Когда с устрицами и икрой покончено, Устинов откашливается и просит внимания. Мы все замолкаем, Полина, кажется, даже не дышит.
Он невысокий, с невыразительным лицом, короткими русыми волосами, в очках с толстыми стёклами. Но я знаю: за линзами прячется внимательный взгляд художника. В этой голове больше таланта, чем во всех нас, вместе взятых. Каждый раз, когда он говорит о кино, в комнате будто загорается невидимый огонь.
– Я хочу сказать тост, – мы поднимаем бокалы. – Для начала, я рад, что вы согласились принять участие. Никто и никогда такого не делал: сотни актёров массовки, совмещённые съёмки… Это будущее кино! И я хочу сделать ещё один шаг вперёд, поэтому некоторые сцены будут сняты со звуком.
Глава 2
Лео любезно встречает меня после ужина. Камера снимает, как он распахивает дверцу автомобиля, подаёт руку. Но как только мы остаёмся вдвоём, атмосфера моментально меняется.
– Какого чёрта?! С чего вдруг – со звуком?!
«Какохо чёхта? С чехо вдхух со звуком?!» – слышит он.
– Я пытался его переубедить. Ты же знаешь Устинова, – Лео делает вид, что следит за дорогой, лишь бы не смотреть на меня. – Все эти мечты о будущем кинематографа, новаторство – он это любит.
– Это всё из-за той девочки, Полины! У неё такой голос, она точно его околдовала!
О этот голос… Почему нельзя украсть его, как в страшной сказке? Представляя, как я вырываю голос прямо у неё из груди, продолжаю:
– Интересно, кто её агент? Кто подсунул её Устинову?!
Лео всё ещё не отводит глаз от дороги. Не закуривает, не предлагает слова утешения или свою фляжку с коньяком. Будто скрывает, что…
– Это ты, – на моём лице ярость, достойная самого большого экрана. – Ты с ней работаешь!
Он косится на меня и вздыхает:
– Только не злись.
– Как ты мог? Ты же знаешь, что я думаю о звуковом кино!
– Но ты в мире не одна, – он вдавливает педаль газа в пол. – В Америке каждый второй фильм снимают со звуком. Уже строят отдельные театры – только для них.
– Но ты представляешь меня!
– Я – агент. Я представляю разных артистов, это моя работа, – он всё же достаёт сигарету, открывает окно, холодный воздух врывается в машину. – И если кино нужны актёры с божественным голосом, я их найду.
Машина останавливается, но Лео не торопится выйти и открыть мне дверь. Камера снимает, как мы смотрим друг на друга. Это была бы такая пронизывающая сцена: мои губы плотно сжаты, зато глаза широко распахнуты, будто я пытаюсь заглянуть в его душу и найти там совесть.
Будущее, оно такое пугающее.
– Прости, что не предупредил тебя, – наконец говорит он. – Я подумал, пусть лучше Устинов сам скажет.
– Тот ещё сюрприз, – размыкаю губы я.
– Да, – он снова вытаскивает из кармана серебряный портсигар. – Это будет всего пара сцен. Устинову хочется попробовать что-то новое. Зато представь, какой будет успех.
– Хорошо вышло бы и без звука.
– А со звуком ещё лучше.
Зажав в зубах сигарету, он открывает портфель и достаёт стеклянный пузырёк. Внутри множество маленьких белых таблеток.
– Вот, это мне доктор выдал пару месяцев назад, когда бессонница началась. Я уже в порядке, возьми себе. Выспись как следует сегодня, и утром поймёшь, что всё хорошо, – Лео протягивает таблетки. – Больше одной не принимай, они очень сильные!
Фыркнув, прячу снотворное в карман плаща. А потом, не дожидаясь, пока Лео меня выпустит, ухожу сама, хлопнув дверью авто.
Дома я смываю макияж, расчёсываю волосы. В разбитом зеркале снова видится Дана. Она никогда ничего не говорит, только смотрит со своей мягкой, очаровательной улыбкой. Такая могла бы свести с ума многих режиссёров и зрителей, но я не позволила.
Моя рука с пистолетом, она даже не дрогнула.
Первый день съёмок у Устинова – на следующей неделе. Мы заканчиваем работу над историей с убийством мужа, снимаем последние сцены в павильоне. Я получаю остаток гонорара; картину отдают на монтаж, и мы с Антоном бросаемся в новую.
Устинов арендует целый павильон для своего фильма; никто нам не мешает. В первый день он лично приветствует всю съёмочную группу. Пусть сам Устинов не вышел ростом, голос, полный уверенности, разносится по площадке:
– Начнём со сцены, где Парис отдаёт яблоко Афродите, а она обещает, что Елена станет его женой. Антон, Полина, гримёры ждут.
Полине отдали роль богини любви и красоты, и я уверена: она будет прекрасно смотреться в тунике, с фальшивыми золотыми украшениями. Я играю Елену. Это не роль богини, зато почти всё экранное время достанется мне.
Полина, встав на цыпочки, шепчет прямо на ухо:
– Я так волнуюсь!
О этот голос! Камера могла бы снять, как я хватаю её за волосы и вырываю волшебный голос прямо из горла. Нет, я пообещала себе, что никогда больше так не поступлю. Тот раз с Даной был единственным и последним. Устраиваюсь на стуле в тихом углу, перечитываю сценарий, когда на площадке появляется Лидия. На ней множество украшений, пальто небрежно наброшено на плечи. Она проходит по площадке, наступая на провода, а когда кто-то недовольно вскрикивает – закатывает глаза.
Конечно, в театре ведь нет проводов.
Лидия… кого я обманываю? Её настоящее имя – Лариса; Лидия – это псевдоним для афиш. Когда-то мы играли в одном театре. Она получала главные роли, а я те, в которых почти не было слов.
Это Лидия заявляла, что я хотела пойти в балет, но не взяли, мол, ноги кривые. Что, между прочим, очень даже неправда! Скоро я надену греческую тунику, и вся площадка увидит, насколько у меня красивые ноги. Газета Иварса много бы заплатила за их фотографию.
Когда я ушла в кино, Лидия распускала сплетни, что я нашла себе богатого покровителя. Иварс в своё время написал много мерзких статеек, прислушиваясь к ней. На самом деле она завидует. Это моё имя на каждой афише, мои фильмы смотрят по всему миру – смотрят и пересматривают! А она так и играет в том же театре на маленькой сцене.
Лидия снимает шляпу и бормочет:
– Ну и вонь тут.
Согласна, ароматы не очень, но я давно знаю Лидию, и она слишком любит драматизировать. Помощник режиссёра кричит, наступает моя очередь гримироваться, и мы расходимся, даже не поздоровавшись.
– Следующей снимаем первую встречу Елены и Париса! – оглашает Устинов.
Задействованы все актёры: Полина, в образе богини, тайно наблюдающей за нами, Лидия, играющая Пенелопу, мою сестру. И, конечно, Антон. Он становился моим мужем, женихом или любовником в стольких картинах; мы уже почти семья.
Хватает одного взгляда, чтобы понять, кто моя истинная соперница. Лидия зажимается при виде камеры. И пусть роль Полины не такая большая, она знает, как показать себя. Поправляет прядь волос, посылает в объектив улыбку, достойную богини красоты.
Я не собираюсь злиться на эту девочку. Не буду!
Я найду другой способ.