Суккуб

4.

Это случилось на выпускном вечере одиннадцатых классов.

Нарыв зрел три последних года. Тогда, взрослея, мы перестали видеть друг в друге одноклассников. Девчонки стали чиксами и телками. Мальчишки – кадрами и перцами. Позже появились линии уважения. Тех, кого уважали, звали по имени. Эти линии расползались по классам, словно лазерная сигнализация. И не дай бог кто-то прервет луч.

Меня звали Лидой. Только так. Меня все любили. Меня все хотели. Все пытались сидеть ко мне ближе.

Мое поведение не было спланировано. Мне не нужна была их любовь или дружба. Мне нужно было только их желание. Постоянное, неиссякаемое, мучительное. И если краем глаза на перемене я видела, что парень отворачивается с таким видом, будто собрался в туалет подрочить, день прошел с толком.

День за днем я провоцировала взгляды, мысли и страсти.

Я даже не смотрела на них. А они не прогуливали, потому что в школе – Лида.

Но это лишь вершина. Основное не было доступно их взгляду.

Лида всегда великолепно выглядит. Ей четырнадцать – пятнадцать – шестнадцать, но она кажется взрослее. У Лиды есть на это средства.

Ночью я прихожу в универмаг. Работает всего две кассы. Одна из кассирш – моя сегодняшняя жертва. Все необходимое я покупаю на десять рублей. Когда нет наличности, мне дают сдачу.

Я даже вслух не говорю.

Если моих знаний недостаточно для высшего бала – я его все равно получу. Мои ближайшие планы – золотая медаль и красный диплом. Я уже знаю, что закончу журфак. Мне нужна максимальная аудитория.

В тот вечер, скрываясь от обожателей, в подпитии и укурке наседающих в столовке и актовом зале, я стою над раковиной в туалете. В самом дальнем – на третьем этаже. Смотрю на отражение и думаю: было бы все так просто, не одари меня природа такой внешностью? Мне шестнадцать, и я думаю именно об этом. Возможно, я родилась такой, чтобы накапливать силы для больших дел? Их список из восемнадцати пунктов покоится в памяти. Я тяну черный локон к подбородку и отпускаю. Он пружинит до виска и успокаивается на щеке. Я улыбаюсь. Я могу получить все, что пожелаю.

В этом крыле темно. Свет есть только в туалетах. Все выпускники в актовом зале, где вручали медали. Сейчас там дискотека. В столовке – еда и легкий алкоголь. Между мной и ними шесть лестничных пролетов, холл на первом и длинная стеклянная галерея. И все же здесь накурено. Кто мог забраться так далеко, чтобы покурить в туалете? Но сейчас я здесь одна. Думаю о том, что пора сматывать. Я слишком долго их мучила. Напившись, они перестанут себя контролировать. Придется утихомиривать. А я не люблю влиять на тех, кто делится со мной энергией чистой похоти. Это все равно что бить по рукам тех, кто тянет подношение.

Судя по витавшему в воздухе напряжению, мне могло грозить групповое изнасилование. Я засмеялась, представив, как они могли бы удовлетворить друг друга. Достаточно лишь пожелать, представить, сформулировать и заставить. Одним коротким, неуловимым в сонмах проносящихся мыслей влиянием.

Когда я вышла в коридор, кто-то позвал:

– Лида…

Я обернулась в темноту. Это был Данила. Один из отчаянно влюбленных. Безопасный, как сквозняк в эпицентре торнадо.

Он подпирал стену напротив лестницы. Когда я вышла, пружинисто оттолкнулся и направился ко мне. Забавно, сейчас снова будут признания. В каком возрасте мы начинаем отличать любовь от страсти? Любовь от обладания?

Вместо ожидаемых слов он взял мое лицо в ладони и, не останавливаясь, сделал оставшиеся до стены шаги. Мне пришлось шевелить ногами, чтобы не свалиться. Затылок ударился о стену. Сразу за ним с глухим гулом – спина.

Водка, табак, что-то соленое. Я испугалась, упираясь в его грудь ладонями, пытаясь отвернуть лицо. Почему мне казалось, что даже физически я сильнее их всех?

– Отпусти, – прохрипела я, протискивая руку к его шее. Сжала пальцы, отодвигая от себя.

– Я люблю тебя, – выдохнул Данила сдавленно. Сжал запястье, отцепляя пальцы от своей шеи. – Я не могу жить без тебя. Ты должна быть моей.

Паника – это то, что заставляет забыть обо всем. Даже о том, что одной мыслью можешь заставить его остановиться. В панике ты сильнее. Паника рушит все рамки. Паника заставляет подгибаться колени и судорожно собирать ошметки мыслей во что-то спасительное.

– Данила, нет! – крикнула я. Показалось, что крикнула. На самом деле – прошептала.

– Ты не представляешь…

Я пыталась сесть на пол, выскользнуть. А в мыслях звенело лишь недоумение: почему он сильнее? Почему? Мы практически одного роста. Одного телосложения. Почему? Я уже видела синяки, которые завтра проявятся там, где он прикасался, куда впивался ртом. И жуткий, безотчетный страх охватывал все сильнее.

Он говорил: я люблю тебя.

Я слышала: ты довела меня.

Он говорил: я не хочу жить без тебя.

Я плакала.

– Не живи! Только отстань!

У меня получилось опуститься на корточки. Я спряталась в ладонях, как ребенок, играющий в прятки. Если не видишь ты, то не видят и тебя.

Он сделал шаг назад. Я думала: опомнился.

Он стоял надо мной и молчал. Я думала: успокоился.

Когда он упал, я поняла, что убила. Поняла мгновенно. Сразу.

Паника заставляет ненавидеть тех, кому ты совсем не хочешь зла. Паника всех делает врагами. Паника убивает.

Слезы мгновенно высохли. Ладони задрожали крупной дрожью. Я даже не стала проверять. Я знала: он мертв. Сглотнув, я попыталась убрать с глаз волосы. Рука азбукой Морзе отбивала по лицу сигнал о помощи. Пальцы не слушались. Осмотревшись, заскользила по стене вверх. Переступила через его ногу. Удержала равновесие, остановившись. Подошла к перилам на лестнице.

Ширк, ширк, ширк. Кто-то стремительно поднимался. Только скрип и шорох. Только гудение перил. Полное безмолвие. Ширк, ширк, ширк. В горле сразу стало сухо. Пытаясь сглотнуть, я закрыла глаза. Соображай! Сняла туфлю, затем вторую, попятилась назад.

Я добежала до лестницы в другом конце коридора. Из мальчишеского туалета тонкой полоской лился свет. Мой силуэт был виден. Я слышала. Слышала…

Сбивая пальцы ног, побежала по лестнице. Упала между пролетами, роняя туфли. Колени плавились от боли. Палец застрял в железных полосках, скрепляющих прутья перил. Я скользила капроном чулок по глади каждого пролета. Скользила, пересчитывая ступнями швы между плитками. Скользила влажными ладонями по перилам. В голове стучало: убила. Убила. Убила! Я скользила и не могла ускользнуть от того, что невозможно исправить.

Меня догнали на первом этаже. С обеих сторон: и сверху, и из холла. Такие знакомые лица. Без улыбок. С тяжелым дыханием.

– Она убила Даню, – сказал Тим. Я поискала его глазами.

– Забудьте.

Они подходили, а страха уже не было. Адреналин стучал в ушах, дыхание сбито. Самое страшное, что могло случиться, произошло. Я убила человека. Все остальное – ерунда. Когда кольцо сомкнулось, я прикрыла веки. Не произнося ни звука, я приказала: «Спать двое суток».

Беззвучно. Спокойно. Слушая пульс в висках и шелест десятка сбитых дыханий.

«««

Лето я провела в деревне за сотню километров от Самары. Никакая жара не могла заставить меня раздеться. Никакой повод – накраситься. Мне нужно было помнить. Мне нужен был маяк, неумолимо светящий в глаза. Постоянное напоминание о том, что нельзя.

Я не придумала ничего проще и надежнее, чем перманентная, неопасная, контролируемая боль. Напоминание о том, что нельзя. Никогда. Ни при каких условиях. Даже когда тяжело. Даже когда очень хочется. Даже когда это мелочь. Даже когда никому не будет плохо. Нельзя!

О чем я думала в то лето? Вычеркнула ли хоть один пункт из плана?

Это были самые долгие и тяжелые месяцы в моей жизни. Я пыталась смирить в себе необходимость быть желанной для максимального количества окружающих.

После внимания последних школьных лет казалось, что я разваливаюсь. Это все равно что переехать из родного дома в общагу. Перейти от полноценного меню на овсянку. Сковать себя наручниками, залезть в клетку и выкинуть ключи. Сдерживать себя было сродни сдерживанию мочи после двух бутылок пива при цистите. Это было невыносимо, больно, опасно. Это сводило с ума. Это практически убивало.

Я превратилась в севшую аккумуляторную батарейку.

Батарейку, в поле зрения которой ошивались десятки зарядных устройств.

Мне нужно было поглощать, накапливать, тратить. Я ржавела и рассыпалась. Я больше себя не любила. И я больше не была чертовски соблазнительна. Это было слишком опасно. Для всех.

О чем я думала в то лето? Вычеркнула ли хоть один пункт из плана?

Я думала о том, что перманентное состояние гастрита – лучший выбор.

Я не вычеркнула из плана ни единого пункта. Я забыла о нем целиком.

В первые месяцы учебы в институте я мысленно жмурилась, чувствуя их внимание. Это как плетка для мазохиста. Это как первый шаг за ворота тюрьмы. Ты можешь получить желаемое и ты, вроде, свободен. Но на самом деле все совсем не так.

Я не могла спрятаться от них. Это было выше моих сил. Моя натура работала на подсознательном уровне. Я могла лишь одергивать себя. Через несколько месяцев я пресекла все внимание. Тогда же довела себя до желанного гастрита.

Все было просто.

Если об этом не думать.

5.

Лешка ждал меня в коридоре напротив аудитории. Он сидел на подоконнике и делал вид, что читает лекцию. Я вышла второй. Я всегда сдавала зачеты в числе первых. Всегда на отлично. Не потому, что влияла на преподавателей. Я зубрила.

– Привет, – он поднялся, опуская тетрадь. Я замерла у двери, сжимая и разжимая правый кулак. Когда Лешка покрыл разделявшие нас три метра и наклонился, отвернула лицо. – Лида, что случилось?

– Забудь о том, что было вчера.

Я сделала шаг в сторону и пошла прочь. Когда-то давно я повторяла себе как заклинание: без жалости, без сожаления. Они – твоя солярка.

Теперь же в груди вибрировал кактус.

– Лида, подожди! – опомнившись, он побежал за мной. Я свернула за угол, повторяя почти вслух: солярка, солярка, солярка. Мне теперь не нужно.

– Не нужно! – обернулась я, выставляя ладони вперед.

Он замер. Я не смотрела на его лицо, только на руки: на удивленные ладони, изумленные пальцы, на тонущие в непонимании ногти. Солярка. Последний, кого я не смогла от себя отшить.

Развернувшись, я быстро ушла.

«««

– Что ты сделала с Лешкой? – спросила Анька, войдя в комнату.

Я подняла взгляд от лекции и пожала плечом.

– Он сам не свой. Вы переспали? Что случилось?

– Мы не спали.

Анька подошла к тумбочкам. Скинув сумку, потянулась к коробке геркулеса на подоконнике.

– Твой фуршет на одну персону заканчивается.

– Знаю.

– Так что ты сделала?

Я смотрела на нарисованные яблоки на коробке.

– Вчера на дискотеке мы танцевали.

– Вы целовались, – догадалась Анька.

– Да.

– Ну и сука же ты…

Я подняла взгляд. Кивнула: знаю.

– Он же все эти четыре года только о тебе и думает. У него же никого нет. Ты представляешь, каково это?

Я усмехнулась. Она усмехнулась в ответ. Потом села, ставя коробку на тумбочку и тихо смеясь.

– Это твой выбор. Но с ним-то зачем так?

– Я случайно. Я не хотела.

Я хотела. И тогда это не было случайным. Теперь же…

Анька сидела на кровати. Она уже не смеялась.

– Лид, ему плохо.

– И что я должна сделать? – я поднялась, надела туфли и подхватила кофту. – Пойти переспать с ним?

Аня отвернулась к окну. Там лето врывалось в Москву. Сегодня днем там бугай чуть не убил Урода. Вполне вероятно, что в этом была и моя вина. Сегодня днем я сорвалась. Впервые за четыре года я повлияла на кого-то. Сегодня днем я поставила под удар все, над чем работала последние годы. И сегодня мне было абсолютно не до Лешки.

Тихо затворив дверь, я вышла. Обернувшись, уткнулась носом в Макса. Прижав меня к двери, он обнял мое лицо ладонью. Смотрел, грустно улыбаясь своими необыкновенными губами, и молчал. Я положила ладонь ему на грудь и попыталась оттолкнуть. Погано.

По обе стороны коридора кто-то наблюдал. Подняв взгляд на Макса, я попросила одними губами: отпусти. Мгновенно его лицо стало злым. Губы вытянулись в презрительную линию. Брови нахмурились. Я знала, о чем он думает. Но он промолчал. Больно сжав подбородок на прощанье, выпустил. Направляясь к лестнице, я слышала, как он заходит в нашу комнату. Без жалости, без сожаления. Солярка.

«««

На лужайке остались капли крови. Трава казалась изнасилованной: вытоптанная, порванная, выдранная пучками, испачканная кровью.

Теребя ремешок сумки, я медленно побрела в магазин.

Взяв пачку геркулеса, направилась к кассе. Открыла кошелек и уставилась на сторублевку. Я же покупала альмагель! У меня должны были остаться копейки.

Вынув бумажку, я задумалась. Может, Лешка заплатил? Обязательно нужно спросить! Это не должно быть неконтролируемым! Ни в коем случае!

Зажав геркулес подмышкой, я пошла к Лешке. Он был у себя в комнате один. Сказал: «Да» на стук. Я не ожидала увидеть его таким. Не ожидала, что подруга-водка окажется более верной, чем друг.

– Лида?

Казалось, он должен быть зол, но поднявшись, он просто свалился на колени, прижав меня к двери.

– Лидонька…

Как я не вовремя.

Задрав мне футболку, он целовал живот. Я отцепляла его пальцы, отталкивала ладонью его лоб.

– Леш, вчера в аптеке ты заплатил?

– Что?

– В аптеке. Ты заплатил?

– Что?

Я нащупала пальцами ручку двери. Он расстегнул верхнюю пуговку джинсов и потянул в стороны. Я хватала его руки, стягивающие штаны. Опустилась на пол.

– Леша, перестань. Ты пьян. В аптеке. Вчера. Ты платил за лекарства?

– Лида…

– Черт.

Руки были под футболкой. Губы всосались в шею. Колени оказались подо мной. Он думал, что я пришла именно за этим. Скосив взгляд на пачку геркулеса, я сглотнула и откинула голову на дверь.

Я подумала: Леша, отодвинься.

Я смотрела на него: успокойся.

Я поднялась на ноги, застегивая джинсы и поправляя лифчик: поспи два часа.

Подняв геркулес, я пошла прочь.

Все не так.

«««

Два дня я старательно избегала Лешку. Два дня пыталась вспомнить, кто заплатил за лекарство. Два дня, как на иголках, пыталась вспомнить случаи, когда могла срываться за эти четыре года.

Энергия в природе не возникает из ничего и не исчезает; она только может переходить из одной формы в другую – это все, что мне оказалось нужным в двенадцать лет для понимания природы взаимодействия. Самый простой способ позаимствовать ее для своих целей – возбудить физическое желание. И это не плохо. Это как донорство или месячные. Так я считала в двенадцать. Сейчас я об этом не думаю.

Я обегала взглядом занятые компы и безразличные затылки. Постукивала мыском по полу.

– Ты когда освободишь? – наклонилась к Галке.

– …После меня Миха занял, – ответила она, захлебнувшись.

– После кого никто не занял? – повысила я голос.

Ко мне обернулась пара безразличных лиц. Никто не ответил.

Будет слишком нагло, если я навещу побитого Урода? Справлюсь о здоровье…

Еще раз обежав взглядом затылки, я вышла.

Я помнила станцию метро, знала этаж, нажала звонок под номером 221.

– Кто? – безразлично скрипнул Урод за дверью.

– Лида.

Взглянув на его физиономию, я поморщилась. Лиловые отпечатки расплывались на лице в желтовато-зеленом ободке. Правая рука висела на перевязи. Кисть распухла и стала землисто-коричневой.

После заминки он отошел от двери, впуская. Я не могла сказать, что пришла навестить. И не только потому, что это было ложью. Просто не могла. Я искренне относила его к подвиду людей, с кем здороваться и кого благодарить излишне. Да, это было отголоском школьного высокомерия. Осознавая, мирилась.

– Сломана? – спросила, снимая туфли.

– Нет, трещина. Ерунда, – он пошел на кухню, откуда слышался треск и доносился запах жареного мяса. Я направилась за ним. Встала в проеме двери, облокотилась на косяк.

Однорукий кулинар в процессе стряпни. Из-за рыжих волос лиловые синяки казались неестественными, наложенными гримером. Только красные ранки на брови и губе выглядели натурально.

– Почему он напал на тебя?

Накрыв сковороду крышкой, парень обернулся. Помолчал, глядя прямо и спокойно.

– Потому что я – ваш Урод?

Я вздрогнула и отвела взгляд. Захотелось выйти. Совсем уйти.

– Пойдем, – кивнул он, проходя мимо. Вжавшись в стену, я щелкнула затылком выключатель туалета. Обернувшись, щелкнула еще раз и пошла за ним.

Позакрывав окошки на экране, он кивнул и ушел. Я почувствовала себя такой дрянью, какой еще не чувствовала. Достав флешку, вернулась к компьютеру.

Что такое

хорошо

и что такое

плохо? – спрашивало с экрана.

Открыла Word, закрылась от вопроса и приступила к работе.

Вздрогнув от звука его голоса, я обернулась.

– Что?

– Есть будешь? – повторил он.

– Да, – кивнула я прежде, чем подумала «нет».

– Помоги, – попросил он и скрылся.

Я сохранила файл и прошла на кухню.

– Подержи дуршлаг.

Засунув ладонь в кусок асфальта с сочной зеленой травкой в трещине, Урод взял кастрюльку и откинул вермишель. Я засмеялась, глядя на застрявшую ладонь. Подняв взгляд, он тоже легко улыбнулся.

– Сядь, калека, – скомандовала я. – Здесь?

Положив ладонь на шкаф, я дождалась кивка. Достав вилки, Урод сел. Только наложив нам обед и сев за стол, я впервые попыталась вспомнить, как его зовут. Попыталась и не смогла.

Мы обедали на асфальтовой обочине. Точнее, на обочине стояла сахарница и заварной чайник. В углу под ним валялся нарисованный окурок. Мы же ели на проезжей части. На сгибе справа шла разделительная полоса.

Очень странное ощущение появлялось при мысли, что ты поглощаешь еду на асфальте рядом с чьим-то окурком. Я и так чувствовала себя последней дрянью. Сейчас самооценка скатывалась под плинтус. Как же его зовут?

– Я могу еще посидеть? – спросила я, моя посуду.

– Сколько хочешь.

Домыв и выключив воду, я услышала шум телевизора. Поглубже вдохнула и пошла за комп.

6.

Мы стояли в коридоре и потрясывались перед сдачей «истории отечественных СМИ». Я посматривала на Моню.

Моня – это наше все. Она база данных обо всех и обо всем. У нее темно-русые волосы и круглое лицо. Если Моня не смеется, значит, дает отдых мышцам щек. Моня – положительно заряженная частица нашего курса. Она бывает излишне резка, прямолинейна и насмешлива. Но ее все любят.

Она всегда всё и обо всех знает. Не у Аньки же спрашивать имя Урода? Потом отбрыкиваться устанешь. Моня, устав от моих взглядов, вскинула брови и уперла руку в бок. Сдавшись, я перешла к ней.

– Оба-на, – протянула я вместо вопроса.

Наше рыжее недоразумение, сияя лиловыми отметинами и рукой на перевязи, приближалось к аудитории. Как всегда – напрямик, будто все люди – вода.

– Не слабо отделали, – прокомментировала Моня.

– У него есть какое-нибудь имя, кроме Урода?

Моня захохотала, оборачиваясь. Я улыбнулась, обегая взглядом сокурсников.

– Марк, ты не можешь без нас и двух дней прожить? – спросила Моня. Точно. Марк. Да-да… помню, было что-то такое.

– Только без тебя не могу, Моня, – сказал он своим ржавым голосом.

Если бы это сказал любой другой парень, мы бы засмеялись. Но так как это сказал Урод, все молчали.

Так как свободное место было только между дверью и Моней, там Урод и прикрепился к стене.

– Так что ты хотела? – Моня сменила плечо.

– Кто-то сбил меня с мысли… – я скорчила рожицу и отошла к Аньке.

– Красавчег… – усмехнулась Анька.

Я заползла на подоконник. Открылась дверь аудитории, и я сползла обратно на линолеум. Анька ловила мой взгляд, рассчитывая на моральную поддержку. Подмигнув ей, я улыбнулась.

«««

Я сдала первой. Поднявшись со стула, сжала сумку, надеясь заглушить звук мобилы. Обернулась к Майе Валерьевне, прошептала одними губами:

– Простите.

Выскочила в коридор.

– Да, Антон!

– Лид, у меня два текста на перевод. Медицина. Восемь тысяч. Срочно. Сегодня до вечера. Возьмешь?

– Да, – ответила раньше, чем подумала, что мне негде работать. Стуча кулаком по подоконнику, повторила: – Да.

– Послал на мыло. Шесть – крайняк. Лучше раньше.

– Добавите за срочность?

– Да, – сказал он и отключился.

Я все еще прижимала трубку к уху. Смотрела во внутренний двор, а видела только грязное стекло.

Обернулась на звук двери – Урод. Встретившись взглядом, он замер. Затем направился дальше по коридору.

– Марк! – окликнула я и сглотнула, оглядываясь.

Можно было найти работу в офисе. Но раньше я не вляпывалась в такую зависимость от места. Можно было предусмотреть, но страх не успеть мог подтолкнуть меня на то, что я делать не должна.

– Ты домой?

Он отрицательно качнул головой, усмехнулся.

– Сдавать пропущенное.

Я кивнула и отвернулась к окну. Нужно сходить за словарями и срочно искать место. Зря согласилась. Нужно съездить в банк. Там и стипендия, и аренда. И бабушке позвонить. Ну что меня дернуло?

Когда что-то загремело рядом, я вздрогнула.

– KALE от верхнего, большой белый от нижнего.

На подоконнике лежала связка ключей. Я потеряла дар речи.

– Марк, нет! Ты что?

За нами открылась и закрылась дверь. Отвернувшись к окну, я поставила сумку на подоконник, прикрывая ключи. Черт…

«««

Я закончила около трех. Уйти не могла – у Урода нет ключей. У Марка… у Марка нет ключей.