Три огурца на красном заднике

Здесь у нас возникла шальная идея возродить «Сезон -2» и мы уже почти добились разрешения снова взять школьную аппаратуру, правда, не в нашей школе, а в другой, но тут вдруг забрали в армию нашего барабанщика Сюзи Кротоффа. Пока мы искали ему замену, лёг в больницу с аппендицитом Мыхин. А когда он выздоровел, оказалось, что маме Зимкина дали новую квартиру в отдалённом микрорайоне, в доме, где на входе сидела консьержка, которой строго-настрого был приказано нас в дом не пускать и путь в квартиру Зимкина нам был закрыт.

Короче, «Сезон-2» так и не возродился. Микки в том же году забрали в армию, в десантные войска, а где –то через пол –года призвали и меня. Но об этом уже другая история, о которой я расскажу позже. И хотя моей отправке в армию предшествовало много событий, легших в основу этого романа, я начну с того, что мы с Микки сидим у него дома три года спустя в 1987 -м, двое недавно демобилизованных из армии парней, работающих по специальности, но всё ещё лелеющих мечту начать своё собственное дело, пьём потихоньку пиво, слушаем рок –н-ролл и радуемся, как умели радоваться жизни только в середине 80-х.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

(культурная)

ГЛАВА ПЕРВАЯ

– Мажем, ты проснёшься? – Спросил меня Хомяков, закрывая форточку, из которой с утра доносились здравицы в честь 70- й годовщины революции вперемешку с народными песнями.

Я потянулся, оглядевшись. Вся его конура была заставлена отечественной, будто казённой мебелью. В левом, дальнем от меня, углу стоял шифоньер с кинескопом на нём, рядом тумбочка с магнитофоном «Яуза 207». Напротив тумбочки примостился Мишкин диван-книжка, слева от него возле окна стояло кресло, на котором сидел я. Слева от меня пещерился стол, в недрах которого лежали методички и школьные тетради, пара журналов «Советский экран», учебник в обложке из полиэтилена с торчащим из него жестяным транспортиром и открыткой «С 8-м марта!». У самого края пылились огрызки карандашей и половинки сломанной ручки.

Разложенные на столе армейские снимки, вперемешку с вырезками из «Советского экрана», запиской сколько в этом месяце было израсходовано киловатт электроэнергии и чёрно –белой фотографией группы «Кисс», прижимал лист толстого оргстекла. На краю стола, покаянно опустив голову, пылилась чёрная настольная лампа. Снизу её основание пытался лизнуть вампир американской сцены Джин Симмонс. Озаряемые солнечными бликами, бесились на стене ведьмаки и чёрточки русских обоев.

Напротив меня возле дивана геометрился самый обычный табурет, на котором уместились бидон с пивом, два стакана, вобла на газете, пачка «Явы» и бензиновая зажигалка. Под табуретными ножками, вдали суеты и ног, устроились любезно выданные мне Мишкой домашние тапочки. Было тепло и уютно.

– Ну?– Хомяков взял коробку и потряс ей передо моей сонной физиономией, как бубном.

– «Лед Зеппелин» что -ли? –Зевнув, спросил я.

– Мимо!

– «Вайтснэйк»?

– Не-а. – Продолжал улыбаться придуманной им лично для меня викторине Мишка.

– Подожди… «Дип Пёпл» новый? Я такой коробки у тебя не помню.

– Ж-ж-ж…– Мишка спланировал коробкой на магнитофон, изящно катапультировав по дороге плёнку:

– Не угадал! «Рейнбоу», старик! – «Рейнбоу» этого года! Концерт из Лондона.

– Yes! – Дёрнул я воображаемый паровозный гудок.

– Не «yes», а «ес, ес, ес»! – С осуждением поправил меня Мишка, ткнув трижды наверх пальцем.

Пока он заправлял плёнку в старенькую «Яузу», я разлил из бидона остатки «Жигулёвского», которое мы купили, отстояв в праздничном карауле у бочки.

Шёл ноябрь 87 –го. Вся страна отмечала семидесятую годовщину Великой Октябрьской Социалистической революции. Сокращённо – ВОСР. Трудовой народ в этот день не работал. Мишкины родители с утра заседали на кухне, обсуждая революционный вопрос– что съесть в первую очередь холодец или заливное.

По телевизору один за другим шли фильмы о революции. Бухала «Аврора», шли на фронт бронепоезда, целилась из нагана в Ильича контрреволюция. В такие праздничные дни, как этот, я прощал своей родине не только строительство коммунизма, но даже примитивизм архитектуры и анархию уличных помоек.

С утра, едва ты слышал, как в окна пробивается музыка и здравицы из громкоговорителей, душу наполняла бодрость. Наскоро позавтракав, я выбегал на улицу, чтобы своими глазами увидеть колонны с транспарантами, мужчин с красными бантами, женщин с бумажными цветами и детей с шариками. Нет, что –то в этом было! «Ткачи Иванова встречают 70—ю годовщину Революции выпуском рекордного количества ткани! Ура, товарищи!», затейничал диктор из громкоговорителя. И чёрно-красный, облепленный снегом паровоз демонстрации, дохнув паром, выдавал не громкое, но мощное: «Ура-а-а!!».

Скажу честно, я любил демонстрации! Было в них что -то от показа мод, хотя и без кутюрье, и даже без модной одежды. Зато сколько можно было встретить здесь знакомых, так же, как и ты отлично настроенных, с двумя бутылками в сетке и одной за пазухой! Глоток красного вермута – что за прелесть, в холодное, ноябрьское утро! Нигде больше так не ценился советский портвейн, как в праздничной колонне! Ну, кого, скажите, удивишь сегодня варёной колбасой Останкинского завода? Никого. А тогда, протянутая другом на белом хлебе закуска, делала вас лучшими друзьями! Или возьмём женщин… Нет, не будем о святом всуе. Просто скажите, где ещё за один день можно было увидеть всех самых завидных невест города? А тут вот они, идут, неброско одетые, держа под руку своих орденоносных отцов. Спросите, почему мы не в колонне? Ну, просто у нас с Микки особое задание, которое нам с ним дали. Через час нам с ним надо прибыть на главную площадь города для участия в праздничном концерте.

– Тебе долить? – Спросил меня Мишка, замерев над моим стаканом с бидоном пива.

– Чуть-чуть, – деликатно ответил я, глядя на приближающуюся очередную колонну демонстрантов, попутно косясь на мишкины действия и видя, как золотисто – бронзовая серьга, сверкнув в бидоне, медленно отлилась в бумажный стаканчик драгоценной болванкой.

Поблагодарив Микки и взяв стаканчик, я отхлебнул из него, зябко передёрнув плечами и с сочувствием поглядев на синего от холода продавца, затянутого в белую поварскую куртку поверх толстого ватника. На голове у него была цегейковая ушанка, небрежно завязанная сверху, из–за чего уши её, развесившись по сторонам, образовывали два смятых треугольника. Лицо продавца было усеяно лиловой паутиной, густо сплетённой возле носа и редеющей к желвакам. Пиво продавец наливал крайне медленно, опустив долу мутно-жёлтые глаза. Налив пива, он аккуратно ставил бидон на окрашенный жёлтым цветом противень, выполнявший у него роль стола, и затем протягивал руку, одетую в перчатку с отрезанными кончиками, за деньгами. Купюры продавец совал в передник, мелочь ссыпал в банку, стоявшую рядом. От покупателя к крану он поворачивался всем корпусом, крайне медленно, чтобы не задеть нечаянно локтём стаканчики и не снести на обратном пути жестяную банку из-под кофе с мелочью. Когда Мишка, приплясывая от радостного предвкушения пива, начал рыться в кармане в поисках гривенника, чтобы купить для нас с ним пару стаканчиков, продавец, махнув рукой, выдал ему два бесплатно из своего запаса.

– Вот спасибо! – Обрадовался Мишка, потрясённый его великодушием. Забрав стаканы и бидон, он пожелал продавцу от всей души:

– С праздничком!

Продавец без улыбки кивнул на это пожелание, хлюпнув носом, и тут же протянул руку за очередной тарой, чтобы немедленно поднести его к крану. Было видно, что он замёрз, причём настолько, что уже не обращал даже внимания на бесцветную нить, выползшую из его носа и невесело отсвечивающую в лучах ненадолго вышедшего солнца:

– Ещё будешь? – Спросил меня Микки, поднимая бидон, будто уже собираясь мне налить.

– Не, потом, а то туалет придётся искать, – махнул я рукой.

Говоря, я машинально поднялся на цыпочки, как бы для того, чтобы лучше рассмотреть красавиц в первых рядах демонстрации. Но там всё равно не было той, о которой я думал, пока служил в армии, и о которой вспомнил сейчас.

С Цилей, вернее, Сесилией, мы познакомились в 1984 –м, а сейчас шёл ноябрь 87 –го и весь народ отмечал 70 –ю годовщину Великой Октябрьской социалистической революции.

Где ты, Циля, думал я, разглядывая демонстрантов, чем сейчас занимаешься? Стираешь мужу носки, а по вечерам читаешь Мандельштама? Про неё я лишь знал, что она любит поэзию и ещё обожает смотреть фильмы. Её красота оставила в моей душе такой же след, какой удар пневмомолота оставляет на листе металла. Знаешь ли ты, что я был в армии два года, и что я могу теперь постоять за себя. Где ты, душа моя? Сколько же прошло времени, погоди. А ведь точно, ровно три года! Что –то вроде горячего ветра пробежало по моей душе, всколыхнув давние события. Не желая вдаваться сейчас в воспоминания, такую боль они причиняли, я подавил их в себе.

– Пошли? – Спросил меня Мишка, отвлекая от дум. Я кивнул.

Мишка жил недалеко от центральной улицы, где проходила демонстрация. Вдоль неё стояло десять хрущёвок. Во второй хрущёвке из пяти справа, была его квартира. Слева были такие же четырёхэтажки – неказистые, рябые, с обломанным шифером балконов, мелкой грязновато -жёлтой плиткой фасадов, лязгающими дверями и неистребимым запахом кошачьей мочи в подъездах. Эти дома, прямоугольные всюду, куда ни посмотри, стояли, будто вырванные страшным титаном из земли ящики исполинского комода, вырванные ручки которых торчали с крыш изломанными антеннами. И судя по тому, кто оттуда выходил ежедневно наружу, горланя песни и оскорбляя слух неприличными словами, можно было догадаться, кому раньше принадлежал комод – Хрущёвской оттепели. Чтобы не слышать его пения, я напевал про себя «For a penny» английской группы «Слэйд». Может поэтому адский пейзаж социалистической действительности вокруг не казался мне таким уж отвратительным.

В мишкином подъезде тоже воняло так, что любого, начни он терять здесь сознание этот запах привёл бы в чувство не хуже нашатыря! Но если ты сознательно решался немного постоять и принюхаться, то со временем начинал различать в этой невозможной вони отголоски вяленой рыбы, копчёного сала, жареных семечек, табачного дыма и ещё сотни три других запахов, которые смешались здесь в невообразимо удушливой пропорции. Обычно, затаив дыхание, я проскакивал на скорости два лестничных пролёта, а, уже зайдя к Мишке, выдыхал. Однако сегодня я этого не сделал, поскольку не желал, чтобы он заметил и обиделся. Как назло Мишка ковырялся ключом в замке дольше обычного.

– Да открой уже! – Выдохнул я.

– А-а, понятно, – засмеялся Хомяков. – Дышите глубже, проезжаем Сочи!

Внезапно замок изнутри загремел и дверь открылась. На пороге стояла Мишкина мать Алевтина Дмитриевна:

– Чего колготишься, Минь? Попасть уж не можешь? – Подозрительно разглядывая сына, спросила она.

– Да ты чё, мам, ещё не начинали даже, – зачастил Мишка, отыгрывая возмущение глазами, так, чтобы вопрос о его трезвости не оставлял сомнений.

– Ну, ну, – всё также подозрительно сказала Алевтина Дмитриевна, отходя в сторону и пропуская нас с Мишкой в квартиру. – Здравствуй, Лёня.

– Здрасьте, тёть Аль, – отозвался я.

– На улице холодно? – Задала она обычный для русских вопрос.

– Да так, не очень…

– А то я за хлебом собиралась, – пояснила она.

– Ты, мам, сапоги лучше надень, мокро, – подал голос Мишка.

– А тебя я, кажется, вообще не спрашивала, – привычно съязвила в адрес сына Алевтина Дмитриевна.

– Ладно тебе, мам, чего ты, – обнял её Мишка.

– Отойди, клещ! – Нарочито сердито заворочалась в его объятиях тётя Аля, словно бы изо всех сил пытаясь вырваться. – Откормила дубину, – пожаловалась она мне, хотя и не без некоторой гордости. – В армию уходил, вот был, как спичка, – она показала мизинец:

– А теперь глянь на него, скоро в дверной проём уже не полезем, а всё не работаем и пиво сосём, да, Миш?

– Ладно тебе, мам, взяли то два литра всего, – безобидно отозвался Микки, выпуская мать из объятий.

– Так это ж затравка. Потом, как это у вас? Полировочка, дальше обводочка, а потом уж готовое дело, бери и вези.

– Куда вези? -Не понял Мишка.

– На милицейский склад, куда ж ещё – в вытрезвитель!

– А-а…

Мы зашли в комнату и сели. Микки разлил по стаканам пиво. Мы выпили. Из коридора послышался телефонный звонок. Заглянула тётя Аля и сказала: «тебя, балбес». Мишка кивнул и вышел. Меня вдруг потянуло в сон. Я закрыл глаза и незаметно задремал. После армии это со мной случалось. Немного расслабился – и раз, уже сплю. Компенсация за двухлетний недосып! Вот именно тогда, проснувшись, я и услышал, как Микки спросил:

– Мажем, ты сейчас проснёшься?

Пока он заправлял плёнку в старенькую «Яузу», я подлил нам из бидона «Жигулёвского» и приготовился слушать. С кухни послышались сердитые голоса и по тётьалиному «заливное бери!», я догадался, что она заставляет Хомякова – старшего нормально закусывать. Я посмотрел на наш столик, где лежала только вобла, и вздохнул: от заливного и я бы тоже не отказался. Но просить Мишку принести с кухни еды, мне было неудобно.

Меньше года прошло с тех пор, как мы с Мишкой вернулись из армии. За неполный год мы успели сколотить кое-какую группу и теперь перспективы, одна прекрасней другой, роились в наших, уже обросших длинными волосами головах. Перестройка, объявленная Горбачёвым, давала – у-у, какой простор воображению! Мы ждали каких –то видимых проявлений свободы, но в реальности, если честно, всё было по –старому. По телевизору один за другим шли фильмы о революции. Бухала, как я уже говорил, «Аврора», шли на фронт бронепоезда, целилась из нагана в Ильича контрреволюция. Хомяков – старший, тот самый замначальника цеха, запасшись заливным и копчёной грудинкой сел к телевизору смотреть «Человека с ружьём». Нам вся этат дребедень давно была неинтересна.

Мишка заправил плёнку, глотнул пива, включил на воспроизведение, и, достав из-под подушки барабанные палочки, сел к «ударным».

Мишкины "ударные", около десяти пустых бутылок, скопившихся под его ногами, ждали, чтобы зазвенеть на все лады. Поправив две из них, он начал отстукивать на их горлышках ритм. Надо сказать, бутылочной сброд тяжёлую музыку не портил, но, правда, и не улучшал. Стеклянные Мишкины пчёлы роились от музыки отдельно, вроде искр пылинок или бесчисленных звёздочек на обоях в комнате, чей бег внезапно прерывал лесной пейзаж тайского коврика, на котором паслись три лани. Одна лань там, поджав ноги, лежала, другая, опустив голову, жевала, в третью, судя по испуганной морде, целился из объектива китаец с фотоаппаратом. Я то и дело отвлекался на эту муру, борясь с желанием подойти и рассмотреть эту троицу получше.

– А что если нам снять эту вещь, а? – Озвучил Хомяков свои мысли.

– Давно пора. – Всё ещё глядя на ланей на стене, ответил я.

– Нет, я серьёзно, вот про что он здесь поёт интересно? – Сидя ко мне боком и не видя, чем я занят, спросил Мишка. Отмотав назад плёнку, он ткнул на воспроизведение.

Мне показалось, что из всего набора слов, я узнал слово «лоуч», но и только. Дальше на мякиш гитарного перебора намазывалось такое количество англоязычного джема, что подвыпившему человеку проглотить его было решительно невозможно.

– Минутку…

Я ещё немного поделал вид, что внимательно слушаю, затем встал, остановил плёнку и стал импровизировать:

– В общем, они прошли тропою ложных солнц сквозь белое безмолвие…

– Не выдумывай, – пожурил меня Мишка, начав снова отматывать.

– Это из Лондона, чесслово! – Сказал я, подняв в клятвенном жесте руку.

– Сейчас я на тебя Бормана спущу, – пригрозил Мишка. – Борман!

Через некоторое время действительно появился иезуитского вида кот, который вытянув лапы, показал когти.

– Не вздумай сказать ему «фас», – предупредил я, опускаясь в кресло и поджимая ноги.

– Он сытый, не бойся, – погладил кота Мишка.

– Кис, кис, кис, – позвал я.

От звука моего голоса кот на мгновение замер, но потом облизал лапу и отправился на кухню доедать своё леберкезе.

– Даже потрогать себя на даёт, касса фашистская! – Возмутился я, опуская на пол ноги.

Кота Хомякову подарил уехавший на пээмжэ в Германию немец-сосед. Тот просил называть его Рекс. Мишка, изучив кота, решил, что на динозавра он не тянет и дал ему имя нациста из популярного в СССР телесериала – Борман. В фильме эту роль играл бард-актёр, песни которого Мишке очень нравились. Мужчины, услышав, как зовут кота, неизменно хватали его за морду, у девушек нацистская кличка вызывала почти интимное любопытство. Они брали его на руки и шепча ему на ухо пошлости, чесали ему пузико у самых задних ног наманикюренным коготком.

Борман поначалу относился к женским ласкам спокойно, но со временем дверные звонки его начали возбуждать. Услышав их, кот изгибался аркой и шагом американского пони выходил на рандеву. Звать его на руки теперь уже не требовалось. Почувствовав новую самку, кот, взобравшись ей на руку, начинал беспардонно имитировать фрикции, вызывая у женщин крики, наподобие таких, какие бывают у кошек при спаривании.

Если кота начинали сбрасывать с рук раньше времени – он возвращался и в приступе ревности рвал им колготки. В мужчинах он видел соперников и мочился им в ботинки, детей не признавал за людей. Когда Мишке всё это надоело, он обратился к знакомому ветеринару, который за бутылку водки и две магнитофонные катушки со «Смоки» и «Сюзи Кватро», удалил Борману яйца. В родословной Рекса таким образом появилось глубокое двоеточие. Место террориста и гуляки занял ленивый обормот, единственным недостатком которого был звериный аппетит.

– Жрёт много. Но ты бы ты видел, как он за собой игрушки убирает, – погладил Мишка Бормана, – всё уложит и лапой примнёт. Орднунг! Если на улице жарко, возле холодильника спит, заморозки – он тапочки в коридоре греет. Не кот, а метеобюро!

– А книжки читает по -немецки? – Поинтересовался я.

Мы с ним иногда любили поиграть в такой пинг-понг без шариков.

– Нет, только газеты. – Серьёзно ответил Мишка. – Честно! Вчера прихожу, он «Советский спорт» в комнате листает.

– Давай у него спросим, на каком стадионе «Рейнбоу» в Лондоне играли, может, он в курсе? – Продолжал я глумиться над Микки и его котом, потягивая пиво.

– Это вряд ли. В «Спорте» музыкальную колонку не печатают, – не остался в долгу Мишка, наливая себе тоже из бидона.

От пива мы уже пришли в то чудесное расположение духа, когда перлы сыплются, как из рога изобилия, а рот не перестаёт закрываться.

– Ладно, где эта сосиска баварская? Давай её сюда! – Сказал я, имея в виду кота.

Но Мишка кота не позвал, а окинув критическим взглядом наш продуктовый гандикап, состоящий из полупустого бидона и распластанной на газете вяленой рыбой, начал вдруг подниматься:

– Фора в виде сосисок не помешала бы, конечно, – сказал он. – Пойду, загляну в холодильник.

Пока Мишка ходил за едой, я встал и подошёл к окну, чтобы посмотреть, как опускается на землю мокрый снег, лакируя стволы деревьев и оторачивая белыми полосками заячьего меха чёрные, как изнаночная саржа поверхности луж. Гроздья рябины, накрытые сверху выбеленными пуховыми шапочками, качались на ветру, будто сестрицы на выданьи. Сбросившие листву голые берёзы, дирижировавшие ветками не в такт революционной музыке, предупреждали своим видом, как неприглядно будет выглядеть чёрное и белое в твоей жизни на момент поздней осени.

Кусты боярышника, не успевшие ещё избавиться от зелени, тащили на своих листьях груз мокрого снега, вызывая у любого, кто хоть мельком взглянул на них ощущение, что ты и сам держишься из последних сил. Возле края дороги, там, где снег растаял от соприкосновения с бордюрным камнем, чернел пласт спресованной осадками листвы, взглянув на который прохожий непроизвольно отводил взгляд, словно от вида чего –то несъедобного, а тот, кто смотрел на это из окна с бутербродом в одной руке и стаканом пива в другой, ликовал, что он сейчас не на улице, где мокро и холодно, а дома, где тепло и уютно.

«Какого ты шаришь тут, Минь?», донёсся вдруг снова с кухни крик Хомяковской матери: «Вам пожрать негде? Праздников ещё два дня ещё, а холодильник уже пустой!»

– Я куплю, мам…

– Где ты купишь? Ты что с директором универмага что –ли спишь?

– А она – баба?!

– Да вот бы узнать!

– Хорошая мысль, однако…

Дальше на кухне началась какая -то суета, затем Мишкино чмоканье и голос тёти Али: «Да уйди, сатана!..». Мишкино ласковое бормотание. Снова голос Тёти Али: «Ага, дождёшься от тебя… шпика к обеду!» потом смех, снова чмоканье, шарканье ног в тапочках и стук ножа о доску. Ещё через пару секунд в дверях появился Мишка с разделочной доской в руке.

– Телячьи нежности, – объявил он, аккуратно втискивая фанеру с колбасной нарезкой между воблой, пивом и сигаретной россыпью.

– Признайся, ты всё-таки спишь с директором универмага? – Спросил я его, подцепляя с тарелки кружок колбасы, кладя себе в рот и с аппетитом начиная уплетать.

– Думаю над этим, – тактично ушёл от ответа Микки, тоже выискивая для себя на тарелке кусочек посимпатичней.

В дверях послышалось мяуканье.

– Борман, кис, кис! – Когда кот подошёл ближе, Хомяков сунул ему под нос пластинку колбасы. Кот понюхал и, обиженно мотнув головой, отвернулся. Микки поднял кота за шкирку и с вомущённым видом поднёс его к лицу:

– Колбасой нашей брезгуешь, диверсант немецкий!

Решив вырваться, кот, изогнувшись, нечаянно царапнул Мишку лапой по лицу.

– Псих уберессен! – Переврав фразу из учебника, скривился от боли Мишка, бросая кота на пол. Подойдя к зеркалу, он начал рассматривать царапину.

– Ну –ка, покажи! –Подошёл я к нему.

Он повернулся. На верхней скуле под глазом у Мишки краснела царапина, вспухшая по краям.

– Да, ещё б чуть –чуть и ты бы был, как Айсман без глаза! Ты посторожней с ним! Вдруг твой Борман хочет организовать тут свой Рейх? Кошачий?

– Да куда ему! – Отмахнулся Микки, глянув на кота, испуганно таращившегося на него из дверей:

– Чего? – Спросил он кота. Кот промолчал, замерев в напряжённой, готовой к прыжку позе, не отводя от Мишки жёлтых глаз.

– Гляди, как смотрит! – Сказал я. – Ты бы на всякий случай, Миш, не давал ему жрать так много, а то он ещё немного вырастет и приучит тебя спать на коврике!

– Хрен он у меня больше вкусненького получит, – показал Мишка коту кукиш.

Кот, равнодушно глянув на фигу, облизнулся, ушёл за косяк, лёг там и начал дремать. Помазав ранку одеколоном, Микки подошёл к магнитофону и опять включил на воспроизведение.

– Слушай, а какие вообще есть стадионы в Лондоне? – Спросил он вдруг меня, убрав звук.

– Э-э-э…Сейчас, дай подумать, – сделал я умное лицо.

Мишка, сходив за дверь, подобрал опять с пола кота, сел на кресло и начал его гладить.

– Ну?

– Дай вспомнить, – огрызнулся я.

– Так быстрее вспомнишь, – пообещал Мишка, беря кота за лапы и целясь в меня из него, как из автомата. Ду, ду, дуф!

– Ты главное на курок ему не жми, а то мы оба тут застрелимся! – Сказал я.

Поржав от души, мы с Микки сделали музыку громче.

– Как ты дмаешь, Ва снимет это гитарное соло? – Спросил он, убирая в какой –то момент до минимума звук.

Ва, как я уже говорил, было прозвище нашего школьного гитариста Вадика Жировских. Как и мы, он пришёл из армии и снова влился в наш коллектив. На гитаре он играл примерно также, как рапирист на арфе, когда за ней прячется противник. Музыкального образования у Ва не было. Также, как и все мы, он был просто участником самодеятельности, а точнее ритм -гитаристом нашего вокально –инструментального ансамбля «Башенные краны», существовавшего под эгидой строительной компании «Наукоградстрой».

Наукоградом называется наш маленький Подмосковный город Зелек. Я в этом ансамбле играл на бас –гитаре, Микки был техником, Ва считался соло -гитаристом, Слава Букетов, наш солист, сочинял песни и играл на ритм –гитаре, а Вася Ходер, единственный из нас, кто имел музыкальное образование, играл на ударных и являлся нашим художественным руководителем.

Как вы уже поняли, Ва, как все мы, был самоучкой, поэтому онемение, вытатуированное сейчас на моём лице Мишкиным вопросом, было наверно лучшим на это ответом. Глянув на меня и отлично поняв, о чём я думаю, Хомяков разочарованно протянул:

– Да-а –а… А прикинь, если б мы сняли эту вещь, ну?

Он включил вдруг звук на максимум. Из динамиков вырвался ранящий душу крик Ронни Джеймса Дио в сопровождении гитарного соло, после которого начавший было дремать на руках у Микки кот, обиженно мяукнув, соскочил на пол и убежал в другую комнату.

– …здесь, в этой дыре, ну, только представь на секунду, что бы было, а?.. – Спросил он меня.