Ущелье Ведьм. Книга 7

Пришло время путешествий сквозь воплощения — не ради чудес, а ради ответов, которые нельзя найти в этой жизни.

Книга основана на реальных событиях, но не описывает их — и в этом её самая глубокая тайна. Потому что реальность порой оказывается куда страшнее любой выдумки.

Наступил март, и холод пробирал до костей. Ветер выл так, будто хотел сорвать крышу с нового дома. Я очнулась — и первое, что почувствовала, была чужая рука, крепко сжимавшая мои волосы. Голова неестественно нависла над подушкой, словно кто-то тянул её вниз.

Сквозь туман пробуждения прозвучал хриплый, до боли знакомый голос:

— Убирайся отсюда!

Это был он — тот самый зловещий старик. И, странное дело, мне не было страшно. За годы я привыкла к необъяснимому, а со временем научилась видеть за ним закономерность.

Эта ночь связала «сейчас» с моим прошлым, когда я была Шаке. Проклятие Лооустоуна не утихло: дед всё так же бродит между нижними и верхними землями, не зная покоя. Он по-прежнему гонит чужаков, сея зло, и этой ночью наши пути снова пересеклись.

Местные давно перестали замечать странности, но я вижу их: пустые дома, застывшие тени, тишину, которая звучит громче крика. Заброшки вокруг нашего дома — не случайность, а следы его вечного дозора.

С этой главы начнётся мой путь к освобождению. А прежде — история Шаке и Тэрона, без которой не понять ни проклятия, ни моего возвращения.

Глава

1

. Годами ранее

Много лет назад земли Лооустоуна опустели — их покинули после страшной битвы и последовавших за ней событий. Мухаджирство, массовое принудительное переселение черкесов, убыхов, абазин и абхазов, организованное властями Российской империи, стало одной из тяжелейших страниц той эпохи. Люди гибли не только в боях, но и в лагерях, и в долгом пути к новым берегам: от голода, холода, болезней. По оценкам историков, потери могли достигать полутора миллионов человек.

Земля Лооустоуна долго хранила эту тишину — пустую и горькую, будто пропитанную памятью о боли. Но история не стоит на месте: пока одни края оплакивали утрату, над другими уже собирались тучи новой беды.

Трагедия армянского народа началась задолго до 24 апреля 1915 года. Политика султана Абдул‑Гамида II, поддержанная Англией и Германией, дала курдским отрядам оружие и безнаказанность. Греческое население, жившее в крупных городах, имело хоть какую‑то защиту, но армяне, рассеянные по деревням, оставались беззащитными. Им приходилось обороняться подручными средствами — вилами и хозяйственным инвентарём, отчаянно цепляясь за свои дома.

С 24 апреля 1915 года насилие приобрело системный характер. Мужчин принуждали к службе против русской армии, а отказ карался немедленным расстрелом. Поток беженцев устремился к границе с Грузией, и вскоре тысячи измученных людей оказались у русско‑турецкой границы, которая сначала была закрыта. Приказ императора Николая II открыл её, и на русскую землю вступили более 350 тысяч армян. Они целовали землю от облегчения и благодарности, а солдаты, растроганные до слёз, спешили накормить и обогреть беженцев. Многие из тех, кто нашёл спасение, не остались в стороне: они помогали казакам у границы, выходили на опасные вылазки, чтобы выручать тех, кто всё ещё боролся за жизнь.

Глава

2

. История Шаке

24 апреля 1915 года. День, когда небо над турецким берегом стало серым от дыма и пороха, а Чёрное море — багровым от крови. Люди бежали вплавь, цепляясь за доски, за чужие плечи, за последнюю надежду. Семьи, дети, старики — все сливались в одну сплошную волну отчаяния, рвущуюся прочь от выстрелов, от криков, от смерти, что дышала им в затылок.

Под покровом ночи на плотах, лодках и самодельных плотинках они плыли к новому берегу — к Лооустоуну. А за ними тянулись крики, выстрелы, плеск пуль, падающих в воду совсем рядом.

— Просто плыви, ничего не бойся! Просто смотри, как делают другие, и повторяй! — мать оттолкнула лодку с дочерью, будто пыталась вытолкнуть её из самой смерти. Ей было не до слёз, не до прощаний: смертельно раненная в живот, она зажимала рану ладонью, и кровь сочилась сквозь пальцы — густая, горячая, липкая. Она стояла в воде, пока лодка уходила, стояла из последних сил, провожая взглядом своё дитя, а потом рухнула — тихо, без крика, будто море само забрало её, чтобы не пугать ребёнка всплеском.

Маленькая Шаке не поняла, что мама больше не встанет. Она только видела, как силуэт на берегу стал меньше, а потом растворился в темноте. И тогда она вцепилась в борт лодки так, что пальцы побелели, и смотрела туда, где ещё недавно была мама, пока берег не превратился в тонкую чёрную линию, а выстрелы — в далёкий, злой шёпот.

Толпы бежали к морю, падали, кричали, звали друг друга по именам, и эти имена тонули в шуме воды и грохоте выстрелов. Кто-то с ребёнком на руках, кто-то, хромая, падал от бессилия, кто-то падал замертво от пули в спину. И море, обычно спокойное, в ту ночь было злым — оно качало лодки, как будто хотело сбросить людей обратно в ад.

Ночь тянулась бесконечно. Ветер нёс с берега запах пороха и гари, крики становились всё тише, а берег — всё дальше. И в этой тишине, среди чужого плеска волн и криков чаек, маленькая девочка осталась одна.

Утро пришло неожиданно — резким, слепящим солнцем. Крик чайки разбудил Шаке. Она открыла глаза и увидела голубое небо, такое яркое, что оно казалось насмешкой над её ночью. Солнце светило прямо в лицо, и Шаке протёрла глаза, пытаясь понять, где она, что происходит. Чайка сделала круг над лодкой и полетела к берегу.

Девочка присела на колени и осторожно выглянула из-за борта. Вокруг было только море — бескрайнее, равнодушное, серое на горизонте. Ни одной лодки рядом, ни одного голоса. Только лёгкий шум волн, будто море шептало: «Ты одна, но ты жива».

Успокоившись, что её не преследуют, Шаке встала во весь рост, чтобы посмотреть по сторонам, и вдруг увидела вдалеке полоску земли. Чайка снова сделала круг и полетела туда. И тогда девочка подтянула рукав своего платья, вытерла солёной водой пот с лица и начала грести. Руки были слабыми, пальцы скользили по веслу, но она гребла, потому что знала: если остановится — море победит.

Когда лодка приблизилась к берегу, Шаке снова спряталась за бортом. С воды было трудно разобрать, кто там, что они делают. Она выглядывала изредка, как испуганный зверёк, и каждый раз, когда видела людей, сердце сжималось от страха: а вдруг это не спасение, а новая беда?

— Там лодка! Смотрите! — крикнул кто-то на берегу.

— Нужно помочь, наверняка там люди! — отозвался другой голос, и в нём было столько тепла, что Шаке на секунду перестала дрожать.

Она присела, спряталась за бортом, схватила платочек матери — тот самый, с вышитым краем, который мама завязывала ей на шее каждое утро, — зажмурилась и тихо, почти беззвучно, запела молитву на армянском. Слова путались, голос срывался, но она шептала их, как заклинание, будто они могли защитить её от всего мира.

— Здесь ребёнок! — услышала она.

Тихий мужской голос прозвучал так спокойно, будто он знал, что страх может убить быстрее пули.

— Не бойся! Не бойся! Всё хорошо. Иди ко мне! — мужчина протянул руки. Он был высоким, и солнце светило ему прямо в лицо, создавая вокруг головы золотое сияние. Шаке видела только этот свет и его тень, и ей показалось, что это ангел. Или бог. Или кто-то, кто пришёл забрать её из этого кошмара.

Привстав на дрожащие ножки, она сделала первый шаг к нему. Мужчина поднял её на руки, посадил на плечо и медленно, преодолевая сопротивление воды, вынес на берег. Вода стекала с его одежды, песок прилипал к мокрым волосам, но он не торопился — будто боялся спугнуть это хрупкое чудо, что лежало у него на плече.

На берегу стояла женщина. В одной руке она держала малыша, который только недавно научился ходить, а рядом бегал мальчик чуть постарше Шаке — он подбирал камни и бросал их в воду, будто хотел прогнать море. Женщина ждала, когда её муж выйдет из воды.

— Где её родители? Она была одна в лодке? — спросила женщина, глядя на девочку с такой болью, будто сама знала, каково это — потерять кого-то в воде.

— Одна. Больше никого не было, как видишь, — тихо ответил мужчина, опуская Шаке на землю.

Он присел перед ней на корточки, чтобы их глаза были на одном уровне.

— Как тебя зовут? — спросил он мягко.

— Шаке. Меня зовут Шаке, — прошептала девочка, сжимая в кулачке мамин платочек.

— А меня — Амаяк. А вон ту тётю зовут Астмик. Пойдём с нами? — мужчина ждал ее одобрения и согласия.

Астмик протянула свободную руку, и Шаке, помедлив всего секунду, вложила в неё свою маленькую, холодную ладонь.

Они пошли вглубь леса — медленно, давая передохнуть детям. Амаяк шёл впереди, мальчик бежал рядом, иногда останавливаясь, чтобы показать Шаке красивый камень или цветок. Шаке шла следом, стараясь не отставать, а Астмик шла позади, держа на руках малыша и тихо напевая ему что-то, чтобы он не плакал.

Они шли долго, прячась за горами, уходя всё дальше от берега, от выстрелов, от памяти о той ночи.

— Нам нужно приготовить еды на костре, дети давно не ели горячего! — не выдержала Астмик, глядя на Шаке, которая едва держалась на ногах.

— Дорогая, мы не можем развести здесь костёр, — тихо сказал Амаяк, оглядываясь на море. — Дым будет виден с берега. Прежде чем мы сможем поесть, нам нужно уйти дальше, за следующую гору.

И они пошли дальше — голодные, уставшие, но вместе. А ночью, когда тьма стала такой густой, что даже звёзды прятались в ней, они наконец разожгли костёр — маленький, осторожный, скрытый от чужих глаз.

Так на берег Лооустоуна приплыли люди, которым удалось спастись. Они прятались, выживали, учились снова дышать без страха.

Шаке осталась расти в этой семье. Амаяк и Астмик называли её дочерью — они стали её семьёй. И каждый вечер, перед сном, Шаке доставала из-под подушки мамин платочек и прижимала его к лицу, вдыхая запах моря и дома, который уже никогда не вернётся.

Так было положено начало истории Шаке — той, что со своим товарищем Тэроном создаст удивительную череду событий здесь, в Лооустоуне, длинной в несколько жизней.

Глава

3

.

Цена

спасения

Турецкий берег. Детство Тэрона.

— Быстрее, быстрее! — капитан корабля взмахивал рукой, будто хотел этим жестом оттолкнуть от берега саму беду.

Люди карабкались по трапу в спешке, спотыкаясь, толкаясь локтями, но не злясь друг на друга — злость была слишком дорогой роскошью. Вещей и еды ни у кого не было: главной задачей было просто успеть. Шепотом, почти без голоса, каждый торопил другого: «Не мешкай… не оглядывайся…» Нельзя было терять ни секунды.

На трап ступила нога Тэрона — его вела мама, торопливо подталкивая вперёд. Он шёл, низко опустив голову, и всё равно вытягивал шею, высматривая среди мелькающих спин отца. Сделав шаг на палубу, мальчик резко остановился и потянул мать за рукав.

— Мама, где отец? — спросил он тихо, но в этом голосе было столько твёрдости, что мать вздрогнула. Он смотрел на неё так, будто знал: без отца он не сделает ни шага дальше.

— Сынок, не время… Делай, как велел твой отец. Он скоро придёт, — прошептала она одними губами, не смея поднять голос.

— Поднимайтесь, не задерживайте людей! — рявкнул капитан, и этот окрик прозвучал как удар хлыста.

Тэрон и его мама поднялись на борт. Мальчик тут же снова вытянулся, вглядываясь в толпу на причале, цепляясь взглядом за каждую мужскую фигуру. И вдруг он увидел: отец пробился к самому краю, к концу очереди, и теперь махал им обеими руками — отчаянно, широко, так, что казалось, он хочет дотянуться до них через весь этот страх.

— Мама, вон папа! — закричал Тэрон, и тут же сам испугался своего голоса — слишком громко, слишком по-детски. Но он не сдержался: махал в ответ. Отец кивал, улыбался, словно говорил: «Я здесь, я иду!»

— Быстрее! Быстрее! — подгоняли помощники капитана, и в их ворчании слышался не гнев, а страх — тот самый липкий, холодный страх, который заставляет спешить даже самых медлительных.

Наконец все поднялись на борт, и корабль тронулся — медленно, словно сам берег не хотел отпускать людей. Судно двинулось навстречу новой жизни — или навстречу смерти. Никто не знал.

Ночь накрыла море плотным одеялом. На корабле погасили все фонари. Люди шли в полной темноте, и даже шёпот казался предательством. Корабль плыл, разрезая чёрную воду, а на палубе и в трюме люди замерли, стараясь не шуметь, чтобы не привлечь внимания того, кто мог гнаться за ними.

Женщины обнимали детей так крепко, что малыши тихо попискивали, но не жаловались. Мужчины и старики сидели, ссутулившись, и смотрели в темноту, будто могли разглядеть там спасение. Иногда кто-то тихо всхлипывал, и тогда сосед молча клал ладонь ему на плечо — единственное, что можно было себе позволить.

Ничего не предвещало беды. Море было спокойным, туман стелился низко, почти касаясь воды, и казался не просто влагой, а чем-то живым, прячущим в себе чужие голоса. И вдруг чей-то сдавленный крик разорвал тишину:

— Смотрите, фонари! Смотрите туда!

Капитан корабля вскинул голову и вгляделся в туман. Там, в серой пелене, двигались огоньки — не случайные, не блуждающие, а ровные, целеустремлённые, как глаза хищника.

— Это турецкий корабль, — тихо сказал капитан. И в этом «тихо» было больше ужаса, чем в любом крике.

Из тумана, будто из самой тьмы, выплыл силуэт вражеского судна — тяжёлый, угловатый, чужой. Он надвигался неотвратимо, как приговор.

— Кто у нас тут?! — прогремел голос с чужого борта, и эхо покатилось по воде, ударяя в уши, в грудь, в самое сердце.

Османская армия быстро перебралась на корабль бежавших. Солдаты ступали по палубе тяжело, уверенно, как хозяева. Угрожая оружием, турецкий капитан расхаживал по судну, а все армяне молчали. Тихо плакали, сжимали руки, прижимали к себе детей — но молчали.

— У меня есть к вам предложение, — голос турка звучал почти лениво, будто он обсуждал цену на рынке. — Капитан, ты же хочешь, чтобы они все выжили? Не так ли?

— Хочу! — голос армянского капитана дрогнул, но он не опустил глаз. — Дайте им шанс уйти с ваших земель. Дайте им возможность жить! В чём их вина?

— Встаньте все! — рявкнул помощник турецкого капитана, и его крик ударил, как плеть.

Солдаты — грубые, пахнущие алкоголем и железом — поднимали людей на ноги, толкали, издевались, заставляя вставать даже тех, кто едва держался. Они смеялись, и от этого смеха у Тэрона волосы на затылке встали дыбом, хотя он не понимал до конца, что происходит. Он только чувствовал: это что-то очень плохое, хуже, чем темнота и чем туман.

— Не надо мне тут проповедей, — процедил турецкий капитан. — Ты хочешь, чтобы они выжили? Тогда я предлагаю тебе пожертвовать своей честью перед ними всеми — за их жизни. Ты должен сам решить: или они все умрут, или ты примешь наказание от одного из моих солдат.

Тишина стала такой густой, что её можно было резать ножом. Капитан армянского корабля медленно обвёл взглядом людей — женщин, детей, стариков. Он смотрел на каждого, будто хотел запомнить лица, чтобы потом, если придётся, унести их с собой. А люди отводили глаза — не из трусости, а из стыда и боли, потому что никто не мог ему помочь.

И тогда капитан принял решение. Он не кричал, не спорил, не умолял. Он просто кивнул — коротко, будто рубил верёвку, которая держала его над пропастью.

То, что случилось дальше, Тэрон не видел — мама резко притянула его к себе, закрыла ему лицо своим платком, прижала к груди так сильно, что ему стало трудно дышать. Но он слышал — каждый звук врезался в память, как гвоздь в дерево. И он запомнил главное: капитан сделал это ради них всех.

Когда всё закончилось, турецкий капитан холодно кивнул:

— Вы свободны. Плывите. Но помните: вы здесь больше не существуете.

Армянское судно двинулось дальше сквозь туман, будто само море теперь оберегало его. Люди сидели, не шевелясь, боясь спугнуть это хрупкое спасение. Они не плакали — слёзы кончились где-то между турецким берегом и этим кошмаром.

Корабль достиг берегов Сочи, и люди ступили на землю Лооустоуна — измученные, опустошённые, но живые. Так и Тэрон со своими родителями оказался здесь.

Шаке и Тэрон жили на одной земле, пока ещё не зная друг о друге. Но в их судьбах была предначертана встреча — в месте, которое в наши дни назовут Ущельем Ведьм. И эта встреча должна была соединить две истории боли и спасения в одну — долгую, сложную, но настоящую.

Глава

4

.

Две

общины

Сколько людей добралось вплавь до берега Лооустоуна — никто не знал. Море забрало свои тайны, но на суше люди находили друг друга. Если новая семья Шаке ушла дальше и выше, в горы, то другие осели за первой горой, внизу. Так и повелось: одни стали «Верхними», другие — «Нижними».

Две общины жили рядом, восстанавливая быт, будто заново учились дышать. Они обменивались скотом, делились семенами, вместе рубили лес на брёвна. Каждый год, 24 апреля, все собирались вместе. В этот день не было ни смеха, ни песен — только тихий гул голосов, рассказы о том страшном времени. Старики говорили негромко, но каждое слово падало, как камень в воду: оно оставалось в памяти, переходило из уст в уста, становилось частью общей правды.

Общины «Верхних» и «Нижних» жили дружно. На общих собраниях старейшины разбирали любые споры, и общество усвоило простую, но железную истину: «Всё, что ты сделаешь, будет известно всем». Здесь нельзя было спрятаться за чужими спинами — каждый поступок становился достоянием всех.

Старики передавали внукам не только умение пахать и сеять, не только секреты охоты и знахарства — они передавали саму ткань жизни. И однажды отец Тэрона, седой и суровый, сказал сыну:

— Сын мой, запомни одну простую истину: любая ложь всплывает, как мусор в воде. Жить с правдой выгодно: тебя никогда не пристыдят за то, чего ты не делал. Но однажды солгав, ты останешься в памяти людей как лжец. И эту метку не смыть.

Тэрон запомнил эти слова на всю жизнь. Он нёс их, как щит, и в каждом своём деле старался не отступать от них. Потому его и знали в обеих общинах как человека, который говорит прямо, без уловок.

Годы шли. Дети подрастали, женились, выходили замуж. Селение росло, будто тесто на дрожжах: приезжали родственники из Армении, находили своих, селились рядом. Освоенные земли тянулись всё дальше, дома лепились к склонам, огороды спускались террасами вниз. Было негласное правило: не продавать земли чужакам. Оно держалось годами, оберегая общину, как крепостная стена.

Постепенно острая боль прошлых дней становилась тише, превращаясь в тяжёлую, но привычную память. Люди учились снова радоваться простому: тёплому хлебу, смеху детей, запаху свежескошенной травы. Казалось, что самое страшное уже позади, что теперь они смогут жить спокойно. Но время готовило новое испытание — и оно пришло тогда, когда его меньше всего ждали.

Глава

5

.

Общины

Шаке росла в Верхней общине, а Тэрон — в Нижней. Оба с детства сроднились с лошадьми, но каждый по‑своему. Шаке могла скакать без седла, будто сама была частью ветра, и умела приручить даже самого дикого мустанга — стоило ей подойти, и зверь опускал голову, признавая в ней равную. Тэрон же слыл главным виртуозом Нижней общины: не просто наездником, а человеком, который чувствовал лошадь насквозь. К нему бежали за помощью, когда животное заболевало, — он лечил их, опираясь на знания нетрадиционной медицины, на травы, на тихий голос и твёрдую, но бережную руку.

Однажды Шаке захотелось отыскать новые пастбища для овец. Села верхом на своего вороного коня — того самого, что понимал её без слов, — и поскакала к горе, разделявшей две общины. Она поднималась всё выше, пока не достигла самого хребта, а затем начала спускаться по противоположному склону.

Место оказалось необыкновенным, будто сошедшим со старинной легенды. Зелень здесь была такой яркой, что казалась почти нереальной — густой, сочной, звенящей от жизни. По камням сбегали водопады, рассыпаясь брызгами, как осколки хрусталя. Тонкая речушка петляла между валунов, напевая свою вечную песню. Воздух пах мокрой травой, свежестью и свободой.

Шаке спешилась, привязала коня к дереву и подошла к воде. Набрала пригоршню, выпила, потом напоила коня, позволив ему долго пить, шумно втягивая воду. Затем прилегла на траву, подложив руки под голову. Солнце светило ярко, ласково пригревая лицо, и в этом тепле вдруг ожили старые воспоминания — смутные, как тени на воде.

Она вспомнила тот день, когда в полном одиночестве плыла в лодке, совсем ещё ребёнком. Помнила не столько события, сколько ощущения: холод, страх, бесконечную тишину вокруг и потом — внезапное тепло, когда её вынесли на берег. Она всю жизнь называла своего спасителя папой, а его добрую жену — мамой. Но в глубине души хранила и другое: образ родной матери, той, что в страшную ночь усадила её в лодку и оттолкнула от берега. Той, что была рядом так недолго, но навсегда оставила в сердце тихий отзвук любви.

В этот миг, когда прошлое и настоящее сплелись в одном солнечном луче, её покой был нарушен. Кто‑то заслонил солнце, и тень упала ей на лицо.

Шаке открыла глаза. Перед ней стоял мужчина; из‑за яркого света, бившего прямо в лицо, черты его были размыты, словно он возник из самого сияния.

— Кто ты? Что ты тут делаешь? — прозвучал мужской голос, в котором слышалось не столько раздражение, сколько удивление. — Вообще‑то это наше место с Сильвой, — добавил он и кивнул на свою лошадь, спокойно щипавшую траву неподалёку.

Шаке вскочила, в движениях её была привычная стремительность — как у человека, который всегда готов и к бегству, и к схватке.

— Кто ты такой? И чего тебе надо? — бросила она, торопливо шагая к своему коню. Пальцы уже тянулись к поводьям.

— О, не бойся! Это моё место, — спокойно ответил он, не делая резких движений, будто знал, что любое лишнее движение может спугнуть её, как дикую кобылицу. — Я здесь часто бываю и никогда раньше не видел тебя. Поэтому и удивился. Мне будет жаль, если ещё кто‑то узнает о таком дивном уголке… Но знаешь, я даже рад, если ты составишь мне компанию.

Шаке замерла на мгновение, потом села на коня и с высоты седла посмотрела вниз, прямо в глаза Тэрону. Теперь она могла разглядеть его как следует: высокий, крепкого телосложения, с добрыми карими глазами, в которых пряталась улыбка. Тёмные густые брови, чёрные волосы, слегка взъерошенные ветром, и эта улыбка — простая, искренняя, без хитрости.

Она выдержала его взгляд, а потом, чуть приподняв подбородок, стукнула ногами по бокам коня, давая сигнал двигаться.

— Ну раз это теперь и моё место тоже, значит, скоро увидимся! — крикнула она, и вороной рванул вперёд, унося её прочь по склону.

Тэрон смотрел ей вслед: видел, как густые длинные волосы развеваются на ветру, как силуэт, стройный и стремительный, тает среди зелени и камней. Потом вскочил на свою лошадь и пустился вдогонку. Поднялся на гребень горы, чтобы проследить, в какую сторону она направилась, и долго ещё вглядывался в даль, пока она окончательно не скрылась из виду.

Так было положено начало их истории. Сама судьба привела её на эту тропу, к этому водопаду, к этому мгновению — туда, где их пути впервые пересеклись. И никто из них тогда не знал, сколько дорог им предстоит пройти вместе, прежде чем эти земли раскроют перед ними все свои тайны.

Глава

6

.

Между

«

можно

»

и

«

хочу

Правила общин были строгими, почти нерушимыми — словно высеченными в самих камнях этих гор. В Нижней общине, где рос Тэрон, дисциплина стояла превыше всего. Общение между юношами и девушками допускалось лишь в кругу взрослых, на глазах у старших, под их присмотром. Оставаться наедине считалось непристойным, зазорным. Если кто‑то нарушал этот негласный закон, дело непременно выносили на общее собрание старейшин. Деды сурово пристыжали провинившихся молодых людей, а заодно и их родителей — чтобы впредь неповадно было.

С тех пор как Тэрон встретил Шаке, покой покинул его. Он просыпался с мыслью о ней, а засыпал, снова и снова прокручивая в голове ту встречу. Каждый день он поднимался на гору — туда, где впервые увидел её, где солнце падало ей на лицо, а волосы струились по плечам, как тёмный шёлк. Он представлял, как снова встретит её, и раз за разом репетировал про себя первые слова: «Как тебя зовут? Откуда ты? Расскажи мне хоть что‑нибудь…» Но она не появлялась. Гора хранила молчание, а ветер шептал только старые, знакомые звуки.