Бильярдист

Катала же мгновенно «сделал стойку» — вся его поза вдруг стала собранной, взгляд острым, будто из добродушного наставника он в одну секунду превратился в хищника, почуявшего интересную игру.

— Во что хотите сыграть и на каких условиях? — произнёс он словно бы нехотя, чуть лениво, но в этом ленивом тоне звенела сталь. Для человека с обычной «палкой» в руках, а не с дорогущим кием, такой вопрос выглядел не совсем естественно. Однако вошедших игроков этот факт нисколько не смутил.

— В «Московскую», — ответил тот же парень, будто заранее знал, что возражений не будет. — Сто пятьдесят долларов за партию. Проигравший игрок платит за стол.

— А я бы с вами сыграл, но по пятьдесят долларов, — второй обратился уже к Соболеву, глядя прямо, без лишней суеты, словно оценивал не столько соперника, сколько собственную удачу.

«Ну, на ловца и зверь, — вновь мысленно усмехнулся Александр. — Что ж, без лоха и жизнь плоха…», — но в этой привычной ироничной фразе теперь звучало не столько раздражение, сколько странное, почти азартное любопытство: а что, если сегодня он окажется не тем, кем его считают?

Впрочем, Алексей парней лохами, похоже, не считал. Это стало ясно сразу: он махнул рукой маркеру и спокойно взял свой фирменный инструмент — будто не просто кий брал, а надевал рабочую броню. У новых соперников, Владимира и Артёма из Пензы, оказались с собой тубусы с киями — солидные, явно недешёвые. Александр поначалу не обратил на них внимания, но теперь эта деталь легла в картину иначе: ребята приехали не просто так, не на «поиграть между делом». «Ещё неизвестно, кто тут лох», — мелькнула у него самокритичная, но уже не горькая, а азартная мысль. Пока маркер готовил столы, мужчины коротко представились друг другу. Соболеву в соперники достался Артём, которому выпало разбивать пирамиду первым. И он аккуратненько её разбил — ничего не забил, но и ничего не подставил: ни одного шара не оставил на удобной позиции, ни единой лазейки не дал. «Очень похоже, игра будет тягучей и долгой», — решил Александр. Ему и раньше доводилось встречать игроков, у которых «коронным ударом» считался именно красивый отыгрыш. Со стороны такая игра выглядела совершенно незрелищной, даже скучноватой: ни громких ударов, ни эффектных падений шаров в лузы. На деле же она была сродни шахматам: соперники тщательно продумывали каждый ход, просчитывали комбинации, добивались оптимальной позиции и лишь, потом делали решающий выпад.

Соболев тоже не стал рисковать и бить по шару, шансы на попадание в который казались невелики. Спокойно отыгрался, оставив битку нейтральную позицию. Соперник последовал его примеру. За соседним столом катала уже выиграл первую партию, а здесь по-прежнему не забито ни одного шара. Серия отыгрышей с обеих сторон начала казаться бесконечной — словно два мастера фехтования, которые не спешат наносить удар, а выискивают малейшую брешь в защите. После очередного «скучного приёма», исполненного Артёмом, один из шаров чуть отошёл от борта и встал под рискованный «чужой» — под такой угол, что бить по нему почти безрассудно. Александр задумался на минуту, взвешивая риск и выгоду. И вдруг, неожиданно даже для самого себя, выполнил сильный кистевой удар — тот самый, что сегодня старательно отрабатывал с Анатоличем. Движение вышло чистым, выверенным, будто рука сама вспомнила нужную траекторию. Белый шар послушно свалился в угловую лузу, а заодно несколько других шаров «встали под удар» — словно сами просились в лузы. Теперь промахнуться нельзя: только забивать.

В эту секунду ему вдруг вспомнилась та давняя игра в «триста», когда удалось забить два подряд эффектных гола. В тот раз он просто поверил, что сможет это сделать: чётко представил себе удар, траекторию полёта мяча, конечный результат — создал в голове мыслеформу, и она вещественно воплотилась. Сейчас требовалось то же самое: соответствующий настрой и вера в свои силы. Главное — не дать разгуляться нервам, сработать спокойно и профессионально, без суеты и спешки. Соболев сделал два глубоких вдоха, сбрасывая лишнее напряжение. Ещё раз оценил позицию. Перед ним лежали два наилучших варианта: «свояк в левый угол», но после него предстояло бить из «дома» — а это усложняло задачу. Либо «чужак в правый угол» — более рискованный, но и более выгодный ход. Похоже, нужный настрой всё-таки удалось поймать. Выбрав второй вариант, Александр спокойно забил шар на клапштосе: после соударения биток встал чётко на место, где только что был белый шар, — идеальная позиция для следующего удара. Теперь можно спокойно бить и «свояка в левый угол». Эту партию он выиграл со счётом 8:3 — не блестяще, но уверенно, с тем самым ощущением, когда победа приходит не от везения, а от правильного расчёта и точного исполнения.

Настала очередь Александра разбивать пирамиду. Он почему-то был уверен, что соперник не станет рисковать, предпочтя привычно и безопасно отыгрываться. Поэтому применил традиционный сильный щелчок. Ни один из шаров в лузу не упал. Ну, хотя бы биток встал так, что, кроме «свояка в угол» на сильном ударе, бить вроде как нечего. Артём, как ему казалось, рисковать не любил. Но соперник рискнул — и почти не задумываясь. И забил. Затем, уже «из дома», положил ещё три «свояка» по углам, причём два из них — на сильных, рискованных ударах. 4:0. Александр почти смирился с поражением. Мысленно махнул рукой и перешёл на открытую игру — без сложных отыгрышей, без попыток спрятать биток: просто бил по доступным шарам, стараясь выжимать максимум из каждой позиции. Удивительно, но Артём эту игру принял. Видимо, посчитав, что у него приличный запас, он перестал «прятать» биток и тоже пошёл ва-банк. Следующие несколько минут шары сыпались в лузы, причём в основном в пользу Александра. При счёте 7:7 Артём «ушёл в глубокий отыгрыш». Соболев поступил аналогично.

Ещё минут двадцать продолжалась эта игра нервов: каждый удар являлся не просто попыткой забить шар, а попыткой лишить соперника малейшей возможности отыграться. Наконец Александр допустил ошибку: шары встали под слегка «кривого чужого» в среднюю лузу. «Вот и всё», — обречённо подумал он. Соперник явно думал так же. Не спеша обошёл стол, аккуратно примерился и тихонечко двинул кием в биток. Удар вышел чуть неточным и слишком слабым: белый шар коснулся бортов и… встал прямо в лузе. Соболев даже глаза протёр и посмотрел снова, не веря в происходящее. Да уж, такое везение случается нечасто. При ударе в лузу упали оба шара, и белый, и черный. Итоговый результат — 3:0 в пользу Соболева. У Анатолича — 4:1. И в этой сухой цифре было куда больше смысла, чем могло показаться на первый взгляд: не просто победа, а подтверждение того, что труд и внимание к деталям рано или поздно дают свой результат. Вечер получился весьма удачным. Гости из Пензы расплатились, попрощались и покинули заведение, оставив после себя лёгкий шлейф табачного дыма и едва уловимый запах одеколона. И практически тотчас, едва разминувшись с ними в дверях, на смену явился другой персонаж — крупный, основательно поддатый мужчина лет под пятьдесят.

Он заметно покачивался, слегка расставив мощные руки — несомненно, для равновесия, — и целеустремлённо, будто шёл на штурм, направился к Алексею с Александром.

— Приветствую! — провозгласил он зычно, и голос его, хоть и слегка заплетался, всё равно звучал властно, с привычкой быть услышанным. — Удачно, что ты здесь! Давай сыграем партийку, на пятьдесят штук «деревянными». — Он смотрел на Анатолича слегка затуманенным взглядом, в котором, однако, тлела упрямая искра азарта. — Ты на прошлой неделе у меня «сотку» выиграл, хочу отыграть.

Манера говорить у него слуху неприятная: в голосе сквозили нагловатые нотки, а толстые губы то и дело складывались в надменную усмешку, словно он заранее считал себя хозяином положения. «Да, есть, однако, люди, для которых сто тысяч рублей проиграть — как одну копейку, — подумалось Александру. — Отыграть он, вишь ты, хочет… Ну‑ну. Интересно, как поступит Анатолич?».

— Обязательно сыграем, но не сегодня, — максимально миролюбиво, без тени раздражения произнёс катала. — Вы сильно пьяны, да и я подустал слегка. Впрочем, можете предложить игру молодому человеку, — он кивком указал на Соболева.

Александр чуть ссутулился, будто хотел стать меньше, незаметнее, и тихо, без пафоса, произнёс:

—Извините, но мне уже пора.

Он прекрасно понимал: выиграть у человека, который едва держится на ногах, труда не составит. Только выглядеть это будет весьма некрасиво — прежде всего, в глазах Анатолича, да и в собственных тоже. Принцип «деньги не пахнут» Александру был абсолютно чужд. Алексей едва заметно кивнул — и в этом коротком движении Соболев уловил тихое одобрение. Значит, всё сделал правильно.

Не спеша Александр двигался по ночному Сочи в сторону отеля. Город жил своей вечерней жизнью: где‑то громко смеялись, где‑то тихо переговаривались, пахло жареными орехами и морем. Но Александр почти не замечал этой суеты — он как‑то непроизвольно вновь предался воспоминаниям, и перед глазами вдруг встала родная коммуналка в посёлке Пушкинский, почти на окраине города, где он жил с родителями до середины первого класса. Пришёл на память и тот «страшный» вызов к соседям — единственным обладателям чудо‑аппарата. Бабушка позвонила и попросила пригласить к телефону Галину Геннадьевну Соболеву. Мама подошла, поговорила немного, а потом позвала к трубке Сашку. Маленький Соболев тогда не заметил, как вдруг изменилось мамино лицо: оно словно потускнело, словно из него разом ушла вся привычная сила и уверенность.

— Саша, внучок, — услышал он странно прерывающийся, дрожащий голос бабушки. — Твой дедушка умер…

Сашка молчал. Он помнил холод телефонной трубки, который вдруг стал каким‑то особенно злым, и мамино лицо, будто разом потерявшее все краски. Он не знал, как реагировать, что говорить. Это была первая смерть в его короткой жизни, и она казалась такой огромной, чтобы уместиться в детском сознании. Мама плакала, и этот тихий, сдавленный плач врезался в память навсегда.

А осенью того же, 1992‑го, года бабушка переехала в их коммунальную квартиру, а семья Соболевых — в бабушкину. Конечно, пожилой одинокой женщине ни к чему было две комнаты, да и Сашке гораздо ближе отсюда было ходить в учебное заведение. Школа № 1, где он учился, и по сей день оставалась самой крупной в родном волжском городе. Современное многоэтажное здание светилось белизной, будто бросало вызов времени. Рядом раскинулась большая спортивная площадка, а внутри ждали прекрасно оборудованные спортивный и актовый залы. Учителя подобрались замечательные: в большинстве своём талантливые и любящие свою работу педагоги. Правда, этот факт Александр понял значительно позже, когда научился видеть не только правила и отметки, но и людей, которые вкладывали в учеников частицу себя. Достаточно легко ему давались точные предметы — математика, физика, химия. Возможно, потому, что отец с пяти лет приучал его к шахматам — игре, которая не столько учит ходам, сколько выстраивает сам способ мышления. На семилетие отец подарил ему шахматную доску с памятной надписью на внутренней стороне: «Саше — чтобы всегда видел на три хода вперёд». В свободные вечера они с отцом не один час просиживали за этой доской, и в тишине комнаты слышалось только, как сухо щёлкают фигуры, занимая новые клетки. Соболев‑старший играл неплохо, но иногда всё же уступал своему «потомку» — и в этих редких победах сына не было ни обиды, ни раздражения, только спокойная гордость.

Однажды, имея на доске полное преимущество, Александр поторопился и загнал короля противника в пат. Ощущение казалось до обидного горьким: победа висела на волоске, а он сам лишил себя её собственной поспешностью. Но урок остался: поспешишь — людей насмешишь. И этот урок пригодился куда сильнее, чем можно было ожидать. Самое интересное, что именно та недоведённая до логического конца партия много позже, в седьмом классе, помогла ему на олимпиаде по математике. Из их класса на состязание отобрали Сашку, его друга Андрея и ещё трёх девочек. Всего проверяли свои силы тридцать человек, причём половина из них — ученики класса с физико-математическим уклоном. Программа у той группы заметно отличалась от обычной — была жёстче, глубже, требовательнее. Задание оказалось настолько сложным, что с ним справились лишь десять человек. А последнюю задачу не решил вообще никто. То есть никто, кроме Соболева. Пока он ломал над ней голову, перед глазами вдруг всплыла та самая шахматная партия — почему именно она, отчего именно в эту минуту, он не мог объяснить даже себе. Пат… опять этот пат. Только теперь не на доске, а в формулах: он загнал себя в тупик, где каждое действие ведёт к противоречию. И значит, надо не искать новый ход, а признать, что первый являлся неверным. Но вместе с воспоминанием пришла и уверенность — странная, почти упрямая: он сможет решить эту задачу, главное — не торопиться. Не суетиться, не гнаться за скоростью, а шаг за шагом выстраивать логику, как выстраивают атаку на короля.

И решение пришло. Времени оставалось совсем мало, но Александр писал формулы одновременно с письменным разъяснением хода своих мыслей — чётко, последовательно, словно диктовал невидимому оппоненту правила игры, которые только что сам и открыл. На следующий день он узнал, что стал победителем олимпиады — единственным, кто полностью справился с заданием. Самым приятным оказалось не столько само звание победителя, сколько нескрываемое удивление Светланы Анатольевны Жаровой, прекрасного преподавателя математики. Перед Сашкиным классом она торжественно объявила результат, и в её голосе прозвучало не просто признание, а искреннее восхищение. Кстати, она же являлась классным руководителем того самого специализированного физико‑математического класса — и именно туда предложила перейти Саше Соболеву для дальнейшего обучения, пообещав договориться с директором школы. Разумеется, Сашка обрадовался безмерно: ведь это не просто перевод, а своего рода признание — словно ему доверили играть на более высоком уровне. Однако приятные сюрпризы в этот день ещё не закончились — будто судьба решила, что одного триумфа маловато для мальчишки, и подкинула ещё один повод для душевных метаний.

Когда Сашка вышел из здания школы, невольно огляделся — словно в полушутливом ожидании увидеть толпу репортёров с микрофонами и подпрыгивающих от восторга одноклассниц, готовых взять автограф у местного гения. И пусть он и был тем самым победителем олимпиады, сейчас ему куда важнее казалось не всеобщее признание, а то, как по‑новому ощущает он этот привычный школьный двор: будто весь мир стал чуть прозрачнее и щедрее на чудеса. В воздухе кружился пушистый снег, выписывая лёгкий хоровод и заботливо заметая расчищенные дорожки. Минус десять, тишина — необычная, почти торжественная для обеденного времени. В школе гудел людской улей, а здесь, у выхода, не было ни души — словно город на минуту замер, чтобы дать герою перевести дух. Сашка осторожно спустился по скользким ступеням, вдыхая колючий морозный воздух, и вдруг заметил справа, прямо в сугробе, краешек чего‑то красно‑фиолетового. Наклонился, вытащил — и сердце на секунду замерло: пятитысячная купюра. Для школьника — целое состояние, почти сказочный клад.

Первым порывом было вернуться в школу и торжественно вручить находку кому‑нибудь из учителей — пусть все увидят: он не только самый умный в классе, но и самый честный. В голове даже мелькнула картинная сцена: директор кивает с одобрением, учителя переглядываются, а одноклассники смотрят на него с уважением. Но тут же в сознании, будто назло благородным порывам, вспыхнула другая картина — пять батончиков «Сникерса» или столько же «Марса», а ещё останется на жвачку. Перед глазами невольно промелькнула навязчивая телевизионная реклама «Баунти» и «Твикса» — сладкий соблазн, против которого трудно устоять. После недолгой внутренней борьбы (которая, впрочем, длилась не дольше пары вздохов) Сашка достал из рюкзака учебник по математике — тот самый, который зубрил несколько дней подряд, готовясь к олимпиаде, — и аккуратно вложил чуть влажную купюру между страницами. Пусть подсохнет, словно редкий лист гербария, бережно сохранённый для истории. А потом… потом будет видно.

На следующий день после уроков он зашёл в ближайший к дому магазин и без остатка потратил все деньги на диковинные «забугорные радости», о которых раньше только мечтал. Естественно, не забыл угостить родителей и бабушку. Правда, пришлось честно признаться, откуда у подростка взялась такая внушительная сумма. К его удивлению, никто не стал читать нотаций, не хмурил брови и не произносил нравоучительных фраз. Наоборот, все просто сказали: «Спасибо» — и с искренним удовольствием отведали заморские лакомства. В тот момент Сашка впервые в жизни испытал странное, доселе неведомое чувство: отдавать оказалось не менее приятно, чем получать. И совесть, которая ещё вчера тихонько шептала о долге и порядочности, теперь будто слегка улыбнулась и примирительно махнула рукой: с ней, оказывается, можно договориться — если делать это по‑человечески, без пафоса, просто от чистого сердца. Он был просто счастлив — по‑настоящему, безоглядно, как бывает только в детстве, когда мир ещё полон загадок, и каждый день преподносит свои маленькие открытия.

И вновь за воспоминаниями незаметно пролетела дорога. Мысли несли его сквозь годы, а ноги тем временем сами привели к входу в отель. Только тут Александр спохватился: он забыл поужинать, если не считать за ужин кофе с бутербродом в бильярдной. Рядом виднелись вывески, каких‑то ресторанов, но время уже подбиралось к полуночи, и работали ли они в этот час — неизвестно. Соболев тихо вздохнул и решил отправиться спать с пустым желудком, утешая себя мыслью, что завтра, перед тренировкой, он непременно плотно перекусит. Выйдя из отеля следующим утром, Соболев прямиком направился в кондитерскую «Ваниль» — словно хотел подсластить грядущий день, не давая тяжести вчерашних сомнений и волнений осесть в груди. Черносмородиновый эклер и творожная запеканка оказались просто превосходными: каждый кусочек таял во рту, возвращая ощущение простой, земной радости. Да и кофе был вполне даже ничего — крепкий, но не горький, с лёгкой карамельной ноткой. Порадовав свой организм этой маленькой слабостью, Александр вышел на улицу, чувствуя, как внутри понемногу разжимается тугой узел напряжения.

Бильярдная была совсем рядом. Времени оставалось ещё с полчаса, и он некоторое время посидел на лавочке, подставив лицо тёплым солнечным лучам. Вокруг звенел многоголосый щебет беззаботных пернатых — они будто нарочно старались убедить его, что жизнь прекрасна и удивительна. И скоро, непременно станет ещё удивительней, когда Соболев преобразится в настоящего мастера бильярда и сможет зарабатывать этим хорошие деньги — как Анатолич. В этой мечте не было тщеславия, лишь трезвое желание овладеть делом до конца, превратить увлечение в мастерство, а мастерство — в надёжное ремесло. Без пяти десять ученик уже здоровался с тренером возле бильярдного стола. Посетителей оказалось немного: играли только на двух дальних столах, и эти редкие удары шаров звучали в просторном зале особенно отчётливо, почти торжественно. Не обнаружив Рудина, Александр невольно огляделся, словно искал в знакомом интерьере хоть какую‑то опору. Максим уловил этот невысказанный вопрос — лёгкое движение головы, короткий взгляд в сторону привычного места.

— Твой друг будет вечером, — сообщил он спокойно. — По утрам редко приходит, только если заранее договорится с кем‑то на игру.

— Да мы и не друзья, вроде, — сказал Соболев, чуть нахмурившись, словно сам удивился, зачем вообще искал Рудина. — Вчера только здесь и познакомились.

— Вот как? — произнёс Максим с непонятной интонацией — не то удивлённой, не то задумчиво‑оценивающей. Однако ничего больше не добавил, и эта недоговорённость повисла в воздухе, как пауза между двумя ударами.

Наставником он оказался действительно отличным. Ещё вчера, наблюдая, как Александр разбирает две пирамиды, Максим сразу понял, что именно необходимо менять: и в стойке будущего ученика, и в самом ударе, и даже в том, как он видит игру в целом. Объяснял просто, без пафоса, стараясь не задевать самолюбия, но и не сглаживая острые углы. Показывал, как надо, и тут же предлагал повторить — так, чтобы тело само запомнило правильное движение. Кий в пальцах казался теперь не просто палкой, а продолжением руки — тяжёлым, послушным, требовательным. Каждый удар отдавался в плече, и с каждым разом это чувство становилось привычнее. Какие‑то моменты требовали многократного повторения, и тогда Максим давал нечто вроде домашнего задания: отработать кистевой удар, потренировать выход из «дома», научиться чувствовать вес кия и силу касания. Без малого четыре часа пролетели для Соболева незаметно — он даже не успевал замечать, как меняется его собственное ощущение стола, шаров, пространства вокруг. Он искренне удивился, когда тренер сообщил, что на сегодня хватит. Потом взглянул на часы — и поразился тому, что увидел на циферблате: время словно растворилось в череде ударов, объяснений и попыток сделать лучше.

Однако он не забыл перевести на карту Максима оговорённую сумму — аккуратно, без лишней суеты, как человек, уважающий чужой труд и своё слово. Молодые люди расстались до следующего утра, и в этом прощании не было ни натянутости, ни излишней торжественности — только спокойная договорённость двух людей, у которых есть общее дело и общая цель. Четыре часа работы будто стянули с него лишнюю тяжесть. Плечи стали легче, в голове прояснилось, и теперь мысль о пляже звучала не как побег, а как награда. Пожалуй, сегодня можно позволить себе побыть не будущим великим мастером бильярда, а просто беззаботным отдыхающим. Александр повернул в сторону набережной — и шаг его стал заметно легче.