– Сто водки, а приятелю… Будешь водку?
– Лучше пива…
– Какого? – барменша-официантка резко оборачивается ко мне.
– Слышал, местное пиво не очень? – неуверенно спрашиваю.
Официантка пожимает плечами:
– Я пиво не пью… Фигура…
Барменша-официантка комплекцией напоминает пузатый пивной бочонок.
– А какое есть местное? – спрашивает Ганин.
– «Очаково», «Васька» домашний, красный, тёмный…
– «Василеостровское» бери, – подсказывает Ганин.
Киваю.
– Всё? – уточняет барменша-официантка и тут же, не дожидаясь ответа, уходит.
– Какие планы? – интересуется поэт.
– Там видно будет.
– Туманно… А я хочу осмотреться, понять, что к чему – кажется мне, в России наступают времена поэтов, грядёт революция – чуешь ее запах? Ты не подумай, все, что ты от меня слышал до этого – пьяное дурачество. Я и серьезные вещи писать могу.
И не дав вставить слова, декламирует:
Рьяные багряные
Копья, струи, жерди.
Языками рваными
Пьяные сюжеты.
Время болью впитывать,
Ранами дышать.
Сердца ход гранитовый.
Рано умирать…
– А зачем тебе в Питер? – не понимаю. – Постил бы стишки из Риги.
– Зачем? – Ганин немного обижается, но совладает с собой. – Мои стихи надо вслух читать, звучание важно – разве не услышал?
Что сказать, не знаю, стих мне понравился, но признаться в этом, да ещё и при моем пути…
– Ты в Питере раньше был?
Кивает:
– Тыщу раз. А ты?
Мотаю головой.
– Ну, ты даёшь! Вещей с собой нет, в городе не был, что делать не знаешь, на туриста не похож – не обижайся, но странный ты какой-то!
Приносят выпить. Пиво вполне ничего. Поэт поднимает рюмку и хочет произнести тост, но у него звонит телефон.
– Так, извини, – Ганин опускает рюмку на стол (который так и не протёрли), отвечает на звонок. Долго слушает, потом что-то говорит, суетливо и взволнованно встает и отходит к окну.
Делаю ещё несколько глотков, дожидаясь поэта и соображая, что же с ним делать… Откровение все не является.
Ганин, не отрывая ухо от телефона, подходит и, прикрывая микрофон рукой, говорит:
– Веха, всё завертелось слишком быстро. Извини, надо бежать, выступление через двадцать минут.
Протягивает мне руку и, пока я соображаю, что происходит, не дожидаясь рукопожатия, залпом выпивает половину стопки и уходит.
Когда я допиваю своё пиво, остатки водки поэта и расплачиваюсь, от моей единственной тысячи остается шестьсот шестьдесят рублей…
На привокзальную площадь выхожу, не понимая, что делать дальше. Кругом снуют люди, каждый с какой-то целью спешит, мне идти некуда. Смотрю на ларёк с шавермой, перевожу взгляд в небо, на белый след пролетающего самолёта, и откровение наконец посещает меня…
Всё становится понятным – я вижу достаточно крупного человека, будто на расстоянии вытянутой ладони вижу его красное лицо – высокий лоб, выпученные глаза, чёрной сажей размазанную по щекам щетину. Вижу его захламленную квартиру, даже маршрут до неё, включая цвет ветки и нужную станцию метро, хотя понятия не имел, что в метро есть ветки, и они цветные.
На эскалаторе в подземелье спускаюсь спокойным – хорошо, когда Господь руководит тобой…
Плаха 2. Приземленный Банане и космос без Гагарина
МКАД не лучшая тропа для прогулок. Иду вдоль обочины по потоку и поминутно оглядываюсь, не раз возникало желание развернуться, вернуться к автомобилю (если его ещё не эвакуировали, конечно), позвонить на работу, сказать, что болен, взять отгул, отпуск, отдохнуть и всё тщательно обдумать.
Уже не раз я взывал к себе остановиться и больше не пороть горячку. Сам же обрываю свой трусливый голос, успокаиваю, доказываю, что без горячки никак нельзя, что без горячки закончится тем, что завтра я снова буду на работе, а послезавтра, и уже никогда, не прощу себе слабохарактерности. Не прощу того, что не решился поддаться сиюминутному порыву.
Чтобы взбодриться, я представляю, как буду писать книгу. О чём она будет, пока не понимаю, но уже знаю, как она будет написана. Она будет как джаз. Как джазовая мелодия – пульсирующий ритм задаст тихий контрабас; подхватят духовые – труба и внешне похожий, но совсем другой саксофон. И импровизация – свободный звук под заданных контрабасом ритм.
И вот под сигналы проезжающих мимо автомобилей я оставляю не только МКАД, но и сомнения. Но всё же даю высказаться и отчасти прислушиваюсь к рациональному себе. После совещания всех внутренних голосов план созревает такой: бросать свою прежнюю жизнь определенно нужно, и определенно в данный момент, но чтобы с голоду не умереть только что рождённым в новой ипостаси, во-первых, надо продать машину, во-вторых, сдать в аренду квартиру.
Решить обе задачи поможет Анатолий Викторович: Тоха – для знакомых, продавец по жизни.
Тоха круглый год носит загар, будто только что приехал с курорта, хотя просто посещает солярий. Тоха из тех самых «понаехавших», но утверждает, что родом из какой-то купеческой династии. Ещё он утверждает, что в его роду много евреев, но слух этот ничем не подтвержден. Недавно Тоха твёрдо решил жениться – спутницу жизни он выбирает по родословной, ищет исключительно коренную московскую еврейку, говорит, что так и из области выберется и нужными связями обзаведётся. Тоха добрый для своих и жадный для чужих. Беда лишь в том, что грань между своими и чужими у него размыта. Тоха – тот самый приятель, который пригнал мне из Европы машину и помог мне её растаможить. Который неделю назад интересовался, не сдаёт ли кто в моём районе квартиру. И, наконец, который звал вечером в бар.
Набираю номер, вместо гудка «Менеджер» группы Ленинград – Тоха относится к песне всерьез и безо всякой иронии…