Погружение

ЧАСТЬ 1. ПОГРУЖЕНИЕ

Глава 0. Тизер

Два месяца назад. 13 апреля 2032 года.

Пятеро членов учёного совета, как судьи трибунала, восседают в амфитеатре лекционной аудитории. Солнечный свет через высокое окно пыльным столбом падает на пол между ними и маленькой трибуной. Тень оконной рамы голгофским крестом лежит на благородном паркете.

За трибуной — докладчик:

— Таким образом, для нашего мозга нет разницы — иллюзия это или реальность… — взгляд в аудиторию.

В ответ равнодушное молчание, разбавленное шуршанием бумаг, покашливанием секретаря и недовольным сопением председателя. Члены совета не смотрят на докладчика. Чья-то рука листает бумаги — активно не читая, подписывает. Чья-то заканчивает шарж на докладчика. Наманикюренный ноготок отстукивает секунды. Атмосфера усталого нетерпения — поскорее бы закончить.

Председатель, лет шестидесяти, с силой кладёт ручку.

— Боже!

Секретарь смотрит на докладчика участливо: «Я предупреждал». Кивает.

— Продолжайте.

— …Наш мозг — совершенный симулятор. Он не хранит воспоминания. Он их… реконструирует. Каждый раз заново…

Профессор Смирнова переглянулась с коллегой, делает пометку, тот кивает.

— …И каждый раз при реконструкции в память вносится погрешность. Чужой рассказ, яркий сон, сцена из фильма — всё это может встроиться в историю. Стать правдой…

Профессор Круглова — лет сорока пяти, язвительная — шепчет соседу, но слышно всем:

— Очень поэтично…

Председатель:

— Это заседание учёного совета, а не кружок научной фантастики! Вы уже, помнится, развлекали нас «технологией предсказания будущего». Повторяетесь, юноша!

— Коллеги, дадим договорить. У каждой гипотезы есть право… — вступился секретарь.

Ни на кого не глядя, докладчик продолжил:

— Реальный опыт индивида определяется скучной рутиной. Заменим его ярким виртуальным приключением… для сознания нет разницы…

— …будем лечить безумие погружением в фантазии? Коллеги, наш Герман пробивает очередное дно… — прошипела Круглова.

— У вас есть хоть какие-то, хоть самые предварительные данные? Модель? Что-нибудь… кроме?..

Пауза. Палец докладчика — ногтём царапает край трибуны.

— Мысленный эксперимент. Он… уже идёт. И сценарий уже пишется. Мне нужно только время и ещё — чтобы вы не забыли…

— Довольно! Мы выслушали вас. Заседание закончено…

— Ну вот… доложил… — секретарь сочувственно улыбнулся докладчику.

Тот, будто и не заметил:

— …Это уже происходит, прямо сейчас!.. Нравится вам или нет…

Члены совета с нескрываемым облегчением собирали вещи, вставали, топтались, расходились.

Ушли. Докладчик один перед пустым трибуналом. Пылинки кружатся в квадратах солнечного света.

Вошёл уборщик. Включил пылесос. Ву-у-у-у…

Докладчик за трибуной. Закрыл лицо ладонями — темнота.

Подвывающий звук пылесоса.

У любого видеоролика в Интернете, сколько бы миллионов просмотров он ни набрал, всегда есть первый зритель. Самый первый.

Девочка была подписана на многих популярных блогеров, но канал Германа был её любимым. Она не раз оказывалась в первой десятке его зрителей. На этот раз юная подписчица решительно настроилась — стать Первой. Глупо? Конечно! Но не глупее, чем ходить по асфальту, не наступая на трещины, или хранить счастливые трамвайные билеты.

Гудение пылесоса.

— Алиса!.. Ты меня слышишь?

Глаза девочки моргнули — раз, два. Она сидела на диване, сгорбившись. На коленях ноутбук. Неотрывный взгляд на экран. Палец нетерпеливо подрагивал на тачпаде.

— Алиса! — голос мамы прозвучал ближе и требовательнее.

Глаза чуть дёрнулись в сторону и тут же, словно намагниченные, вернулись к экрану.

— Да, мама!

Щёлк! — «Ву-у-у» — шум затихающего пылесоса.

— Я же с тобой разговариваю! — мама стояла за спиной.

— Я не могу! Я же говорила. Я загадала увидеть этот ролик первой… Самой первой.

— Глупо. У него таких, как ты, миллион.

Алиса упрямо промолчала.

Мама заглянула в экран.

— Ну?

Экран ноутбука обновился — публикация: НОЛЬ просмотров. Курсор стремительно к ссылке. Клик!

— Я успела! Я успела! — Алиса вскочила с ногами на диван.

— Молодец! А теперь спать. Завтра посмотришь.

— Сегодня! Это недолго! Ну, мамочка!

— И сразу спать?

Алиса энергично кивнула. Она согласна на всё — только отстаньте. Устроилась поудобнее, упёрлась подбородком в колени. Лицо подсвечено синевой экрана.

Герман Эрст начинает трансляцию. Студия. Зелёный фон.

— Эй, вы там! Вы, вы, притаившиеся по ту сторону экрана! Приветствую вас, и поздравляю, и проклинаю. Это наша юбилейная… 479-я встреча.

Пауза. Он смотрит не в камеру, а куда-то в глаза зрителей.

— Почему юбилейная? Да вот почему.

Листок с цифрами: «479 × 14,5 = 60 000».

— Средняя продолжительность ролика — четырнадцать с половиной минут. Умножаем на четыреста семьдесят девять… Вуаля… Шестьдесят тысяч минут… минут твоей жизни. Тысяча часов!

Поднимает взгляд — в упор.

— Полгода твоей жизни. Полгода!.. За это время можно было: написать книгу. Выучиться профессии. Построить дом… Или просто — жить…

Он встал — невнятная тень качнулась на хромакее.

— Сколько минут в день ты играешь со своим ребёнком? Сколько минут на этой неделе ты говорил по душам с тем, кого любишь? Что? Не знаешь?.. Тебе некогда. Ты смотришь меня. За завтраком. В туалете. На работе, украдкой от начальства. Ты смотришь меня вместо того, чтобы смотреть в глаза другу!

Он замолчал, взгляд исподлобья, сжал кулаки.

— И знаешь что самое… самое? Твои друзья, твои дети, твои родители… у них у всех тоже нет на тебя времени. Они тоже смотрят… Смотрят… Смотрят… Смотрят…

Он приблизил лицо к камере.

— Вас миллион… Миллио-о-о-н!!! И каждый отдал мне полгода жизни. Это тысячелетия. Тысячелетия пустоты!.. Нееет! Я не блогер… Я не друг тебе. Я голос в твоей голове. Я — уничтожитель времени. Твоего, бл*ть, времени!

Он отстранился.

— И кажется… нет, точно!.. Я на стороне Зла. — Он рухнул в кресло. — И мне за это платят… Мне платят за то, что я краду твою жизнь!

Испуганное лицо Алисы — на долю секунды, как двадцать пятый кадр.

Он перевёл дыхание, глянул на таймер — 13 минут 50 секунд.

— Довольно. Я ухожу. Прощай. Умоляю… не грусти. Отпусти меня… И отпусти себя.

Снова движение к объективу, к зрителю.

— Этот шаг… Не дай мне передумать. Помоги! Пожалуйста… отпишись. Убей этот канал! Сотри меня! Прямо сейчас!

Приблизился губами вплотную к объективу.

— ОТПИШИСЬ!

Сел на привычное место. Курсор над кнопкой «Завершить трансляцию»… долгий взгляд в объектив.

— Пусть завтра у тебя будет несколько лишних минут. Ты оторвёшься от экрана. Ты поднимешь голову. Увидишь небо. Позвонишь другу… улыбнёшься случайному прохожему. — Горькая улыбка. — И, кто знает… может быть, это буду я.

Щёлк! Трансляция остановлена. Экран погас.

***

Алиса смотрит на экран ноутбука с изумлением, вот-вот заплачет. Мама рядом, гладит её по головке, как маленькую, — утешает. Неодобрительно смотрит на ноутбук.

***

Герман долго неподвижно сидел перед выключенной камерой. Неторопливо стянул наушники. Откинулся на спинку офисного кресла, руки за голову. Взгляд в пустоту.

Оттолкнулся и отъехал в кресле на два-три шага. Посмотрел на зарождающийся рассвет за окном. Кивнул своим мыслям.

— А теперь — спать!

Глава 1. Наутро

Просторное помещение бывшей котельной, теперь это лофт. Окно под потолком приоткрыто — грохот проехавшего грузовика. Солнечный луч выхватывает из полумрака реликты индустриального прошлого: ржавые трубы, вентили, манометры. Чудовищные цепи с крючьями, перекинутые под потолком через блоки, чуть покачиваются.

Через одну из балок перекинута верёвочная петля. К ней прикреплён примитивный рисунок: гильотина. Подпись: «Всегда есть альтернатива».

По комнате летает сумасшедший воробей.

На фронтальной стене — чугунная топочная дверка. Изнутри, сквозь щель, — зловещее красное свечение — теперь там бар.

Герман на огромной кровати лежит как покойник.

Воробьиное пёрышко парит в потоке солнечного света.

На прикроватной тумбочке, поверх стопки глянцевых журналов, вибрирует смартфон. Звучит рингтон — Селин Дион «My Heart Will Go On». Телефон подползает к краю. Упадёт?!

Герман чихает. Открывает глаза, медленно-медленно и сладко потягивается. Наблюдает за телефоном, ждёт — загадал: ответить, если телефон свалится.

— Ну-у-у? — понукает он.

Телефон вздрагивает и… падает. Рука Германа ловит его на излёте. Похоже, он совершил кувырок, не вставая с кровати. Несколько глянцевых журналов соскальзывают с тумбочки и растекаются по полу.

Он ещё не успел сказать «Алло». Из трубки доносится истеричный крик.

— Какого чёрта! Ты охренел? — Дэн, продюсер, стоял посреди своей кухни. Спросонья, лохматый, босиком, в одних трусах, и орал в телефон.

— Да, алё… Извини, не мог ответить сразу, — преувеличенно вежливо ответил Герман.

— Какого чёрта ты вывалил ночью в Сеть!

— А что, собственно, случилось? Ну сказал правду. Вышло довольно искренне. Не?

— Вышло харакири в прямом эфире. Жди некрологов! Самурай хренов! Блин!.. Решил выйти из игры? Поздравляю… эффектно!

— Не горячись. Мне было необходимо сделать что-то настоящее, от души. Я устал быть говорящей головой…

— Ты же гений текста. Они тебя слушают и смотрят как зачарованные.

— Вот-вот. Слушают. А меня тошнит!.. На какой секунде выдержать паузу, когда улыбнуться… Все эти заготовленные импровизации… А они хавают!.. Ненавижу!

— Деньги! Их ты тоже ненавидишь?

— Деньги? Нет. Но ты пойми — я художник. Я… Я так больше не могу.

Пауза. В трубке слышно тяжёлое сопение Дэна. На той стороне он пытался стоя натянуть штаны. Запутался. Бросил.

— Как же всё запущено… Вечером. На поляне… Пожарим шашлыки. Обсудим. Приходи.

— А ты пригласишь группу поддержки? — ехидно поинтересовался Герман.

— Не сомневайся, я кого надо всех приглашу!

Сумасшедший воробей нашёл путь на свободу и улетел.

Герман положил телефон на грудь. Руки за голову. Он смотрел в окно. Решение о поездке он примет позже.

Встал, включил музыку. Несколько танцевальных па. Пританцовывая и подпевая, налил кофе и сливки в термос-стакан, вставил соломинку.

Заметил пятно на столешнице — воробей таки нагадил. Сунул в карман бутерброд. Распахнул дверь на улицу. Вперёд. Навстречу новой жизни!

Оказавшись снаружи, заколебался — направо или налево?

Он шагал по проезжей части — здесь не было тротуара. Насвистывал ту же мелодию из «Титаника». В руке стакан с кофе. Встречные прохожие приветливо улыбались. Он отвечал им. На перекрёстке вежливый водитель дружелюбно махнул рукой — проходи.

Герман подошёл к заброшенному бетонному блоку в тени чахлого дерева. Сел. Рядом бездомная собака — сторонится, но не уходит.

Он с наслаждением потянул кофе через соломинку. Горячий! Положил рядом бутерброд. Так и сидел отстранённо наблюдая с возвышения за суетой сортировочной станции.

Собака, почуяв съедобное, села — ждёт, преданно облизываясь на бутерброд.

Герман встал на бетонный блок, поглядел с высоты на станцию, воздел руки к небу, и крикнул:

— Я свободен!!!

Его крик подхватил гудок — тревожный, низкий, протяжный, как будто пароходный.

Собака смачно облизнулась — Я здесь.

Он снова сел.

— Ты слышала о лицемерии?

Собака понимающе махнула хвостом по пыли, умно моргнула, и получила кусочек.

Ещё глоток кофе. Тёплый. Чуть поморщился.

— Лицемерие… Это когда ты весь такой на позитиве, красивый, улыбающийся. А на душе… — он вздохнул и не стал уточнять, — И это разъедает тебя, как щёлочь.

Собака выразительно почесалась.

— Никто не может и не должен быть постоянно радостным… Если это не болезнь, конечно. — И громко: — Довольно! Хватит! — В сторону станции: — Я — свободен!

Прислушался — не последует ли гудок? Собака тоже навострила уши. Нет. Не в этот раз.

Герман машинально сделал глоток ещё тёплого кофе. Скривился. Отставил в сторонку и уставился на суету сортировочной станции.

… Вот и я: сегодня — о лицемерии. Завтра — о Дне сурка. Послезавтра — про жизнь блогера вне эфира. Конца этому не будет…

Моё сознание, как те маневровые паровозики, снуёт, суетится, перетаскивает мысли-вагончики с ветки на ветку. Комбинирует по въевшимся в мозг от многократного повторения правилам…

Собака смотрела, как Герман тянет через соломинку ещё глоток кофе. Совсем остыл. Противно. Стакан выпал из вялой руки. Утоптанная пыльная земля неохотно впитывала расплескавшуюся жижу.

— Вот и всё… Это мой персональный ад.

Он встал и, забыв стряхнуть пыль со штанов, поплёлся домой.

— Гав! — вслед.

Герман, не оборачиваясь, обречённо махнул рукой. Собака задрала ногу и пописала на бетонный блок, где он только что сидел. Кобель.

Глава 2. Знаки

С обречённым видом невольника Герман вернулся домой.

На столе смартфон — пропущенное аудиосообщение от Дэна. Ткнул пальцем.

«Нет, ты это видел?! Ты, гений! На канале невообразимое. Короче, тема посиделок меняется. Будем праздновать! Жду вечером… Перезвоню».

Герман озадаченно уставился на смартфон. В ту же секунду — входящий видеозвонок от Дэна. Ответил.

— Что?!

— Они решили, что у тебя нервный срыв…

— И что?

— …они отнеслись к тебе с сочувствием! И… с энтузиазмом. Вместо того чтобы покинуть канал, клепают мемы. «Я — уничтожитель времени». Загляни сам. Там такое творится... Чего молчишь? Ты меня слышишь?

— Да, — вздохнул Герман.

— Все хотят продолжения. Они искренне полагают, будто всё сказанное — это не про них, это про других подписчиков: «Мы же с Германом молодцы, клеймим пороки прочих». Ха-ха!

— Там что, все с ума посходили?

— Да весь мир сошёл с ума! И ты у них за главного.

Герман сидел с телефоном в руке, задумчиво уставившись на экран. Дэн ещё что-то говорил, но он не слушал.

— Ты стал продуктом. Продуктом, к которому привыкли… Ребрендинг пошёл на пользу. Они не хотят ничего менять… Ты должен помнить о тех, кого приручил…

— Бла-бла-бла, — передразнил Герман.

— Что?

Герман помотал головой — хотелось взвыть, заплакать, что-нибудь сломать.

— Что? — встревожился Дэн.

— Хоть кто-нибудь… отписался?

— Одна какая-то девочка. Не бери в голову. Зато подписались сотни!

***

Герман понуро ссутулился перед компьютером, листая бесконечный поток входящих.

«Клик». Через две секунды, снова — «Клик». Палец ритмично давит клавишу DEL.

Я — сортировочная станция. Мои вагончики-мысли — как эти письма. Но маневровые никогда не выходят на магистраль. Они не свободны. И я? Я тоже?... Я обречён мыслить категориями блога. Даже сейчас планирую новый ролик. — Он усмехнулся. — Я раб блога.

Экран — бесконечный поток почтового спама.

— …А это?! Кому я всё это должен? Зачем? Лучше бы зарядку делал…

DEL.

— Минус две секунды моей жизни…

DEL.

— Ещё две!.. Удалить! Удалить!! Удалить!!! — он несколько раз яростно ударил по DEL не читая.

Рука нервно дёрнулась, задела почти полную чашку кофе.

Как в замедленной съёмке, Герман наблюдал за катастрофой: чашка опрокидывается, горячий сладкий кофе выплёскивается, растекается по клавиатуре, столу, затекает под мышиный коврик. Коричневая лужа добирается до края стола, замирает на мгновение и тонкой струйкой срывается на пол. Брызги на джинсы, обувь, паркет.

Герман вскочил. Схватил салфетки, принялся лихорадочно вытирать. Бесполезно. Ткнул пальцем в клавиатуру — не работает.

Отлично! — Он в отчаянии плюхнулся в кресло, оттолкнулся и отъехал подальше, где ещё чисто. Его взгляд — затравленный — блуждал вокруг.

— Бл*дь! — промолчал он одними губами.

Монитор — последнее открытое письмо. Крупно: «ГЛУБОКОВОДНОЕ ПОГРУЖЕНИЕ К ТИТАНИКУ. ВЫ ВЫБРАНЫ ИЗ 147 КАНДИДАТОВ…»

Спам!

С отвращением швырнул грязные салфетки на клавиатуру. Руки влажные, липкие. Ворот футболки вдруг стал тесным. Он потянул его — воздуха! Прерывистый вдох… Ещё один.

Сорвался с места. К двери. Распахнул — слепящий дневной свет, ветер.

Шаг наружу. Глубокий вздох.

Чвяк! — сквозняк захлопнул дверь.

Глава 3. Бег

Очутившись на улице, Герман пошёл наугад, куда глаза глядят или куда ноги выведут. Сначала быстро, почти бежал, потом сбавил шаг.

Ритмичная ходьба утешала нервы. Но руки — руки оставались липкими от сладкого кофе. Он сжимал и разжимал кулаки, вытирал ладони об одежду, подставлял ветру — бесполезно. Встречные прохожие улыбались ему — он не замечал. На перекрёстке перебежал улицу в неположенном месте. Вежливый водитель остановился, приветливо кивнул — Проходи. Герман послал его. Водитель не услышал, но догадался по губам — зло просигналил в ответ.

Через час ноги вынесли его к одному из тех городских парков, которые в отличие от центральных зон отдыха не слишком ухожены и тем особенно милы. Давно нестриженые кусты. Заросшие газоны. Немноголюдно. Что особенно приятно — отсутствуют аттракционы и не играет дурацкая балаганная музыка. Младенцы спят в колясках.

Герман, не снижая темпа, пересёк парк и вскоре с разгону упёрся в набережную. Тротуар и гранитный парапет отделяли его от реки.

Он подошёл к неожиданной преграде и остановился. Опершись на парапет, перевёл дыхание. Огляделся, будто выходя из транса. Оказывается, кроме моего тревожного внутреннего мира, существует и другой, в котором есть солнце, небо, ветер, река. Вдохнул глубоко — пахнет водой, рыбой, тиной, сыростью; жизнью и смертью, рождением и разложением. Присмотрелся — по её поверхности плывёт радужное масляное пятно — оно не пахнет.

Он стоял, засунув руки глубоко в карманы, и перекатывался с пятки на носок.

Смотреть на воду, на роящийся вдали мегаполис так приятно. Он импытывал чувство отстранённости от городской суеты и в то же время сопричастности. Трое мальчишек увидали проплывавшую мимо пустую бутылку. Они с остервенением начали кидать в неё камнями.

— Потопить «Титаник»!

— Огонь! Батарея! Пли! — воинственно орали они.

Третий швырял молча, с каким-то личным упорством.

Герман про себя улыбнулся: «Титаник» столкнулся с айсбергом, а не стал жертвой метеоритного дождя или артиллерийской атаки. Насмотрелись рекламы.

Ему и самому заплатили за пару роликов, связанных с историей легендарного кораблекрушения.

Эта мысль окончательно вернула его к действительности. И к проблемам тоже.

Сегодня утром я был так счастлив, так свободен. Но всё упорно возвращается на круги своя. Неужто мне не вырваться? Неужели я обречён вертеться на этой карусели, пока она сама не скинет меня?

Посмотрел на реку: по течению, по ветру, на доске с парусом несётся безбашенный виндсерфер, а вдалеке гребцы на байдарке гребут против течения — размеренно, упрямо, тяжело.

Вернуться на галеры? Или послать всё к чертям собачьим?

«Работу, деньги, стабильность? Ты бесишься с жиру!» — вставил Здравый смысл голосом Дэна.

Но что-то в душе, может, интуиция, вопило и требовало поступить вопреки.

И вдруг сбоку — спокойный, размеренный голос с лёгким акцентом.

— Свобода выбора?

Глава 4. Рыбак

Герман насторожился.

— … Кто вам сказал, что вы свободны? Выбор — это мираж, которым мы тешим себя всякий раз, когда нам кажется, будто мы сами что-то решаем. Люди до смерти боятся делать выбор. Куда спокойнее, когда решает кто-то другой: родитель, начальник, толпа, обстоятельства… Впрочем, это тоже выбор, и право каждого.

Герман обернулся на голос: Рыбак. Обычный рыбак на набережной. Стоит в нескольких шагах, удит рыбу, глядит на поплавок. И говорит — будто ни к кому не обращаясь, но почему в такт моим мыслям?

А был ли он тут минуту назад? Я просто не заметил. Что может быть естественнее рыбака возле реки? Обычный пенсионер, коротает за этим бессмысленным занятием время. Кто-то, например, кормит голубей.

— Простите, я разговаривал вслух? — пробормотал Герман, хотя и был уверен, что это не так.

— О чём, о чём… О чём может так мучительно размышлять молодой человек, как не о любовных терзаниях или о смысле жизни? Я склонился ко второму. И, как вижу, не ошибся.

— У других поколений иные проблемы, по-вашему?

— О, разумеется. Вспомните себя подростком: весь мир сходился клином на отношениях со сверстниками. Люди же постарше, случается, начинают переживать за других. — Он улыбнулся уголками губ. — Вам стоило бы перечитать Экклезиаста. «Всему своё время, и время всякой вещи под небом». Хотя бы эту главу. Остальное, впрочем, тоже не повредит.

Помолчали. Рыбак заговорил вновь:

— Ваши метания, милейший, стары, как сам мир. Нынче эту хворь лечат психотерапевты. Славные люди, скажу я вам. Вы приходите к ним, жалуетесь — Они слушают и выписывают вам таблеточки — и, о чудо! — вы уже примирились с собой. Дёшево и сердито. Правда, от самого себя в процессе приходится отказаться, чуть-чуть — но, разве это важно, если химическая лоботомия так приятно горчит на языке?

Герман представил — кабинет, усталый психотерапевт в очочках, белый лист бумаги на столе. На листе одна-единственная таблетка, и подпись: «ВСЕГО ОДНА!». Герман недоверчиво тянет руку и… отдёргивает. Нет!

Видение рассеялось. Рыбак тактично переждал и продолжил:

— Можно, конечно, и по старинке — искать спасения в религии. Две тысячи лет люди идут к святым отцам с одними и теми же вопросами, и ответы — заметьте! — давно готовы. Берите, пользуйтесь. Беда в том, что помогает это только искренне верующим. А вы ведь атеист, не так ли?.. Не стесняйтесь.

И снова видение: храм. Герман стоит у Чаши, набожно сложив руки на груди. Батюшка с лицом бухгалтера аккуратно вкладывает в его широко открытый рот Ча́стицу. Накрывает голову тяжёлой парчовой епитрахилью. Лицо Германа блаженно-умиротворённое. Обряд окончен. Батюшка осеняет его крестом на прощанье и глазами указывает на QR-код на шкатулке для пожертвований.

Герман поймал на себе ироничный взгляд Рыбака — они отлично поняли друг друга.

— Заплати — и тебя вылечат, много заплати — и тебя хорошо вылечат, — кивнул Герман. — А я? Я… сытый питомец в зоопарке? Так именно против этого я сейчас и протестую!

Рыбак отвернулся к Солнцу, голос его стал глуше, акцент пропал.

— Твой враг сильнее любого злодея. — Он перешёл на «ты», — Тебе, в твоём желании измениться наперекор стабильности бытия будет противостоять весь мир. Но самое скверное — внутри тебя есть маленький предатель. Та часть твоего «я», которая сомневается, которая требует быть милым, всем нравиться и непременно делать то, чего от тебя ожидают. Мелкий, трусливый внутренний голосок. Он опаснее всего.

— Самим стремлением к свободе ты бросаешь вызов обществу, в древности сказали бы — бросаешь вызов богам. И вот тут, друг мой, перед тобой открывается выбор: либо сразиться... — и пусть ненадолго, но стать равным им, либо смиренно следовать правилам. Для мифологического героя, замечу, второе равносильно смерти.