Ущелье Ведьм. Книга 7

Её тело напряглось, будто вот-вот начнётся война — не с копьями и мечами, а с убеждениями, с вековыми устоями. Она стояла, прямая, с гордо поднятой головой; ветер, пробравшийся сквозь щели в стенах, подхватывал её волосы и взметал их, как знамя. Молодая, но с грозным взглядом и чистым сердцем, она казалась воплощением той самой силы, что рождается там, где справедливость сталкивается с несправедливостью.

— Ну! Посмотрите — это дочь главы! — Погос снова заговорил, и теперь в его голосе звучала почти радость — радость человека, который нашёл слабое место и готов был бить в него снова и снова. — Когда это видано, чтобы девица спорила со старейшинами?

— Шаке, пожалуйста, ступай домой, помоги матери! — голос Амаяка стал тише, но от этого он звучал ещё тяжелее, будто каждое слово давалось ему с болью.

— Отец! — она хотела сказать ещё что-то, но он перебил её, спокойно, но непреклонно:

— Отец тебе дома, детка. Здесь он — глава.

Погос расплылся в улыбке — тонкой, ядовитой, как змея, которая наконец-то загнала добычу в угол. Шаке на мгновение замерла, её взгляд метнулся к этому человеку, и в нём вспыхнула такая буря чувств — отвращение, гнев, боль, — что казалось, воздух вокруг неё дрогнул. Но она сдержалась. Резко развернувшись, она пошла прочь, и каждый её шаг отдавался в зале тихим эхом, словно прощание с чем-то дорогим.

— И так! — голос Погоса снова загремел, торжествующий и властный. — Предлагаю утвердить правила общины: дети должны выбирать себе спутников жизни только из нашей общины! Я не хочу, чтобы какой-нибудь чужак — Сережа или Петя — пришёл к нам благодаря браку и начал диктовать, как мне и нам жить! Голосуем!

— Голосуем, жители! Поднимите руку, кто «за»! — произнёс Амаяк, и его голос звучал отстранённо, будто он сам не верил в то, что делает.

И руки поднялись. Много рук — сильных, мозолистых, привыкших к труду, но сейчас поднятых не для созидания, а для решения чужой судьбы.

— Кто «против»? — спросил он же, и в этой фразе прозвучала какая-то отчаянная надежда — надежда на то, что кто-то всё-таки осмелится.

Но никто не поднял руки. Тишина стала гуще, тяжелее, она давила на плечи, как мокрый снег.

— Единогласно. Решение принято, — тихо, почти шёпотом, произнёс Амаяк.

— Всё, собрание закончено! — Погос поднял руку, торжествуя, и уже было направился к выходу, довольный, будто только что выиграл великую битву. Но тут из толпы вышла женщина — невысокая, скромно одетая, с опущенными плечами, но с глазами, в которых застыла такая боль, что даже самые твёрдые сердца должны были дрогнуть.

— Уважаемый глава общины, — её голос был спокойным, но в нём слышался лёд — лёд отчаяния. — Как же так вы могли… как все вы могли принять такое решение, когда завтра у моей дочери свадьба? Она выбрала себе мужа из Нижней деревни. Как вы могли принять подобное решение перед её свадьбой? Какое решение вы видите теперь в сложившейся ситуации?

Погос замер, будто его ударили. Потом медленно повернулся к ней, и лицо его исказилось от ярости, как у человека, которому мешают праздновать победу.

— Вот как ты, мать, могла допустить подобное? Как? Ты — мать своей дочери, ты думала о том, что делаешь? — его голос звенел, как натянутая струна.

— А что я сделала плохого? Или моя дочь? — женщина не кричала, не оправдывалась — она просто смотрела на него, и в её взгляде было столько достоинства, что даже Погос на мгновение смутился.

— Она ещё спрашивает? Посмотрите на неё! Она спрашивает! Ты родом какой крови? Армянской? Скажи, в Нижнем остались армяне? Нет. Там дворняги! — он махнул рукой, будто отмахивался от назойливой мухи. — Мне всё равно! Община проголосовала! Иди домой и решай сама, что будешь делать!

Он резко развернулся и пошёл к выходу, а за ним потянулась толпа — усталая, опустошённая, но удовлетворённая тем, что долг выполнен, порядок восстановлен. Люди расходились, перешёптываясь, пряча глаза, будто стыдясь того, что только что стали частью чего-то несправедливого.

Женщина, не торопясь, подошла к столу, за которым всё ещё стоял Амаяк. Она не умоляла, не плакала — она просто смотрела на него с той тихой надеждой, которая остаётся, когда все другие надежды уже разбиты.

— Глава, как же так? Что же нам теперь делать? — спросила она, и в этом вопросе было столько боли, что Амаяк невольно опустил глаза.

— Сусанна, община приняла решение… Что я могу сделать? — он говорил тихо, и в каждом слове слышалась его собственная боль, его собственное бессилие. — Я и сам не рад.

— Если вы сами не рады, то как получилось так, что все дети оказались ограничены в выборе? И это по вашей вине, Амаяк. Вы ответственны за это собрание! — в её голосе не было злости — только горькое осознание того, что справедливость проиграла.

— Сусанна… Я правда не знаю, чем вам помочь, — он взял со стола бумаги, скомкал их в руках. Потом, не глядя на неё, пошёл в сторону дома. Его спина была прямой, но в каждом шаге чувствовалась тяжесть — тяжесть человека, который знает, что сегодня он не защитил тех, кого должен был защищать.