Когда я встречу тебя вновь. Книга 1: Любить нельзя забыть

Пролог

Я пряталась от мамы в кустах, что росли вдоль металлического забора на территории санатория. Она звала меня на электрофорез, но я терпеть не могла эту процедуру и убежала в парк. Вокруг было полно незнакомых цветов и кустарников, и порхающие над ними бабочки так и норовили выдать мое укрытие.

— Привет, — услышала я позади себя голос.

Я вздрогнула и обернулась. За забором стоял высокий ребенок с черными глазами и угольно-темными волосами до плеч. Выцветшие синие шорты и красная в белый горошек рубаха указывали, что передо мной мальчишка, но длинные волосы не вязались с привычным образом. Какое-то чудо-юдо. На его подбородке я заметила ямочку.

Я приложила указательный палец к губам, призывая к тишине.

— Ты от кого-то прячешься? — спросил он по-русски, но что-то в его говоре отличало речь от русской. Кажется, это называлось акцентом.

— Да, от мамы, — тихо ответила я.

— Почему?

— Не хочу идти на электрофорез.

— Это кто такой?

— Это такая процедура. Лечебная. Но мне она не нравится.

— А зачем ты на нее ходишь?

— Так доктор прописал.

— Зачем он ее прописал?

— Потому что папа сказал доктору, что я много болею.

— Папа тебя не любит?

—Любит и даже очень. Но он врач и думает, что этот электрофорез меня вылечит. А он бьет меня током, и мне это не нравится.

У чудо-юдо глаза стали по пять копеек.

— Током? Это же больно! Я бы тоже сбежал.

Его ответ окончательно убедил меня, что он — мальчик.

— Не больно, но мне неприятно.

По дорожке парка снова забегали люди, кто-то заглядывал в кусты, и мне пришлось присесть возле одного из кустарников, прижавшись к его листьям, чтобы остаться незамеченной. Мое зеленое платье сослужило для меня добрую службу, слившись с листвой. Мальчика я знаками просила соблюдать тишину и не выдавать меня.

— Они ушли, — сказал он.

Я поднялась, огляделась по сторонам, и, убедившись, что никого рядом нет, подошла к забору. Мальчик был выше на целую голову и от этого казался старше на несколько лет. Под его ногтями я заметила грязь и представила себе, как возмутилась бы моя мама, если бы обнаружила такое у меня.

— Ты тоже живешь в этом санатории? — спросила я.

— Нет.

— А почему ты один?

— Я с мамой. Она там.

И мальчик показал пальцем налево от себя. С моего места ее не было видно, но я и не стремилась обнаружить ее. Вдруг она выдаст меня маме.

— Как тебя зовут? — спросила я.

— Юра́ш. А тебя?

— Лиза. А что за странное у тебя имя?

— Меня так мама называет.

— Сколько тебе лет? — спросила я.

— Не знаю.

— Почему не знаешь?!

— Я не хожу в школу.

— Такой большой и в школу не ходишь?!

— Мама сказала, в школу я пойду осенью.

— В первый класс?

— Да. Кажется, так.

— Ты дурак? Почему тебя раньше в школу не отдали?

— Я не дурак!

Мальчик нахмурился, отпустил решетку и сжал кулаки.

— А читать ты умеешь?

— Нет. Я же в школу не хожу!

— И я не хожу, но читать умею. И считать тоже. Меня мама научила. Она учительница.

— А зачем ходить в школу, если мама учительница? Она не может тебя сама учить?

— Она учительница только по двум предметам, а в школе учат намного больше.

— Читать и считать умеешь, зачем больше?

— Ты и правда дурак!

Я рассмеялась. Мальчик обозлился, вздул ноздри и топнул ногой.

— Не называй меня так!

Я услышала за спиной голоса и быстро шмыгнула в кусты, призывая мальчика замолчать.

— Вот возьму тебя и выдам! — сказал он. — И тогда узнаешь, какой я дурак.

Я цыкнула на него.

— Хорошо, — шепотом сказала я, — ты не дурак. Только помолчи, пожалуйста.

В этот момент к нему подошла какая-то бабушка. Она проходила мимо, услышала его голос и заглянула за кустарник. Ее лицо было испещрено морщинами, и именно так я представляла себе старуху, которой сто лет. Она взяла мальчика за плечо.

— Девочка, а ты почему одна?

— Я мальчик!

— Ох, а космы-то отпустил, как у девчонки. А родители твои где?

— Мама там.

Он вышел на тротуар и показал в ту же сторону, что и раньше.

— Видите там женщину? Она гадает. Это моя мама.

Старуха резко одернула свою руку от мальчика и отряхнула ее о другую руку, словно вымазалась в грязи.

— Цыган?! — ее участливый тон как ветром сдуло. — Тогда понятно.

И она пошла дальше. Голоса позади меня стихли, и я вылезла из укрытия. Подошла к забору и с любопытством уставилась на мальчика.

Мне не доводилось видеть цыган, но я помнила, как мама пренебрежительно рассказывала нам с папой о своей встрече с цыганами на рынке. Кажется, цыгане хотели кого-то ограбить, и только благодаря маминой бдительности преступление удалось остановить. Она называла их мерзавцами, мошенниками и грязными оборванцами, и я сделала для себя выводы, что цыгане — скверный народ и лучше держаться от них подальше.

Я снова пробежала взглядом по мальчику. Я не знала, как выглядят мошенники и мерзавцы, но грязным оборванцем его назвать не могла. Его одежда хоть и выглядела изрядно поношенной, но была чистой и целой. Только пуговицы одной не было. И даже грязь под его ногтями и спутанные лохматые волосы не указывали на грязнулю. Возможно, его волосы спутал ветер, а ногти замарались от игры в земле — мне же неизвестно, чем он занимался до встречи со мной.

— Ты — цыган?

— Да.

— А твоя мама — цыганка?

— Конечно.

— А мне она может погадать?

Юраш прищурился и посмотрел на меня оценивающе из-под своих пушистых черных ресниц.

— Не знаю. У тебя деньги есть?

— Нет. Но у меня есть сережки.

Я показала мальчику на свои уши. В них были вставлены золотые серьги на петельке в виде бабочки.

Он несколько секунд продолжал буравить меня пронзительным взглядом, а потом сжал губы, и, как будто смирившись с неизбежным, сказал:

— Пошли.

Я прокралась вдоль забора, не забывая следить за тем, чтобы не попасться никому на глаза. От остальной территории парка, а, главным образом, от асфальтовой дорожки, меня отделяли пышно цветущие кустарники, и я надеялась, что их листва служит надежным прикрытием. Я добралась до ворот и выбежала наружу.

Цыганка гадала молодой женщине по руке на другой стороне улицы, где за пальмами и кустами прятались невысокие дома, отличающиеся внешней отделкой и этажностью. Мимо проходили люди: одни из них шли на пляж, другие — оттуда возвращались, в их движениях не было спешности, но я замечала, как они ускоряли шаг или переходили на другую сторону, завидев цыганку. Словно она была заразная.

Мальчик взял меня за руку и повел к своей матери. Машин на дороге не оказалось, и мы беспрепятственно пересекли ее. Приблизившись к цыганке, я разглядела ее лучше. Крупная и высокая женщина с маленькими хитрыми глазками и длинным крючковатым носом. Своей одеждой и манерой поведения она не походила ни на одну из женщин, которых мне приходилось встречать ранее. На ее голове был легкий красный платок, из-под которого свисали длинные черные кудри, а тело украшали синяя юбка в пол с красными маками, пестрая кофта с длинными рукавами и пару крупных бус из желтого и синего стекла, и от этого обилия цветов у меня зарябило в глазах. Неужели именно так и выглядят мерзавцы и мошенники?

Женщина отпустила клиентку, спрятав полученные от нее деньги под лиф своей блузки, и воззрилась на нас. Ее сын заговорил с ней на непонятном мне языке, указывая на меня пальцем, и мне стало неуютно, потому что я подумала, он жалуется ей на то, что я назвала его дураком.

Но вместо того, чтобы осерчать на меня, женщина коснулась моего лица, провела пальцами по ушам и улыбнулась. От этого ее нос почти коснулся губ. Улыбка цыганки мне показалась доброй и приветливой, и, несмотря на ее диковинный наряд, я расслабилась и расположилась к ней.

— Что ты хочешь узнать у меня, деточка?

Я протянула к ней правую руку.

— Скажите, я выйду замуж за Марка?

Одной рукой женщина взяла мою кисть, а второй накрыла ее своей ладонью. У нее были короткие круглые ногти, окрашенные красным лаком. Местами он облупился и обнажал грязь под ногтями женщины. Но, как и в случае с мальчиком, это был единственный признак ее нечистоплотности: в ее одежде я не заметила неряшливости.

— Кто такой Марк? — спросила она.

В ее голосе я слышала убаюкивающие нотки, с какими мама читала мне на ночь.

— Это мой друг.

— Ты хочешь за него замуж?

— Нет… не знаю. Я просто подслушала, как мама говорила с тетей Мариной, это мама Марка, что было бы неплохо, если бы мы с ним поженились, когда вырастем.

Цыганка убрала свою ладонь и взглянула на мою руку, повертела ее так, словно она была переливным календариком, и, чуть согнув мои пальцы в пригоршню, сказала:

— Детская рука очень непредсказуема. Линии еще нечеткие. Твоя судьба только формируется на ней. Я не могу знать, что будет в твоей жизни так далеко вперед.

— Что это значит?

— Я не вижу линию брака на твоей руке. Ее еще нет. Ты слишком юна.

— Но она появится, когда я вырасту?

— Скорее всего, да.

— И у него этой линии нет? — я показала на ее сына, стоявшего справа от матери.

— У него очень слабая, но есть. Он цыган, а цыгане рано женятся. Поэтому линия брака уже обозначена на его руке.

— А если у меня никогда эта линия не появится, это значит, что я не выйду замуж?

— Если ты очень захочешь, то судьба нарисует тебе линию брака на руке. Ты хорошая девочка, у тебя добрые глаза и красивая улыбка. Ты обязательно встретишь свою любовь и выйдешь замуж. Только живи по совести, не сворачивай с честного пути, и жизнь тебя отблагодарит по заслугам.

— А что вы видите сейчас?

— Я вижу, что ты много болеешь, и родители привезли тебя лечиться.

— Да, верно. Я буду здоровой?

Женщина расправила мою руку и чуть наклонилась.

— Да, обязательно. Скоро твои болезни пройдут, и ты будешь здоровой.

Цыганка отпустила мою руку, и я потянулась к серьгам, хотела их снять и отдать женщине.

— Нет, деточка, — она аккуратно отвела мою руку от ушей. — С детей я не беру деньги и украшения. Иди с Богом, он будет тебя направлять.

— Спасибо, вы очень хорошая.

Женщина погладила меня по голове.

— И тебе спасибо на добром слове.

— Лиза! — услышала я крик мамы. — А ну убери от нее свои грязные руки!

Цыганка поспешила отвести руку от моей головы. Я испуганно повернулась к маме. Она неслась ко мне с территории санатория, в ее покрасневших от слез глазах я увидела гнев и страх одновременно. Словно надо мной нависла страшная опасность, и если она не успеет ее предотвратить, то я обязательно погибну.

— Юраш, пойдем, — сказала цыганка и потянула сына за собой.

Я бросилась к маме, чтобы остановить ее. Вслед за ней бежали две другие женщины и о чем-то причитали. Я слышала грубость в их голосе, но не вполне разбирала, что они говорили.

— Что она с тобой сделала?

Мама упала передо мной на колени прямо на асфальт и стала разглядывать со всех сторон. Первым делом проверила серьги в моих ушах.

— Она тебе не навредила?

— Нет, мама. Она очень хорошая. Она мне погадала и даже сережки не взяла.

— Вот мерзавцы! — в сердцах воскликнула мама. — Уже и до детей добрались. Куда милиция смотрит?

— А что толку от милиции? — поддакивала одна из женщин в белом халате. — Подержат в камере, да отпустят. У нас тут постоянно так.

— Зачем ты убежала, негодница? — продолжала скулить мама. — Ты знаешь, как я за тебя перепугалась? А если бы эта мошенница украла тебя? Для цыган это в порядке вещей. И как бы ты потом жила с ними без нас? А мы с папой как?

Она стала меня обнимать, но не переставала ругать и причитать, по ее щекам катились слезы.

— Мама, все хорошо. Меня никто не обидел. Но я не хочу на электрофорез.

— Так ты из-за него убежала? Ладно, я поговорю с папой. Пошли в санаторий. И больше не убегай.

Мама поднялась на ноги, и, взяв меня за руку, потянула за собой. Я обернулась и бросила последний взгляд в ту сторону, куда уходила цыганка с сыном. Я увидела их на углу улицы. Мальчик, насупившись, наблюдал за нами и даже не улыбнулся, когда это сделала я, помахав ему рукой. Меня обозлило его равнодушие, и тогда я покрутила пальцем у виска, показала ему язык и скрылась за воротами…

Глава первая

Меня разбудил запах выпечки, который проник ко мне в комнату через полуоткрытую дверь. В смешении ароматов я отчетливо ощутила ваниль и корицу. Я открыла глаза и улыбнулась. Как замечательно, когда твоя мама домохозяйка и с утра тебя ожидает свежий и аппетитный завтрак!

Я бы повалялась в кровати дольше, но мой взгляд упал на компьютерный стол с новым монитором, и поняла, что времени на безделье не осталось. Я не подготовила доклад к конференции, которая состоится уже завтра, и чтобы с ним закончить, надо ехать в библиотеку.

Я скинула с себя одеяло, потянулась и села на кровати. Две недели назад мы закончили ремонт в моей спальне, но я до сих пор не могла привыкнуть к переменам. Новая мебель, белая и компактная, молочные тисненые обои, мягкий серый ковер, легкие мерцающие шторы — все убранство моих десяти квадратных метров.

Я заправила кровать и подошла к окну. Открыла шторы. Солнечные лучи озарили часть обоев на стене. Они засверкали разными цветами, словно граненые бусины.

В зеркале на меня смотрела невысокая девушка двадцати лет с вздернутым носом и яркими голубыми глазами. Длинные золотистые волосы, ниспадающие по плечам, прикрывали ягодицы и не без оснований являлись нашей с мамой гордостью. Мы растили их больше десяти лет, и наши ожидания оправдались. Их блеск, густота и мягкость вызывали всеобщую зависть и выделяли меня в любой компании.

Я переоделась в майку и шорты, умылась и вошла на кухню.

— Доброе утро, Лиза, — сказала мама. — Не ожидала, что ты так рано встанешь.

— Доброе утро. Уже девять часов, разве это рано?

Я опустилась на диванчик кухонного уголка. Мама суетилась у плиты: вынула из духовки форму с шарлоткой, поставила на стол. Небольшой телевизор на холодильнике бормотал бразильский сериал, но мама его не смотрела.

— Куда собралась?

— В библиотеку. Нужно закончить с докладом к конференции. Она уже завтра.

Мама достала из шкафа большое круглое блюдо и стала перекладывать пирог из формы.

— Дотянула до последнего?

— Надеялась, на меня снизойдет озарение.

— Зачем ты вообще вызвалась на эту конференцию? Мне казалось на них ходят только одаренные студенты.

— Спасибо за «высокую» оценку моих умственных способностей. Но я не вызывалась. Мне предложили выступить, и я решила рискнуть.

Мама достала из шкафа баночку с сахарной пудрой и посыпала ее на пирог.

— Кашу будешь? — спросила она.

— Да, положи, пожалуйста.

— Накормлю тебя, и буду на кухне генеральную уборку делать. Давно не убиралась в шкафах, и фартук надо помыть.

Вот такая она, моя мама — ни минуты покоя. Дом — ее территория, и она не устает за ним следить. При этом не забывает и о себе: короткая стрижка, аккуратный маникюр, легкий запах духов. Ей сорок два, но многие дают не больше тридцати пяти.

Мама подала мне кашу, я нарезала к ней сыр и стала завтракать. Между тем спросила у нее, не слышала ли она прогноз погоды.

— Дождь обещали.

— Дождь? — Я посмотрела в окно.

Сквозь полупрозрачные шторки я видела голубое небо и ни единого намека на облака.

— Сказали, что будет во второй половине дня. Ты лучше возьми зонт.

Закончив с завтраком, я собралась и поехала в библиотеку.

***

Я планировала сделать ксерокопии с нескольких источников и вернуться домой, чтобы сформировать доклад на компьютере и распечатать на принтере. Задача была ясна, и сложностей не предвиделось.

Но как любит говорить мой отец: «Мы полагаем, а бог располагает». Ксерокс в читальном зале сломался, о чем извещала табличка с рукописной информацией о его технической неисправности, и, вооружившись тремя источниками литературы, я поспешила найти свободный стол, и приступить к поиску информации по теме: «Екатерина II и ее роль в истории России».

В просторном читальном зале стояли четыре ряда светлых деревянных столов. У окон — небольшие квадратные столики с тремя венскими стульями, а в центре — длинные столы на десять человек. Обычно я приходила в библиотеку одна и занимала место у окна, но в этот раз свободного не оказалось, и я пристроилась в центральном ряду, положив сумку на соседний стул.

На другом конце стола обосновалась еще одна девушка — вероятно, тоже студентка. Она мельком взглянула на меня, словно хотела удостовериться, не близко ли к ней я расположилась, и, убедившись, что я не собираюсь сидеть с ней рядом, снова погрузилась в свои тетради.

Тишину в зале нарушали шелест страниц и легкое шептание двух девиц, которые отвлекались на болтовню чаще, чем обращались к своим работам. Они сидели в двух рядах от меня, и я замечала, как посетители библиотеки косились на них, не решаясь сделать замечание.

Я постаралась отвлечься от их болтовни и принялась просматривать книги. Две из них были целиком посвящены Екатерине Великой — её биографии, политике, реформам и любовным романам, — а в третьей нашлась лишь одна глава с краткой информацией по теме. Короткие выдержки я уже выписала на черновик в прошлые посещения библиотеки, но ни собственных взглядов на изучаемую тему, ни анализа, ни выводов у меня так и не появилось. И как связать все воедино в докладе, я не понимала.

Еще одним препятствием был для меня регламент: на выступление отводилось десять минут и пять — на вопросы и ответы. За пятнадцать минут мне нужно было раскрыть тему, да так, чтобы звучало ярко и интересно и слушатели не заскучали.

Я не могла выделить главную мысль. Мне казалось важным все, а стоило опустить детали — доклад получался будто усеченным. Я писала, потом зачеркивала. И снова писала. Через час зачеркнула все и начала заново.

Училась я неплохо: зачёты и экзамены сдавала вовремя, на семинарах отвечала легко. Но письменные работы — рефераты, доклады, курсовые — требовали анализа и выводов, и именно с ними у меня и возникали трудности.

Вновь зашептавшиеся девицы оторвали меня от рукописей, и я решила поискать среди посетителей знакомые лица: возможно, кто-то поможет — или хотя бы наведет на мысль, как соединить материал из разных источников с моими мыслями и изложить все на бумаге. Я пробегала глазами по залу, но тех, кто сидел ко мне лицом, я не знала, а чтобы разглядеть остальных, нужно было пройти в конец зала и повернуться к ним. В отчаянии я уже собиралась так и поступить, прикрываясь необходимостью сдать ненужную книгу, как вдруг увидела его и замерла. Вот он — источник моих нынешних терзаний.

Шандор сидел за последним (или первым — как посмотреть) столом у окна, с солнечной стороны, и что-то строчил на бумаге. Я не заметила, как он пришел, и удивилась его присутствию: словно небесные силы откликнулись на мои мольбы и послали его в читальный зал. Что он пишет? Доклад к завтрашней конференции? Сомнительно: у такого круглого отличника доклад наверняка уже готов. Очевидно, идет с опережением и пишет какую-нибудь курсовую. Он был сосредоточен и, казалось, полностью отрешен от окружающего. Солнце, светившее ему в глаза, его, похоже, не беспокоило — более того, он его не замечал.

Я вспомнила, как он впервые привлек мое внимание. На первом курсе, когда мы с одногруппниками знакомились и сходились ближе, Шандор держался в стороне и не стремился войти в наш круг. Мы объясняли это его скромностью и необщительностью и не рвались знакомиться с ним: вокруг хватало других ребят, которые охотнее шли на контакт и больше располагали к себе.

Но для меня все изменилось на втором семинаре по истории, когда мы готовили рефераты о народах Краснодарского края: их истории, обычаях и традициях, сохранившихся до наших дней. Тогда Шандор впервые рассказал о себе, и мы узнали, что он цыган. Помню, как по аудитории прошла волна удивления. Как ни любили мы фильмы о цыганах, их музыку, как ни восхищались их танцами — этот народ все равно настораживал нас и вызывал подозрения: мы понимали, что за дружелюбным и улыбчивым обликом мог скрываться мошенник.

Он начал свой реферат со слов: «Я — цыган, и мой доклад будет о моём народе», — и перед моими глазами сразу возникли мальчик и его мать-цыганка, с которыми я встретилась много лет назад на отдыхе в сочинском санатории. Они перевернули мое представление о цыганах, сложившееся под влиянием маминых рассказов, особенно женщина, — и я расстроилась, что больше их не увидела. Но переживания длились недолго: скоро мы уехали домой, и я редко вспоминала то знакомство. Воспоминания настигали, когда я пересекалась с другими цыганами, но новые встречи отталкивали меня от этого народа, и со временем я вернулась к мысли, что эти люди не заслуживают ни снисхождения, ни уважения — они соответствуют тому мнению, которое о них сложилось.

И вот — очередная встреча с настоящим цыганом, и не где-нибудь, а в университете. В голове успела промелькнуть мысль, что он поступил благодаря связям. Но Шандор говорил так грамотно, что я поняла: он здесь не по блату. Он — исключение из правил.

От него мы узнали, что цыгане родом из Западной Индии, откуда в разные периоды истории и при разных обстоятельствах началась их миграция в Европу и Азию. Он коротко рассказал, как шло это движение по странам и как первые цыгане появились в России. Этот народ живет по всему миру, но собственного государства не имеет. Цыганский язык различается у разных этнических групп, и даже внутри одной страны существуют его разные диалекты: цыгане из разных групп могут не понимать друг друга, и потому в России они и говорят на русском, общем для них языке.

Две вещи из его рассказа я запомнила хорошо. Главный в семье — мужчина, и у цыган два имени: одно дается при крещении и значится в паспорте, второе — прозвище, которое человек получает, когда подрастает. Так, по документам Шандор был Юрием Георгиевичем Слобода, но среди своих у него было другое, цыганское имя, закрепившееся за ним уже после двенадцати лет. Шандор. На его языке это значило «гордый», и хотя вслух мы называли его Юрой, мысленно для меня он был именно Шандором.

Обнаружив его в читальном зале, я поняла: он тот, кто может мне помочь. Шандор лучше всех на курсе разбирался в истории — казалось, не было темы, которую бы он не знал. Он был готов к каждому семинару и легко отвечал на вопросы преподавателей. Почти четыре года я поражалась тому, как он читает свои доклады: страстно, вдохновленно, словно от его выступления зависела чья-то жизнь. На аудиторию он смотрел редко, глядя куда-то поверх нас, — будто говорил для невидимого слушателя. Я заслушивалась его бархатным голосом и расстраивалась, когда Шандор выступал первым: после него остальные докладчики казались скучными.

С парнями нашей группы он общался редко, ограничиваясь короткими диалогами по учебе, а с нами, девчонками, — никогда. Казалось, он даже не знал наших имен. За годы учебы я поняла, что Шандора не завлечешь короткой юбкой или глубоким декольте. Он человек другого склада, и впечатление на него можно произвести только умом и активной позицией в учебе. Именно этим я решила выделиться и сразить Шандора — выступить с докладом и блеснуть ответами на самые неожиданные вопросы. Я и раньше делала доклады на семинарах и участвовала в коллоквиумах, и Шандор не раз слышал мою речь, но конференция — событие другого масштаба. Не каждому студенту удавалось на нее попасть. И если мне выпал этот счастливый билет, как я могла от него отказаться? Вот только выяснилось, что умом я не блистала, а без него справиться с задачей было непросто.

Наш первый контакт с Шандором, состоявшийся три недели назад, дружеским не назовешь. Я читала на семинаре по истории доклад о Мао Цзэдуне и его политике середины двадцатого века, написанный всего по одному источнику. Я справилась с выступлением и без заминки ответила на вопросы нашего преподавателя Дмитрия Сергеевича Короля. Собиралась вернуться на свое место, когда Его Величество, как мы называли его за глаза, обратился к остальным студентам, предлагая задать вопросы по моей теме. Редко кто откликался на такие призывы, а если и случалось, то это был заранее подобранный вопрос с готовым ответом. Помню, как я улыбнулась своим мыслям, понимая, что валить меня никто не станет; одну ногу уже занесла вперед, чтобы пройти к своему столу, как вдруг с задней парты услышала: «У меня есть вопрос» — и это вызвало легкое недоумение в рядах одногруппников.

Я резко перевела взгляд на Шандора. Улыбка на моем лице погасла, уступив место волнению. Прежде он такого не делал, хотя я не сомневалась, что ему было, о чем спросить. Он знал по каждой теме больше, чем нам давали на лекциях, и завалить любого из нас ему не составило бы труда. Но он молчал, и мы привыкли, что вопросы звучали только от преподавателей. И вдруг он решил заговорить. И не с кем-нибудь, а со мной. Словно почувствовал, что мой пламенный доклад прежде всего был рассчитан на его уши. Он достиг цели, но такой реакции я не ожидала.