. Мозг домысливал и дорисовывал неисчислимые подробности ожидаемого ужаса и боли. В первой, слабой, попытке просканировать пространство ванной обрисовалось нечто громоздкое, бесформенное, непрерывно двигающееся и стремящееся наружу. Потом и эти потуги определить чужака сошли на нет, их место заняли внутренний шок и смятение. В таком состоянии даже дышалось сложно, натужно, о каком-либо самоконтроле речи и не шло.
Требовалось лишь одно – как максимум выжить, но на данное короткое время имелась необходимость покинуть квартиру. Улизнуть. Убежать. Скрыться. Ни стена, будь она даже закончена и усилена, ни любые иные попытки Андрея противопоставить упорству и натиску Того-Что-За-Дверью другую силу противодействия, обладай он даже ею, только отсрочили бы конец. Силы были не равны. Ситуация какой она была сейчас не имела приемлемого решения. Мощь, рвущаяся вовне, только росла, это чувствовалось на расстоянии. Не только мощь, но и враждебность, агрессия, ярость. Ответом на это был лишь растущий страх. От невозможности избавиться, выстоять, справиться.
Андрей этого не знал доподлинно, просто чувствовал. Энергетика вторгшегося существа была огромна и бешенна. Вступать с такой в открытое противостояние походило бы на безумную попытку встать на пути атомного ледокола. Застигнутый врасплох, Андрей только и смог что сосредоточиться на бесперспективной, но единственно очевидной попытке отгородиться. Паника и ужас, овладевшие и двигательными возможностями и мыслительными, блокировали все попытки мыслить рационально.
Продолжая представлять себе тяжелую, монументальную, сложенную из тяжеловесных каменюк, стену, Андрей изо всех сил стремился как можно скорее поднять ее к потолку, соединить с перекрытиями, упереть в стены коридора и кухни, оставив чудовище за ней.
Получалось нечто вроде полигональной каменной кладки инкских поселений. Не похоже и не соответствующе его намерениям. Но так бывало почти всегда. Проявления теневых усилий никогда стопроцентно не соответствовали мысленным образам. С этим всегда приходилось мириться. Пока же стена продолжала ползти вверх, принимая возникающие из ниоткуда, материализующиеся в легком мареве блоки. Со стороны стройка походила на накрытую плотным туманом синюшно-сизую стену, постепенно высвобождаемую из-под него, проявляющуюся из ниоткуда, из незримого и недоступного взгляду пространства.
Блоки постепенно встраивались в сложную архитектуру стены, впаиваясь в нее, взаимопроникая молекулами граней и затвердевая навеки монолитным препятствием. Но с каждым последующим блоком встречное противодействие становилось все сильнее. Все сложнее становилось сосредоточиться на процессе. Кроме того, таяли силы. Те самые ментальные силы, позволявшие управлять реальностью, как их ни назови. Андрей просто постепенно утрачивал инициативу. В какой-то момент выглянувший из проема двери призрачный тентакль скользнул, извиваясь, словно глазами, по комнате, сканируя пространство. И замер, безошибочно определив местонахождение своей цели.
С этого момента он уже неподвижно и неотрывно следил за человеком, воспринимая его малейшие попытки сместиться, отползти, сжаться в комок. Андрей понял это очень быстро и уже не тратил время на подобные усилия.
Время и силы. Самый важный и нужный сейчас ресурс.
Он полностью сосредоточился на стене, которая никак не желала соединяться с потолком и стенами, чтобы окончательно перекрыть весь коридор вдоль, от стены до стены. Деля и без того не широкий проход на два узких непролазных туннеля. Озаботиться ее смещением вплотную к двери из ванной он не успел, а теперь это было уже невозможно.
Мощь пришельца росла. А температура в квартире продолжала снижаться. Пар изо рта клубами расходился перед лицом, и, не рассеиваясь, оседал на пол. Затрудняя возможность отслеживать поведение тентакля-наблюдателя. А тот, продолжая, как казалось со стороны, пристально всматриваться невидимыми глазами в Андрея, параллельно извивался змеиными телодвижениями, призванными, возможно, как-то расшевелить, расшатать, развалить незаконченную стену. И дать путь и простор тому, что яростными пульсациями било изнутри в дверь ванной.
Понимая, что так не может продолжаться вечно, Андрей, наконец, смог на мгновение отвлечься, микшируя свои отрывочные сведения об изменившемся пространстве и стараясь оценить не столько степень угрозы, сколько определить вектор наиболее безопасного, как бы это самонадеянно не звучало, направления спасения.
Однако получалось, что самым безопасным было вывалиться в окно. То есть ломиться в сторону, прямо противоположную направлению угрозы. Но четвертый этаж. Времени на то, чтобы придумать способ безопасно спуститься с такой высоты и ничего не повредить себе, уже не было. Мелькнула даже мысль убить себя прыжком головой вниз. Это, наверное, могло быть неплохой идеей, при условии, что подобный ход устранял все, любые последствия вторжения. Но в этом Андрей был не уверен. Почему-то росла внутренняя убежденность, что его смерть ничего не решит и не закончит. Ни для него самого, а главное, для близких ему людей. Для Марты. И для кота.
При мысли о Марте появилась растущая в груди злость. Еще мгновение назад приглянувшаяся мысль о суициде испарилась. Марта была достойна лучшего. Без него угрожающая ей опасность станет смертельной.
Утвердившаяся при мыслях о жене уверенность укрепила его решимость. Андрей даже сделал неловкую попытку приподняться с пола.
Лишь только клубящаяся в районе солнечного сплетения энергия получила новый импульс и источник, а дыхание из судорожного и прерывистого вернулось к глубокому и размеренному, все изменилось. Разом.
Жгучий холод, раскинувший по стенам искрящуюся изморозь конденсата, появившиеся пугающие стуки из ванной, неопределенный шум сооружаемой каменной кладки – все исчезло. Даже тентакль-наблюдатель, описав хитроумную дугу, утянулся за стену. Невнятный гул улицы за окном тоже исчез. Мир закапсюлировался, затаился и замер.
За исключением появившегося нового звука. Обостренным в навалившейся тишине слухом Андрей уловил неясный, доносящийся издалека, ритмичный гул. В подъезде, внизу, кто-то, или, скорее, что-то медленно поднималось наверх, сюда. Задевая в движении каждую металлическую балясину перил, порождая этот унылый печальный гул железной конструкции. Размеренный и протяжный «бумм, бумм» постепенно становился все ближе.
Холодный, почти разреженный воздух гостиной, утратил свою плотность, но не сумрачность. Продолжая потуги встать на ноги, Андрей лихорадочно шарил глазами по комнате, подыскивая любое, способное его защитить, оружие. Ничего подобного в поле зрения не попадало. Пришлось довольствоваться сломанной ножкой от журнального столика.
Преодолев еще несколько лестничных маршей, звук прекратился, застыв перед самой дверью квартиры. Андрей, не в силах пошевелиться и вздохнуть, окаменел.
В мертвенном беззвучии замершей в затравленном ожидании квартиры громогласным боем прозвучал тяжелый удар в дверь. Затем еще.
Попытки проникнуть за дверь обрушивались одна за другой. Что могло находиться по ту сторону входа он не понимал. Какая-то тревожная, слабофиксируемая пустота. Нечто, отбрасывающее любые попытки контакта.
И удары были словно мешком с песком, какие-то нечеткие, распластанные по всему полотну входной двери. Потом они также внезапно прекратились, как и начались.
Шла секунда за секундой, но воцарившаяся окончательно тишина продолжала давить и тяготить.
Медленно, стараясь ничем не выдать себя, Андрей пополз спиной по стене, переминаясь на ватных ногах. Сантиметр за сантиметром, ощущая слабое шуршание обоев, он вытянулся, заполнив собой угол. В глазах помутнело, и тут только он сообразил, что дыхание его остановилось. Срочно требовалось вдохнуть кислород.
Жадно глотая холодный и сухой воздух, Андрей разом вздрогнул от внезапного громкого удара в дверь.
За первым последовал второй, потом целая дробь ударов разорвала могильное безмолвие и заставила сердце застучать еще быстрее.
Стук повторялся вновь и вновь.
Переполненная ужасом и трепетом голова перестала соображать, поэтому Андрей просто бессильно стоял и ждал, что последует за этим. Пока наконец до него не дошли доносимые из-за двери выкрики. Ноги окончательно сдались и он резко сполз по стене обратно на пол.
– Андрюха, ну где ты там?! Открывай, ёкарный пингвин! Хорош дрыхнуть. Давай уже. Алё! Слышишь меня?!
Неуместно развеселый, бесшабашный голос Валерона грохотал на лестничной площадке, сопровождаемый неизменным стуком в дверь. То кулаком, то ногами.
В бесплодных попытках приподняться Андрей что-то бурчал себе под нос, как ему казалось, громко сообщая за дверь о том, что уже на подходе. Но этого шепота не слышал даже он сам.
Когда дверь наконец была открыта, Валерон ошалелыми глазами принялся, не двигаясь с места, озирать внутренние покои квартиры. Входить внутрь вот так, сразу, он пока еще опасался. Видимый из прихожей разгром в гостиной комнате, стены в искрящемся инее, недостроенная и совершенно неестественная посреди коридора каменная стена порождали многочисленные вопросы и ни одного ответа.
Открывший наконец дверь Андрей устало отступил вглубь квартиры, не переставая озираться и бросать затравленные взгляды в сторону полузастроенного входа в ванную.
– Охренееть, – протянул обалдевший Валерон, медленно переступая порог вчера еще вполне жилой квартиры. – Что за ремонт ты затеял?
Андрей, стараясь не поворачиваться к стене спиной, отступил вглубь комнаты и пятился до тех пор, пока не опустился, споткнувшись, на скособоченный и припорошенный пылью диван. Свесив руки и голову, он постепенно восстанавливал дыхание, стараясь дышать не глубоко, чтобы не застудить в воцарившемся холоде горло.
Валерон опустил в прихожей удерживамую до сих пор на весу массивную камуфлированную сумку, прикрыл входную дверь и вновь присвистнул.
– Ндаа. На праздник жизни это не похоже. И пустых бутылок тоже не наблюдается. Как и радости в глазах.
Потоптавшись у стены, потрогав ее, ойкнув от обжигающего холода камней, он наконец приблизился к Андрею и аккуратно ткнул его в плечо.
Андрей поднял на него красные, с огромными зрачками, глаза. Не мигая, долго всматривался в неподвижного, со своей извечной ухмылкой на мясистом лице, Валерона, не выказывая ни единой эмоции на лице. Потом отвел взгляд в сторону, косясь куда-то ему за спину.
– Я разное слышал про невменюг. Что-то и повидать пришлось. Но такого бардака даже в фильмах ужасов не видывал.
Андрей шумно перевел дух.
– Ужасы бывают не только в кино, Валера. – слабым голосом заключил он.
– Вижу, ёпта. И боюсь спросить, за каким таким ты этот простенок строить взялся? Стен для крючков и вешалок не хватало. Решил расширить свободную плоскость? Натюрлихь! Ты гигант!
Валерон впервые с момента своего появления хихикнул и направился в сторону кухни. С некоторым трудом протиснувшись вдоль нового простенка, он продолжил цокать и громко вопрошать незримому свидетелю наблюдаемого бедствия.
Немного придя наконец в себя, Андрей также появился на кухне, смел со стола пыль и остатки осыпавшейся штукатурки, приоткрыл форточку и зажег под чайником газ. Вид прыгающего, теплого и знакомого пламени газового цветка успокоил еще сильнее.
Достав кружки, чайные пакетики и рафинад, он уставился в окно, уперевшись лбом в стылое стекло окна. Что-то пытаясь высмотреть внизу.
– Нет, если бы ты давно мне сказал, что хочешь свою хату превратить в знатный хлев, ну, или в японскую коммуналку, я бы лучше разменялся с тобой. Моя конура под эти цели подходит куда лучше. Такая милая сердцу теснота, обшарпанность, давиловка. Все как ты любишь. Даже перестраивать ничего не пришлось бы. Просто наклеил бы еще один слой обоев и несколько квадратных метров долой. Ходи боком по-крабьи и приветствуйся с женой – Коннишуа! А она тебе в ответ – нихао!
Он загоготал, довольный своей шуткой. Потом опомнился.
– А Марта-то где? Так и не вернулась еще? Ты точно ждешь ее назад? Или, может, она уже вольный житель прибрежной морской зоны. Моет яблоки, а Вартан их продает!? Ха-ха!
Андрей пропустил шутку мимо ушей, морозя о стекло лоб и продолжая всматриваться вниз, ловя пустоту скамеек у подъезда и заметенного истоптанным снегом тротуара.
Повернувшись к товарищу, пряча скачущие глаза, еле слышно спросил:
– Ты… когда поднимался, никого не видел, не встретил?
– Бабайку! Еле разминулись с ней. С ним. С этим, в-общем. Я ж с сумкой, а оно налегке. Но я-то вверх, а оно куда так и не понятно было. Пришлось пинками отодвигать. – Валерон опять заливисто заржал. Андрей не сразу понял, что это просто обычная его шутка, ничто другое. Обреченно выдохнул.