Три огурца на красном заднике

– Да прямо в ближайшем подъезде, может быть, даже вашем. У меня вот тут недавно прямо такой устроили, ужас…Я иногда, знаете, когда лифт сломается, по лестнице иду, так господи, чего ж там только нет – и бутылки, и окурки, и лужи, простите за такие подробности! Чем так, пусть уже лучше приходят в школу и танцуют на глазах у всех!

– Это да, с такими доводами не поспоришь, – с серьёзным видом кивнула Людмила Александровна.

На улице в это время, переминаясь с ноги на ногу, и с нетерпением поглядывала на школьные двери, дымилась паром толпа молодёжи. Падал снег. Поглядывая сверху вниз, нецензурно обзывала толпу ворона с дерева.

Справа от школы белела запорошенная уже первым снежком спортивная площадка с понуро висящими на щитах баскетбольными кольцами, козлом для прыжков, и гимнастическими брусьями. Какие –то подростки у леса, нахохлившись и вибрируя от холода, гоняли по кругу окурок, ёжась при порывах ветра и воровато оглядываясь по сторонам.

Стоял ноябрь, с самого утра воздух замутневался туманной сыростью, а небо затягивалось промозглой хмарью. Неуютно и тускло горела под школьным козырьком примурованная толстым овальным плафоном лампа. В такую погоду хотелось зайти в тепло и долго оттуда не выходить. Но перед этим неписаный закон требовал до посинения губ и носов стоять перед закрытой дверью на холоде и ждать, чтобы заработать на это право.

– Чего они там тянут? – унылым голосом спросила одна девушка другую, шмыгнув носом. –Так же и околеть можно!

– Не знаю, – выдав зубами дробь, которой бы позавидовал сам Джон Бонэм, ответила её подруга.

Девушке было лет пятнадцать, не больше. На ней была куртка их кожзаменителя, почти не греющая, но зато выглядящая издалека модной. Из-под неё наружу выглядывал рыжий хомут вязаного свитера. Тот же свитер выглядывал и из рукавов куртки, раструбы которых девушка, шмыгая от холода носом, то и дело вытягивала, чтобы спрятать в них озябшие, посиневшие от холода руки. Голову девушки украшала морская зимняя форменная шапка с кокардой вместо краба. Пальцы её, не развитые, с коротко постриженными, покрытыми голубым лаком ногтями, были унизаны дешёвыми из пластмассы кольцами и перстнями из нержавеющей стали.

Из-под куртки сзади у неё виднелся эрзац синих отечественных джинсов той заурядной марки, которые в отличие от настоящих никогда не «тёрлись», не меняли цвета, а лишь безобразно вытягивались, превращаясь со временем в нечто бесформенное. На ногах у девушки белели кеды, глянув на которые любой и не беспочвенно мог начать крутить пальцем у виска, потому что в холод такие кеды не грели, а напротив охлаждали, впрочем, большинство сверстников девушки отнеслись бы к такой обуви вполне снисходительно, учитывая общий низкий уровень жизни и зарплатный минимум.

Ответив подруге, и одновременно с этим снова выдав зубами дробь, девушка посмотрела на подругу и вяло улыбнулась. Подруга тоже скривила губы в ответ, плотнее прижав к щекам воротник пёстрого габардинового пальто, какие охапками продавались в Детском мире по цене сорок пять рублей за штуку. После этого она натянула пониже связанную бабушкой шапочку, из купленной за пятерик ровницы на рынке, и одновременно закопала нос в мамин мохеровый платок, который, надо сказать, был вещью вообще бесценной в таких погодных условиях.

– Холодно, атас! – Пробормотала она.

– Блин, да вечно у них всё в последний момент! – Тоже стуча от холода зубами, приоизнесла их третья подруга, черноволосая, приземистая и крепко сбитая, с мощными, как у борца сумо руками. У девушки были узкий лоб, узкие глаза, узкие брови, узкая переносица, от которой вырастал широкий нос в форме седла, выпуклые губы, двойной подбородок и толстые, как осенние яблоки, щёки. Звали девушку Римма.

Одета Римма была в косуху из кожзаменителя табачного цвета, маловатую ей по размеру, из -под которой мощным тараном выпирали уже две боевые торпеды не по возрасту развитой груди. Под косухой у девушки ещё был свитер бледно -сиреневого цвета с горлом типа «хомут». Шапки на ней не было. Вместо этого на голове возвышался начёс, который она без конца взбивала красными от холода пальцами, проверяя, не опустился ли он вниз, но добиваясь этим, как это часто бывает, прямо противоположного результата. Снег всё шёл, а просушить волосы было негде.

Ходить в то время без шапки зимой было особым шиком, но отважиться на это могли лишь «очень крутые», «безбашенные» или «совершенные оторвы», к которым, девушка как видно себя видно причисляла. Снизу она была одета в чёрную юбку с разрезом посередине, из-под которой виднелись, как у многих в эту погоду, толстые шерстяне рейтузы.

Рейтузы в те времена не просто грели, а были ещё и своеобразной страховкой от проникновения шальных мальчишеских рук, которые, дай им только волю, обязательно к тебе лезли, особенно если кавалер перед этим выпил пару глотков портвейна. Вообще –то обычные рейтузы продавались в магазине с резинкой на поясе, но эти были усовершенствованы. Вместе с резинкой в паз у Риммы была ещё вставлена толстая верёвка, которая завязывалась на поясе узлом. Мало кому из представителей мужского пола удавалось развязать его, таким он был сложным.

Девушка без шапки время от времени одёргивала юбку то ли боясь замёрзнуть, то ли не желая ещё больше оголить толстые, оковалистые ноги, облаченные в эти мглистого цвета шерстяные рейтузы. Она всё время шмыгала носом, вытирая его то и дело манжетом куртки.

– Оделась, главное, блин, как в кино. – Выпуская пар изо рта и поглядывая на двери школы, ворчала она. – Думала, сразу пустят.

– Да, ты, Риммк, вечно прямо как будто сейчас лето на дворе выступаешь…– осклабилась ей более удачливая в плане одежды её подруга. – В лёгком весе!

Обе девушки, та, что с кольцами и та, что в габардиновом пальто, затряслись беззвучным, похожим на пламя восковой свечи, смехом.

– А чего побаиваться -то, – глядя в сторону и тем показывая, что она не желает стать предметом насмешек, шмыгала носом Риммка. Но, видя, что подруги продолжают хихикать над ней, решила окоротить их, заявив громко, но не настолько, чтобык ним стали поворачиваться:

– На себя бы посмотрели! Кикиморы две! Запеленались, как старухи, а всё туда же – на танцы они собрались, блин!

Девушки в ответ, как колокольчики на ветру, зашлись в новом приступе задушевного смеха, который быстро иссяк, уступив место дрожанию и, пошмыгав носами, все три девицы снова устремили свой взор на школьные двери, которые пока ещё оставались закрытыми.

У самых дверей школы в это время тоже толпился народ. Некоторые старшеклассницы там были в дублёнках, что позволяло им прийти раньше и ждать с комфортом. Возле них приплясывали мальчики, хорошо и даже модно одетые, но будто специально не тепло, в драповые полупальто, короткие шарфики и вязаные шапочки. Это были мажоры. К их одежде вопросов не было, потому что все понимали, одеты они так вовсем не от бедности, а просто у них был такой форс.

Стоять на холоде в лёгкой одежде, делая вид, что тебе чертовски тепло, был способен далеко не каждый. А если это удавалось сделать к тому же изящно и красиво, то девушки в дублёнках начисляли за это дополнительные баллы, поскольку они были нормальными и понимали, что стоять на холоде в летних полуботинках, которые промерзают насквозь через минуту, после того, как вы них выйдешь, было своего рода подвигом. Иногда какой –нибудь из мажоров, поворачивался к толпе, заполонившую плотно весь школьный двор и начинавшую рассеиваться только у его границ, там, где уже росли деревья и начинался школьный сквер, окидывал её взглядом, а потом, похвалив себя в очередной раз за то, что он раньше всех занял очередь к школьным дверям и теперь него есть все шансы попасть на танцевальный вечер, с довольным видом отворачивался.

В группке ребят, стоявших под самыми ступенями, возле бетонного куба, служившего чем –то вроде возвышения, а заодно и их границей, и ревниво поглядывающих на девушек в дублёнках, тоже считали, что их шансы попасть на вечер велики.

– Пруня, а сегодня дискотека или группа? – Покосившись на подпрыгивающих от холода симпатичных девушек, спросил один из тех, кто пришёл к школе сразу вслед за мажорами. Спрашивал это голубоглазый увалень с добрым лицом, рыжий, веснушчатый и с носом картошкой. Фамилия его была Мыхин. Звали его Коля. Коля Мыхин был полной противоположностью тому, у кого он сейчас спрашивал – Пруни.

Пруня было прозвище Сигизмунда Прунского, наполовину еврея, наполовину поляка. На голове у Пруни красовалось целое воронье гнездо чёрных, спутанных волос. Был он коренастым, некрасивым, короткошеим, карикатурно губастым, с хмурым, вечно недовольным лицом, мясистым, даже чересчур носом и стопами, размера наверно пятидесятого, которые он широко расставлял в стороны, когда ходил, да и когда стоял тоже. На Пруне были те же советские синие джинсы с отвисшим задом и чёрная удлинённая куртка из кожзама, которую он носил зимой, весной и осенью. На затылке у Пруни красовалась чёрная вязаная шапочка с рисунком, делавшей её похожей на татарскую тюбетейку или еврейскую кипу.

– Группа. А, может, нет. Чёрт его знает. – Глуховатым с хрипотцой голосом в нос проговорил Пруня и, чмокнув губами, замолчал с недовольным лицом. Мыхин его больше не спрашивал. Чего зря сотрясать воздух? Зайдёшь и сам всё увидишь.

Пруня и Мыхин были завсегдатаями на всех школьных вечерах. Куда бы кто -то не пришёл, он всюду встречал эту парочку. Не запомнить их было невозможно. Один всегда стоял с таким весёлым и счастливым видом, будто его только что объявили победителем Всесоюзной лотереи. А другой рядом с ним вечно был хмурый, недовольный, с тёмным, как у сарацина лицом – делает же таких природа! – и выражением на нём, будто ему поручили объявить о неплатёжеспособности всех вокруг, кроме него самого и приятеля.

– Так группа или нет? – Выдержав приличную паузу, опять спросил Пруню рыжий. У него была такая привычка – задавать одни и те же вопросы, будто он во что бы то ни стало хотел разозлить своей тупостью. И Пруня часто и реагировал на это так, будто у него сейчас сдадут нервы от непонятливости друга:

– Группа. – Буркнул он.– Или не группа. Чего ты меня спрашиваешь? Я что тебе– справочное бюро?

Ещё через паузу, он снисходитено добавил:

– Вообще-то я вчера слышал, что группа. Причём новая. Руководит Тарас Зимкин, между прочим, мой сосед.

Мыхин, перестав топтаться, повернулся к Пруне и посмотрел на него так, как инженерные работники обычно смотрят на вошедшую их комнату работницу бухгалтерии – без вожделения, но с личным интересом, поскольку данный субъект заведывал деньгами.

– Погодите, это тот, у которого папу Авангардом зовут? – Вклинился вдруг в их разговор прилежного вида очкарик, явно не мажор, поскольку на нём было с цегейковым воротником пальто и шапка из кролика. Кажется, очкарик учился играть на гитаре, поскольку пока он стоял он только и делал, что отбивал на холоде такт ногой, воспроизводя про себя какую –то музыку и тренировал аппликатуру пальцев, беря аккорды то на груди, то на плече или груди, ворочая пальцами в огромных на два размера больше с папиной руки перчатках.

– Да, точно, который оркестром у нас в Летнем парке дирижирует. – Не глядя на очкарика, нехотя ответил Пруня. Он не любил, когда чужие встревали в разговор.

– А как называется команда? – Спросил «очкарик».

– «Сезон» что ли. Говорят они «Суит» лабают. Я хочу послушать. – Буркнул куда -то в сторону Пруня, показывая, тем самым, что он не из тех, с кем запросто можно свести знакомство. Поняв это, парень больше не задавал вопросов.

– Правда что ли «Сезон»? – Обрадованно спросил Мыхин. – Я слышал, как они репетируют. Пол -часа под окнами актового зала как -то раз простоял вместо химии– ух, вот классный у них солист. Лео его зовут. «Чайлд ин Тайм» пел фальцетом, так здорово, от Иена Гиллана не отличишь!

– Трактор ты рыжий! – Покосившись на друга, пожурил его Пруня. – Не зря у тебя такое прозвище -Трактор! Иен Гиллан – звезда «Дип Пёпл», солист известной рок –группы. А этот визжит, как порос и толку никакого, нашёл с кем сравнить!

Огорчённый столь жёсткой выволочкой приятеля, рыжий замолчал, отвернувшись и начав смотреть в другую сторону. Пруня, глянув на товарища, чмокнув, тоже отвернулся и замолчал с недовольным лицом. Они часто ссорились и также часто мирились.

– Нет, он хорошо голосит, – повернувшись опять к Пруне, будто он ничего до этого не услышал, попытался снова настоять на своём рыжий.

Пруня, отмахнулся, сделав недовольное лицо. Ещё один стоящий рядом с ними, но как –то отдельно, молодой человек с угреватым лицом, в коротенькой куртке, сшитой явно в ателье и таких же сшитых на заказ брюках, впервые, похоже, здесь оказавшийся и прислушивавшийся всё это время к их разговору, услышав знакомое английское название, выглянув из –за Мыхина и спросил обоих друзей, с явным намерением тоже влиться в беседу:

– Ребят, а они чего «Дип Пёпл» будут лабать, да? Вот круто! Я бы очень хотел послушать…

– Ещё один, – проворчал Пруня, чмокнув губами и посмотрев на Мыхина, будто говоря этим: всё ты, трещишь, а люди думают это правда!

Мыхин отвернулся, говоря всем своим видом:

– Что поделаешь, есть дебилы у нас в городе, надо с этим смириться!

– Так чего, правда? – Опять спросил прыщавый.

– Какой Дип Пёпл? – Не поворачивая к нему головы, буркнул, глядя перед собой Пруня. – Песни советских композиторов не хочешь? В лучшем случае «Криденс», да и то вряд ли…

– А-а…-разочарованно протянул сзади угреватый.

– Вот те и «а-а…»! – Обернувшись, посмотрел всё ж на него Пруня.

Рыжий от слов Пруни весело заулыбался. Ему, кажется, импонировала манера приятеля гундеть, плюс быть вечно недовольным, и он воспринимал это всё, как некую игру. Угреватый, поняв, что ляпнул что –то не то, отвернулся с таким видом, будто его не поняли и спросить он хотел совсем другое, но больше уже ничего не спрашивал.

Падал пушистый снег. Угрюмо и безрадостно плыли по холодному небу серые неприветливые тучи. Голые ветки деревьев, будто солидаризируясь с молодёжью на школьном дворе, сжались и будто подобрались, не в силах противостоять холоду. Откуда –то из глубины школы иногда доносились резкие, но в то же время пленительные барабанные дроби и следом за ними ещё звонкие, бьющие в самое сердце звуки креш-тарелок.

– Ну, когда они уже…– заныла одна из девушек рядом, притоптывая от холода.

В этот момент петли школьных дверей, наконец, скрипнули, одна из половинок распахнулась, и властный голос Ивана Лихолетова изнутри сказал:

– Проходим по одному. Не напираем!

Директор школы Людмиласанна и завуч Мария Ивановна обернулись как раз в тот момент, когда разноцветная толпа за их спинами с радостными лицами хлынула в рекреацию школы, на ходу раздеваясь, подкрашиваясь, отирая платочками с лиц мокрый снег и поправляя воротники. Девушки тут же начали поправлять причёски, парни от них не отставали и перед вскоре единственным большим зеркалом в холле, выстроилась целая очередь.

Одни прихорашивались, другие в этот момент что -то искали в своих косметичках из дерматина или джинсовой ткани. Третьи, с замиранием сердца прислушивались к аккордам электрогитары, доносившимся из зала, барабанным дробям и звукам «Йоники». «Блин, вот клёво, что сегодня группа, а не дискач этот убогий!», донёсся шёпот одной из девущек девушек, ожидавших своей очереди к зеркалу.

– Я просто обожаю, когда живая музыка! Дискотека, это всё –таки не то…

– А мне всё равно», сказала её подруга. – Лишь бы музыка была приличная.

– Мне тоже всё равно, – добавила третья. – Не обязательно даже западный музон.

– Это как?

– Так. У наших есть тоже очень классные песни.

– Какие же, например? – Брезгливо спросила их подошедшая к зеркалу модельной внешностью девушка, которая, как все остальные модницы пришла без шапки и теперь безуспешно пыталась поднять на первоначальную высоту припорошенный снегом начёс.

– Пугачёва. Что, разве нет? – Спросила та, которой «было всё равно»: «Всё могут короли», «Арлекино!». Что, нет?

Девушка – модель пожала плечами, хмыкнув. Потому что, да, Пугачёва, это аргумент, против Пугачёвой не попрёшь.

– Ну, вот только Пугачёва и всё, а под остальных не потанцуешь, – сказала всё же она, отходя от зеркала и как видно довольная, наконец, своей причёской.

Толпа в дверях всё напирала. Группа атлетов на входе во главе с Ваней, применяя мускулы, как могли, сдерживали натиск. Кто –то всё –таки прорывался. За ними тут же отправлялась погоня. Ослабленная числом охрана на входе, тут же пропускала новую порцию желающих попасть на вечер. И ещё. По одному или целыми группами. И вскоре уже проверка на входе напоминала не фейс контроль, а игру взапуски или «оседлай слона».

В это время воспользовавшись столпотворением в холле, Микки Хомяков незаметно пронырнул в директорский кабинет, который находился в дальнем конце за раздевалкой на первом этаже. Через минут десять он вышел оттуда, зажав что-то в кулаке, который он держал в кармане. Прибежав в актовый зал, он, крикнул руководителю группы Тарасу Зимкину: «есть!», затем вытащил из кармана лампу, вставил вместо сгоревшей в усилитель и, подмигнув, своему приятелю бас –гитаристу по прозвищу Лео, сказал:

– Сейчас попробуй!

Лео ударил по струнам. Из колонки донёсся мощный, властный и низкий, как набатный колокол, звук.

– Ура, Микки! Где лампу взял? – Радостно спросил басист.

– Где взял, там уже нет, – с пафосом ответил Хомяков.

Несмотря на все предупреждения дежурившей у входа атлетической секции, толпа, тем временем, продолжала напирать. Спортсмены из школьного кружка штангистов старались изо всех сил, чтобы сдержать натиск. Всем хотелось попасть на вечер. «Меня, меня пусти!», доносилось отовсюду. Ваня кивал в ответ на эти реплики либо отрицательно качал головой. И отвергнутые с растерянным видом вынуждены были отойти в сторону. Тех, кого пропустили, с радостными лицами устремлялись вперёд.

Тут придётся сделать отступление и сказать нечто, что непременно разрушит возникшее у читателя недоверие к сказанному. Ибо, как это – рваться в школу? Да вы с ума сошли! Ведь можно пойти в клуб…Что вы, какие в советское время клубы? Да просто громкая музыка из колонок и то являлась чудом! А уж живая… Вы не жили, если не знаете, как ёкает сердце подростка при первых аккордах электрогитары! На школьный вечер с живым ансамблем нахрапистому советскому ученику попасть было труднее, чем отступающему белогвардейцу на последний крымский пароход. "Ваня!", махали рукой из толпы невозмутимому юноше с комсомольской внешностью, стоящему в дверях. "Ванечка, ну, пожалуйста, ну, плиз»!

И Ваня, подняв руку с напряжённым указательным пальцем, покровительственно тыкал в сторону чьей -то головы. И толпа моментально расступалась, уступая дорогу счастливчику. А какими таинственными были вечером коридоры школы! Как заговорщически выглядели в туалете группки ребят, куривших по очереди сигарету и гоняющих по кругу бутылку портвейна! Наказание было суровым. Вышедших из туалета тут же задерживали окриком: "а ну-ка, стой!", и четверо больших ребят во главе с директором начинали обнюхивать нарушителей. "Дыхни!", следовал приказ. Задержанный, пунцовый от смущения восьмиклассник Дима Корнилов по прозвищу Корень по давно отработанной схеме резко вдыхал в себя.

– Что –то я не поняла сейчас – немного растерянно принималась оглядываться в поисках надёжных свидетелей директор, – ты меня что дурачишь, Корнилов? На меня дыхни, пожалуйста!

И после того, как преступление было доказано, уже следовал приговор: "этого на выход! «И этого тоже!", доставалось и его брата Корнилову Лёше. Были, конечно, такие, кто пытался убежать, но их хватали за плечи, встряхивали, как лабазный мешок и отволакивали в сторону выхода. "Иван, этих больше не пускать", распоряжалась директор, указывая на новую группу нарушителей. "А я их и не пускал", удивлённо разглядывая задержанных, басил Ваня. "Что?", поднимала бровь директор, "Лёва!", поворачивалась она к очередному из силачей, ну -ка, проверь все окна на первом этаже! И в туалетах!". "Хорошо, Людмиласанна", кивал Лёва, устремляясь с высокого старта по коридору.

Что касалось музыкантов, игравших на вечере, то тут мы собой гордились. Мы, это я –бас -гитарист Леня Аръе, по прозвищу Лео, мой друг гитарист Вадик Жировских по прозвищу Ва, Витя Эгер, наш клавишник, барабанщик Серёга Кротов, по прозвищу Сюзи Кротофф, и руководитель нашего ансамбля и сын директора школы Тарас Зимкин.

На нас ходили смотреть, как на Джимми Хендрикса где –нибудь в Айове! Честно, некоторые приезжали посмотреть на нас даже из других районов. Хоть это прозвучит и невероятно, но у нас были свои поклонники! Вы понимаете, что это значит? Конечно, мы не могли ограничиться советской эстрадой. Поклонники от нас ждали новых хитов, и мы их давали! Начинали мы обычно с песен про Комсомол, продолжали со"Звёздочки моей ясной" скромной "Вологды", а ближе к вечеру растлевались до "Fly, Robin, fly" «Сильвер Конвеншн», «Do you remember" "Слейд" и "Needles and pins" группы «Смоки». Вот и в этот раз мы тоже должны были начать неброско, зато на финал припасли такие бомбы, как «Now give me money», Битлз, «Venus» группы «Шокен блю», которую большинство знали, как «Шизгарес» и ещё одну вещь группы «Суит»…но об этом ещё после.

Вы уже поняли, что весь наш план чуть не испортила сгоревшая не вовремя лампа. Но теперь, когда Микки нашёл таки лампу и усилитель заработал, о-о…Вы когда –нибудь видели столько мерно вздымающихся и опускающихся алых парусов в одной гавани? Грин бы повесился! Что поделать, если в моду вдруг входили алые женские батники, то они были у всех!

Девушки в одинаковых шёлковых сорочках, купленных в одном и том же универмаге по одной цене, но, правда, в разных шейных платочках, как волнующееся пёстрое море, заполнив пространство у сцены, тихо переговаривались между собой, кидая будто невзначай любопытные взгляды на сцену и стоящую на ней пока ещё безмолвную аппаратуру, гадая, где же сейчас находятся музыканты.

А мы в это время, сгрудившись за бархатной, цвета медного купороса портьерой, закрывавшей сцену, стояли, кусая ногти и думали: вдруг сейчас пойдёт что -нибудь не так, опять сгорит лампа или вообще что –нибудь сгорит? Но подходило время начинать, и к нам за кулисы выглядывала смеющаяся физиономия председателя Совета дружины нашей школы Светы Коляды.

– Готовы, ребята, можем начинать?

Мы, переглянувшись, нервно кивали. Улыбнувшись на это, Света на время исчезала, давай ещё нам минутку побояться. Но ровно через минуту со сцены доносился её голос, усиленный микрофоном:

– Выступает вокально –инструментальный ансамбль «Сезон»!

Раздавались аплодисменты. И мы выходили.

Надев бас – гитару на шею, я окидывал взглядом пространство под сценой, сразу безошибочно выделяя из толпы ту, с которой уйду, когда вечер закончится. Её звали Анфиса. О, это была гордая девушка, она ещё ни разу не дала себя потрогать. Как смотрели её глаза из -под накрашенных ресниц! Как дорого отливала платина её волос! Как волнующе вздымалась уже по-женски оформившаяся грудь в алом батнике. «Сегодня или никогда», думал я, улыбаясь ей.

Зал был давно переполнен. Но народ всё протискивается в зал. Откуда они берутся, думал я? Ведь школа у нас очень маленькая… Какие –то типы с пиратскими лицами, явно чужие, зашли и, заняв место возле окна, начали переговариваться. Они одеты не по- городскому, в свитера и грубые ботинки. У них широкие бакенбарды, как у деревенских, волосы топорщатся.... Вообще –то деревенских запрещено было пускать. Как же Ваня их не заметил? Пролезли наверно как –то. Не дай бог будет заваруха!

– Раз, два, три –и! – Отсчитывает Тарас и мы начинаем вечер с песни Пахмутовой на слова Добронравова «Любовь, комсомол и весна». Надзирающий за нами учитель труда Иван Петрович Солодовников довольно закивал головой в такт к музыке и, постояв немного, начал потихоньку пробираться к выходу, чтобы уйти в свой кабинет, расположенный прямо за стеной актового зала и сесть там, подготовливая учебные болванки на следующую учебную неделю. У нас было добрых два часа! Опасаться его появления, мы по опыту знаем, не стоило. Ведь в кабинете Ивана Петровича слышно почти так же, как здесь, поскольку стена актового зала имела слуховое окно.

Едва Иван Петрович уходит, молодёжь начинает вскидывать руки с выставленными вверх двумя пальцами. При учителях так делать нельзя. Это называется «танцевать развязно». Любой педагог может подойти и сделать замечание. При потворном замечании тебя могут вывести из зада. Просят обычно это сделать того же Солодовникова. Иван Петрович в недавнем прошлом боксёр, чемпион области в тяжёлом весе. Ему вывести кого -нибудь ничего не стоит. Однако когда его нет, каждый танцует, как ему нравится.

Многие ребята ходят к Ивану Петровичу в секцию бокса в один из спортивных клубов города. Поэтому за дисциплину на вечере Солодовников спокоен – его ребята и за порядком присмотрят, и сами дисциплины не нарушат. Уход Ивана Петровича к себе в кабинет что-то вроде аванса доверия ученикам: мол, посмотрим, как вы без меня. Мы с Хомяковым тоже одно время ходили к Ивану Петровичу на тренировки, но ещё до того, как стали увлекаться музыкой.