Бильярдист

Глава 2. Аз есмь в чину учимых…

На следующий день Соболев позавтракал в гостиничном кафе — и вновь потянуло его в бильярдный клуб, будто там, среди щелчков шаров и терпкого запаха лака, он, наконец, сможет нащупать ту самую связку между расчётом и чутьём — и разгадать себя. Утро выдалось солнечным, даже дерзко жарким: солнце не просто светило — оно хозяйничало, заливая улицы слепящим золотом. Улица гудела от голосов и смеха, кто‑то тащил надувной матрас, кто‑то звал ребёнка, и все шли к морю, будто город на день сбросил с себя деловитость и стал просто местом для счастья. Ну да, чего удивляться: основная публика здесь — приезжие. Они и ехали сюда за этим — чтобы беззаботно поваляться на горячем песке, окунуться в прохладную солёную воду и стряхнуть с плеч груз надоевших дел и забот. А потом снова валяться, прерываясь лишь на стаканчик коктейля да на что-нибудь вкусное, типично южное — такое, что само по себе пахнет отпуском. Соболев тихо вздохнул, почти незаметно, словно стыдясь этой простой человеческой мечты. Ведь и он приехал в Сочи за тем же самым. Но, как водится, человек предполагает, а Бог располагает…

Когда Александр вошёл в бильярдную, прохлада зала встретила его, как старая знакомая, — сдержанно, без лишних слов. Часы на стене, напротив входа, показывали без пяти десять. За одним из столов четверо парней играли пара на пару: удары сыпались один за другим, звонкие, азартные, будто каждый шар нёс в себе кусочек спора. Неподалёку от барной стойки, за уютным столиком, сидел Анатолич в компании высокого худощавого мужчины лет сорока. Едва заметив Соболева, Алексей приветливо кивнул и сделал приглашающий жест — так, словно и ждал его именно в эту минуту. Соболев подошёл, поздоровался с мужчинами за руку.

— Максим, — представился худощавый.

— Александр, — чуть наклонив голову, отозвался будущий ученик, и в этом жесте сквозила не столько формальность, сколько уважение к моменту.

Спросив взглядом разрешения у Анатолича, он уселся на свободный стул. На столике стояли две маленькие чашки кофе, источавшие тонкий аромат, и тарелочка с печеньем — будто специально для такого разговора.

— Будешь что-нибудь? — спросил Алексей. — Заказать кофе?

— Нет, спасибо, только что позавтракал, — отказался Соболев.

Он исподволь разглядывал Максима, пытаясь уловить ту самую неуловимую черту, которая отличает Мастера от просто хорошего игрока, — что-то особенное, едва заметное, как отблеск мастерства в глазах. И не находил. Человек как человек. Ну, разве что взгляд у него был очень уж спокойный и внимательный — такой, что, казалось, ничего не ускользало. Да и движения — совершенно не суетливые, выверенные, словно каждое лишнее движение он считал расточительством. Впрочем, он почти и не двигался: сидел ровно, спокойно, казалось, время вокруг него текло чуть медленнее.

— Вот о нём я тебе и говорил, — счёл нужным сообщить Максиму Анатолич. — Пунктуальный молодой человек, однако, — и, улыбнувшись, показал взглядом на часы.

Максим едва заметно кивнул, будто подтверждая: да, пунктуальность — это уже полдела.

— Алексей Анатольевич сказал, что ты неплохо играешь. В его устах это очень высокая оценка.

Соболев пожал плечами — не от скромности, а скорее от привычки не раздувать свои заслуги:

— А мне вчера сказал, что играю слабовато.

— Ну, всё в мире относительно, — улыбнулся Максим. — Ты слабоват для Анатолича, я — для чемпиона мира…

Алексей неопределённо хмыкнул — то ли соглашаясь, то ли оставляя право на собственный взгляд.

— И совершенству нет предела, — продолжал Максим, в его голосе не было ни пафоса, ни назидания — только спокойная уверенность человека, который знает, о чём говорит. — А ты, Анатолич сказал, хотел бы поднять свой уровень. Так?

— Так, — кивнул Соболев.

— Алексей Анатольевич говорил тебе, что тренирую я не всех, тем более в индивидуальном порядке?

— Да, — подтвердил Александр.

— Ну, хорошо. Установи пирамиду вон там, — он указал подбородком на один из столов, — разбей произвольно и забей все шары за максимально короткое время. Каждый раз атакуй лузу, не отыгрывайся. Мы допьём кофе с Анатоличем и подойдём посмотреть.

— Ясно, — Соболев поднялся из‑за стола и направился к маркеру.

Сегодня им оказался другой молодой человек — с бейджиком «Никита» на кармане рубашки, столь же белоснежной, как у вчерашнего Димы. И в этой схожести ощущалась своя маленькая закономерность: будто клуб хранил свой стиль, свои негласные правила, и даже люди в нём становились частью этого устоявшегося порядка. Пока Никита расчехлял стол, ходил за шарами и устанавливал пирамиду, Соболев неторопливо выбрал кий — вполне приличный, как ему показалось, с чуть шероховатой рукоятью, словно созданной под его ладонь. Он бросил быстрый взгляд в сторону Анатолича и Максима — тот самый короткий, почти незаметный жест, когда человек хочет убедиться, что за ним наблюдают, но не желает выглядеть тщеславным, — и принялся за дело. Александр решил забивать шары по принципу «Американской пирамиды»: не одним битком, а всеми подряд. Пятнадцать шаров — пятнадцать минут. Ритм вышел ровный, без суеты, и это грело самолюбие. Наконец молодой человек удовлетворённо выпрямился и обернулся к подошедшему Максиму. Лицо нового тренера не отразило ровным счётом никаких эмоций — ни одобрения, ни упрёка, будто оно было высечено из камня, не подвластного человеческим страстям.

— Теперь забей все шары одним битком, — бесстрастным голосом произнёс Максим. — Если не будет верного шара для удара — отыграйся.

Александр кивнул и принялся разбирать пирамиду с предельной внимательностью, словно от каждого удара зависела не просто партия, а нечто куда большее. Он старался свести ошибки к минимуму, выверяя каждый наклон корпуса, каждый взмах руки. Последний шар упал в лузу на тридцатой минуте. В принципе, он был доволен собой — не блестяще, но достойно. Вопросительно взглянул на нового тренера, и в этом взгляде мелькнуло то самое нетерпение, которое бывает у ученика, ждущего слова мастера.

— Ну, что тебе сказать… — Максим задумчиво потёр переносицу, и в этом жесте вдруг проступила человеческая усталость, словно ему не раз приходилось произносить похожие слова разным людям. — Над твоей стойкой ещё работать и работать. Постановка удара не всегда корректная — и движение ударной руки, и используемая сила. А в момент отыгрыша тактических ошибок столько, что опытный игрок вроде Анатолича тебя обыграет даже с закрытыми глазами. Разве что совсем уж случайно повезёт.

Он сделал короткую паузу, будто давая этим словам осесть в воздухе, и затем добавил:

— Тем не менее, готов с тобой работать. Мои условия — пять тысяч рублей за занятие. Продолжительность — три-четыре часа, тренировки каждый день. За стол платить не надо, это моя забота. Если согласен, начинаем завтра в десять утра. Сегодня у меня другие планы, уж извини.

Максим выжидательно смотрел на Соболева, и в его взгляде не было ни снисхождения, ни особого интереса — только спокойная прямота человека, привыкшего называть вещи своими именами.

— Согласен, — коротко ответил Александр, и в этом единственном слове прозвучала не столько поспешность, сколько готовность принять вызов.

— Тогда до завтра, — Максим протянул руку ему и Алексею, а затем развернулся и направился к выходу, двигаясь с той самой неспешной уверенностью, которая отличает людей, знающих себе цену.

Соболев протянул руку Анатоличу, и тот задержал её в своей — крепко, по‑мужски, словно передавая негласное напутствие.

— Приходи сюда сегодня вечерком, — Алексей чуть прищурился и хитро усмехнулся, и в этой усмешке мелькнуло что-то от старого бильярдного братства, где всё решается не словами, а делом. — Глядишь, подберём тебе клиента с лишними бабками.

— Приду, — пообещал Александр, и в голосе его не ощущалось ни восторга, ни сомнения — только твёрдое слово, которое он привык держать.

После кондиционированной прохлады бильярдной воздух на улице обрушился на него, как горячая волна, — густой, плотный, пахнущий морем, жареным мясом и нагретым асфальтом. «Градусов тридцать пять, не меньше», — подумал Соболев. Он взглянул на часы: время близилось к полудню. «А теперь — на море, и только на море!» — эта мысль вспыхнула в голове яркой, почти детской радостью, мгновенно смывая с души тяжесть оценки и сомнений. И он решительно нырнул в толпу, густым потоком движущуюся в сторону пляжей, — словно бросался в воду с высокого берега, доверяя течению и надеясь, что оно вынесет его туда, где станет легче дышать. Ближайшим оказался муниципальный пляж «Альбатрос». Песок здесь был не из тех, что рисуют на открытках: чёрный, вулканический, вперемешку с мелкой галькой, казалось, природа не потрудилась его отшлифовать. Пластмассовые лежаки — только платные, тут уж без иллюзий. Зато народу не слишком много, море — чистое, прозрачное, а вдоль берега тянулись длинные бетонные волнорезы: с них так и тянуло понырять, проверить, насколько холодна вода внизу.

Где-то Соболев слышал, что этот пляж любят и местные, и туристы. Правда, первые не очень жалуют вторых — да и что тут странного? Это как привычная, почти бытовая диалектика курортного города: все друг другу нужны и все друг другу немножко мешают. Сейчас, впрочем, искать что-то лучше не было ни сил, ни желания — да и зачем, если здесь уже всё, что нужно. Александр взял в аренду лежак, бросил на него брюки и рубашку и неторопливо потопал к вожделенному морю. У самого берега вода оказалась слишком тёплой — она не принесла заметного облегчения, лишь ласково обняла ноги, словно не хотела отпускать в глубину. Зато дно порадовало: ни крупных камней, ни острых ракушек, ни коварных ям — ровное, предсказуемое, словно специально для того, чтобы можно было нырнуть без опаски. Саша нырнул, сделал несколько сильных гребков — и вот она, долгожданная свежесть, обволакивающая, словно старое доброе объятие. Он плавал, нырял, качался на волнах, чувствуя, как зной постепенно смывается с кожи, а вместе с ним — и напряжение дня. Плавал до тех пор, пока не почувствовал, что прилично устал. Тогда он вышел на берег, упал лицом вниз на лежак и подложил одежду под голову — получилась этакая временная подушка, грубоватая, но своя, родная.

Лёгкий ветерок приятно обдувал влажное тело, солнце уже не казалось обжигающим — теперь оно лишь нежно согревало, будто извиняясь за утреннюю ярость. И Соболев провалился в мягкую полудрему, в ту самую зыбкую границу между явью и сном, куда тихонько пробирались воспоминания, не спрашивая разрешения. Почему-то особенно ясно он помнил свой детский сад. Наверное, потому, что тогда были живы родители — и весь мир казался надёжным, устроенным, правильным. В детской группе он был признанным лидером. Авторитет его держался не только на рассказах о фильмах, которые они с отцом смотрели вместе, но и на настоящих трофеях: летом он приносил футбольный мяч, зимой — пару клюшек и шайбу. И учил остальных детей правилам игры, которые, надо признать, периодически менялись — в зависимости от того, что было выгоднее «учителю» в данный момент. Эта маленькая хитрость казалась ему тогда верхом стратегии.

Вспомнилось, как, вернувшись на такси с очередного фильма, они с отцом рвали кислые ягоды рябины, росшей у дома, и кидали их в своё окно на втором этаже. Это был условный знак для мамы: мол, пора накрывать стол. Причём отец умышленно не докидывал красные шарики, нарочно промахивался и говорил сыну: «Теперь вся надежда на твою меткость!». И тот старался, как мог, вкладывая в каждый бросок всю свою детскую серьёзность. «Как же мне не хватает моих родителей, — с тихой тоской подумал Александр. — Их заботы, участия… Безобидных розыгрышей, в которых ощущалось столько любви…». Иногда мама брала Сашку с собой на работу — в канцелярию городского суда. Чтобы попасть туда, нужно пройти через большой зал заседаний, который в начале рабочего дня обычно пустовал. С маминого разрешения мальчик взбирался на адвокатскую тумбу и воображал, будто защищает невиновного. Прокурором-обвинителем быть отчего-то никогда не хотелось. Наверное, дело было в родителях, которые с самого раннего возраста старались прививать ему справедливость, милосердие и честность. А отцовский наказ: «Что бы ты ни делал, Саша, жить надо по-честному!» — стал девизом на всю жизнь, той самой внутренней опорой, к которой он возвращался в самые трудные минуты.

А потом вспомнился случай, не так давно рассказанный двоюродной сестрой Любой, которая теперь жила в областном центре. История, открывшая отца, Михаила Васильевича, с новой стороны. Семья у него была большая — пять братьев и две сестры. Когда все выросли, разлетелись, как и положено, из родительского гнезда. Не то чтобы очень далеко — практически все остались в Ивановской области, в разных «городах и весях», но всё же разъехались. Обзавелись семьями, делами, заботами. Прекрасное отношение друг к другу сохранили, но собирались все вместе крайне редко: быт, работа, рутина затягивали и всё больше отдаляли их друг от друга. И вот однажды, примерно в 1982 году, к Любе приехал один из братьев Михаила Васильевича — выразить соболезнования по поводу смерти её отца, а значит, и своего брата. Сказал, что печальное известие ему сообщил Михаил. Люба сделала большие глаза: её отец, Сергей Васильевич, оказался жив и здоров и как раз находился в соседней комнате. Минуту спустя такие же ошеломлённые глаза были и у самого Сергея Васильевича, когда он узнал о своей безвременной кончине. Вскоре явился другой брат с тем же соболезнованием, потом третий… Подтянулись и сёстры. Последним пришёл Михаил.

Разумеется, всем хотелось его по-братски поколотить за этот дурацкий розыгрыш. Но Сашкин отец, тогда ещё будущий, нимало не смущаясь, простодушно пожал плечами и спокойно произнёс: «А как ещё вас всех собрать-то вместе? Живём совсем рядом и не видимся годами…». Бить его передумали. Вместо гнева пришла неловкая, горьковатая грусть от этой неприглядной правды. А потом, естественно, на столе появилась бутылочка, закуска, и родственники понемногу повеселели. Даже посмеялись над «страшной» шуткой Михаила. Кто-то припомнил, что ещё в детстве он иногда позволял себе такие недобрые розыгрыши — но теперь в них виделась не жестокость, а отчаянная попытка удержать ускользающую близость. К примеру, как‑то раз к его маме зашла знакомая почтальонка. Женщины устроились за столом — пили чай, неторопливо разговаривали, будто весь мир мог подождать. А Миша тем временем, не теряя времени, проскользнул в коридор и тихонько положил два кирпича в сумку почтальонки. Вернулся и уселся рядом за стол — с самой невинной рожей, какую только можно изобразить, будто и не знал, что творится за спиной. Немолодая женщина таскалась с тяжеленной сумкой чуть не до вечера, пока, наконец, не догадалась открыть её и проверить. Лицо у неё тогда вытянулось от изумления — а потом, наверное, пришла обида. Скорей всего, впоследствии Михаилу и правда, стало стыдно за ту шутку — стыдно по-настоящему, без отговорок. Но способности находить остроумные решения в самых запутанных ситуациях он не утратил до конца дней: эта искра изобретательности так и жила в нём, то вспыхивая в безобидном розыгрыше, то выручая в серьёзном деле.

Вспомнился и первый в жизни бильярдный стол — тот самый, что врезался в память навсегда. Он был самодельным — из листов ДСП, обтянутых синей, уже потрёпанной от времени и прикосновений тканью. По размеру почти не уступал заводскому восьмифутовому. Смастерил его дядя Вова Крылов, житель соседнего дома, и установил для игры неподалёку от своего подъезда — словно бросал городу тихий вызов: «А ну-ка, кто тут настоящий мастер?». Где он раздобыл костяные шары, так и осталось загадкой — купить их в магазине в те времена попросту нереально. Но он где‑то их нашёл, добыл, как добывают редкую вещь, ради которой стоит постараться. Кии, конечно, тоже самодельные — скорее всего, из ели, простые, без изысков, но в руках умельцев они превращались в грозное оружие. Взрослые мужики гоняли шары на этом столе целыми днями, азартно, увлечённо, видимо, на деньги — и в их спорах и смехе чувствовалась особая мужская стихия, где победа ценилась не только рублём, но и уважением товарищей. Сашка мог наблюдать за игрой часами, стоя чуть в стороне, стараясь не мешать, но так, чтобы видеть каждый удар, каждый наклон, каждое движение. Очень хотелось сыграть самому, но он был маловат — и по росту, и по возрасту; кий казался непомерно тяжёлым, а стол — огромным, почти как сцена, на которую пока рано выходить. Будущий бильярдист торопил время, мечтал быстрее вырасти и однажды показать всем классную игру — такую, чтобы даже взрослые игроки уважительно кивнули: «Да, парень не зря смотрел».

Пока предавался воспоминаниям, Соболев ощутимо перегрелся на солнышке — будто воспоминания, такие тёплые и живые, сами по себе прибавляли градусов. Он быстро поднялся и направился к бетонному волнорезу, чтобы поскорее ощутить прохладные объятия огромного моря. Как же здорово сейчас никуда не торопиться и ни о чём не думать — просто отдаться ритму волн, позволить им смыть с себя и усталость, и лишние мысли. Наплававшись до приятной тяжести в мышцах, Соболев понял, что основательно проголодался. Вышел на берег, подхватил с лежака вещи и отправился в пляжную забегаловку. Еда там оказалась так себе — без изысков, без претензий на высокую кухню, но «червячка заморил», и на том спасибо. А потом снова — волны, солнце, ветерок, ленивое покачивание на воде, когда кажется, что весь мир устроен просто и правильно. Короче, программу‑минимум новоявленный отдыхающий на сегодня выполнил. В 19:50 он вновь появился в бильярдном клубе «Абриколь». Алексей Анатольевич оказался на своём «рабочем месте»: в руках — большая пивная кружка, на лице — доброжелательная улыбка, словно он и не сомневался, что Соболев вернётся. Они пожали друг другу руки.

— Сыграем пару‑тройку партий, по десять баксов? — предложил Анатолич. — Чего‑то играть не с кем совершенно. А тебя хоть подучу, на ошибки укажу.

— Ну, давай, чего ж, — согласился Соболев с лёгкой усмешкой. — Аз есмь в чину учимых…

— Вот и лады, — бодро отозвался Анатолич и одним глотком допил оставшееся пиво.

В этот раз шансов Соболеву он не оставил абсолютно — играл легко, непринуждённо, будто шутя, и при этом не упускал ни одной возможности показать, где ошибка, где поспешность, где не хватило выдержки. И всё это — обычной «палкой», простым кием, без всякого пафоса. В какой‑то момент он даже пошутил:

— Тренеру твоему с утра проиграл пятьдесят баксов, отбивать надо.

И в этой шутке прозвучало, что‑то очень правильное: не злорадство, а мужская солидарность, где проигрыш — не повод для обиды, а повод собраться и сыграть лучше. Александру же оказалось не до смеха. Счёт во всех партиях был разгромным, а замечаний по игре набралось столько, что от стыда у Соболева горели щёки. Он чувствовал себя совершеннейшим новичком — да что там, просто неловким мальчишкой, который впервые взял в руки кий. «Профессионал хренов», — самокритично стучало в висках, и эта мысль колола острее любого едкого замечания. Хотелось буквально провалиться сквозь землю. Или попросить Анатолича дать хоть несколько уроков. Поскольку первое было физически невозможно, Соболев решился на второе.

— Ну, тренер у тебя уже есть, — почесав переносицу, заметил мастер. — И очень хороший тренер, которому ты платишь деньги.

При этом он как‑то неопределённо ухмыльнулся — словно знал что‑то, чего не знал Александр, — и добавил:

— Ну да ладно…

В течение следующего часа они отрабатывали один‑единственный удар — плавный кистевой, при котором предплечье практически не подключалось. В исполнении каталы чужие шары залетали в лузу словно заворожённые, подчиняясь малейшему движению кисти, и падали под любым углом, словно сами искали дорогу к цели. И вдруг, в какой‑то момент Александр почувствовал: у него тоже начинает получаться. Не идеально, не уверенно, но — получается. Он взглянул на Алексея — тот довольно улыбался, и в этой улыбке не было ни насмешки, ни превосходства, только тихое одобрение мастера.

— Для первого раза — очень даже ничего, — он легонько хлопнул Соболева по плечу, и от этого простого, почти отеческого жеста стыд понемногу начал отступать. — Ну что, сыграем ещё партию?

— Извините, а может, сыграете с нами? — раздался голос неподалёку.

Александр обернулся: двое молодых людей, лет по тридцать, стояли чуть в стороне. Оба выглядели достаточно уверенными в себе — с той особой, чуть расслабленной уверенностью людей, привыкших, что мир им по плечу. «Ну да, тут все в себе уверены донельзя, — мысленно хмыкнул Александр, — начиная с меня… до недавнего времени».