Горячий декабрь

Пролог

Коляска, запряжённая парой холёных высоких коней, миновала заставу. Караульный опустил полосатый шлагбаум. Всё! Петербург остался позади.

Предрассветное осеннее небо едва подёрнулось зарей, гася звёзды. Сумрачный лес обступил дорогу. Звонкий цокот копыт по брусчатке сменился глухим топотом по грунтовой дороге.

Широкоплечий кучер в высоком картузе, с густой окладистой бородой, правил уверенно, иногда лихо посвистывая. Фонарь, висевший рядом с ним на облучке, едва освещал дорогу, но кучер был умелым: рука твёрдая, глаз острый. Коляска катила ровно по колее, слегка покачиваясь на ухабах. Рессоры жалобно поскрипывали. Бубенчик звякал уныло, потерянно.

В коляске с откинутым верхом сидел человек, кутаясь в дорожный плащ, и, казалось, дремал. За экипажем следовали двое верховых казаков в голубых лейб‑мундирах. На боку — сабли, за спиной — пики.

Вдруг пассажир встрепенулся и попросил кучера остановиться. Тот натянул вожжи. Лошади недовольно захрапели. Коляска встала. Казаки попридержали коней.

Пассажир медленно поднялся и сошёл на землю. Устремил взгляд к тёмному небу, где белёсым штришком обозначилась комета.

Он был высок и статен. Осанка благородная. Движения плавные. Что‑то шептал: то ли размышлял вслух, то ли молился. Стоял долго, не отрывая взора от кометы.

— Ваше величество, Александр Павлович, — несмело пробасил кучер. — Лошадки остынут.

— Погоди, Илья, — попросил человек. Голос его прозвучал с нотками грусти. — Разве не понимаешь? Возможно, я больше не вернусь сюда. Дай насладиться последними минутами.

— Господь с вами! — недовольно пробурчал кучер, снял картуз и перекрестился. — Что вы такое говорите?

— Видишь, как комета хвост распушила?

— Знатно. Словно жар‑птица, — согласился кучер.

— Знаешь, к чему сие знамение небесное? — Он вздохнул. — Бедствия она несёт и горести. Если так угодно Богу, значит, тому и быть!

Он решительно повернулся и взошёл в коляску.

— Трогай!

Беседа за чашечкой кофе

В кондитерскую «Вольфа и Беранже» вошёл статный господин лет тридцати. Одет он был на английский манер: дорогой длинный плащ‑каррик горохового цвета; на голове — новый атласный чёрный боливар; ноги в мягких остроносых ботиночках с маленькими медными пряжками. Впрочем, вид его был обыкновенен для Петербурга. Многие молодые щёголи нынче носили английские плащи и атласные боливары. Стрижка короткая, по последней моде, тоже английской. Небольшие аккуратные чёрные усики; круглое, тщательно выбритое лицо с полными губами, прямой нос. Взгляд, казалось, безразличный, отвлечённый, но глаза внимательные. В руках, затянутых в коричневые кожаные перчатки, он держал трость с медным круглым набалдашником.

Господин с благоговением втянул носом аромат крепчайшего кофе и свежих, только что выпеченных булок. Швейцар в зелёном фраке подскочил к нему и услужливо принял шляпу, перчатки и плащ, пригласил пройти в чайный зал. Оправив песочного цвета сюртук из хорошего английского сукна с двумя рядами блестящих пуговиц, господин прошествовал в просторное помещение с небольшими столиками на четыре персоны, устланными бархатными скатертями болотного, спокойного оттенка. Прилавок у дальней стены был заставлен коробочками с чаем, кофе и конфетами. На отдельном столике лежали свежие журналы и газеты.

В столь ранний час в зале сидел лишь один посетитель, уткнувшись в газету, — молодой, элегантный, хорошо одетый. Иногда его рука нащупывала чашечку с чаем и подносила её ко рту.

Любезный официант предложил место за столиком у широкого окна, открывавшего вид на Невский проспект. Господин сел и попросил крепкий кофе и сливок.

— Не желаете к кофе сладости? — поинтересовался официант. — Пирожные, булки с повидлом, пирожки с начинками?

— О нет! — отказался посетитель. — Я утром не ем.

— Нынче получили крымские груши, — не отставал официант. — Варенье из Киева. Есть крупные пупырчатые финики, виноград и свежий кишмиш, швейцарская сухая дуля…

— А из сыров что у вас есть? — поинтересовался господин.

— У нас самый лучший «пармезан» по семи рублей за фунт. Швейцарские сыры — девяти сортов, английские — пяти. Что предпочитаете?

— Пожалуй, «пармезан», только нарежьте очень тонко.

— Сию минуту, — с готовностью ответил официант, изобразив лучезарную улыбку, но не спешил отходить. — Могу ещё предложить коломенскую медовую пастилу, кольскую мочёную морошку. Блины есть с астраханской икрой.

— Нет, спасибо, только кофе и сыр. Ах, вот ещё что, — вспомнил посетитель. — Какие у вас свежие газеты?

— Только что «Петербургские ведомости» занесли. «Северная почта» есть.

— А из литературных журналов новых?

— «Невский альманах» не желаете? Есть «Невский зритель». Многие берут: очень прелюбопытнейший журнал.

Молодой человек, что сидел за соседним столиком, положив ногу на ногу и уткнувшись в газету, оторвался от чтения и сказал тоном знатока:

— Прошу прощения, что вмешиваюсь. Хочу вам порекомендовать «Полярную звезду». Журнал самых прогрессивных взглядов. Интересные авторы: Баратынский, Крылов, Вяземский, Пушкин…

У него было спокойное, приятное лицо — смуглое и благородное. Губы тонкие, брезгливо поджаты. Глаза большие, тёмные, внимательные. Он производил впечатление воспитанного, образованного человека. Острижен коротко, по английской моде. На вид ему едва исполнилось тридцать. Он выглядел опрятно. Шёлковый белый галстук на шее скрепляла серебряная брошь в виде рыцарского щита с крупным изумрудом в середине. В кармашек сюртука от средней пуговицы провисала крупная золотая цепочка. Из самого кармашка выглядывал краешек золотых часов.

— Спасибо за совет, — искренне поблагодарил господин.

Официант удалился. Вновь прибывший обратился к молодому человеку, читавшему газету:

— Простите, что вас отвлекаю… Дело в том, что я только что приехал с Британских островов и ещё не ориентируюсь в событиях.

Молодой человек отложил газету и с интересом взглянул на гостя.

— Вы интересуетесь литературой, искусством или театром?

— Всего лишь как обыватель. Коммерция — мой конёк.

— Присаживайтесь за мой столик. С удовольствием отвечу на все ваши вопросы. Кондратий Рылеев, — представился он. — Управляющий канцелярией Российско‑Американской компании.

— Ах, как удачно я вас встретил! — радостно воскликнул гость. — Граф Денгоф, — представился путешественник.

— Известная фамилия. Вы из Курляндии?

— Именно так. Но, честно признаюсь, давненько не был на родине. Я занимаюсь торговлей. Всё больше живу в Англии.

— Вот как! — заинтересовался Рылеев. — Мы с вами в чём‑то коллеги. И каков род вашей деятельности?

— У меня пай в одной британской компании, которая закупает хлопок в Америке для мануфактур.

— Хорошее дело! Что же вы хотите от России? В наших северных широтах хлопок не растёт.

— Хочу разузнать, как наладить поставку на одну лондонскую мануфактуру канатной пеньки и льна для парусины. Но вы же понимаете: прежде чем основательно заняться делами, нужно разобраться в политической обстановке — таможенные пошлины, всевозможные разрешения, нужные люди…

— Понимаю вас, — снисходительно кивнул Рылеев. — Постоянно с этим сталкиваюсь. Готов помочь советом, что в моих силах.

В это время официант поставил перед путешественником чашечку кофе, миниатюрный молочник со сливками и тарелочку с тонко нарезанными ломтиками сыра.

— А в Великобритании, я так понимаю, промышленный рост? — поинтересовался Рылеев и попросил официанта ещё чаю.

— Старушка‑Англия богатеет, — согласился граф Денгоф. — Наступает век паровых машин. Кругом возникают мануфактуры. Города растут как на дрожжах. На верфях работа кипит. Со стапелей один за другим сходят корабли. Так, в двух словах не описать…

— Завидую, — грустно кивнул Рылеев. — А в России — тишь да гладь. Пашем землю сохой. Дорог почти не имеем. Баржи по рекам бурлаки таскают. Домны на Урале разваливаются. Но зато парады чуть ли не каждый день: эскадроны, строевые коробки, бой барабанов, знамёна, пушечные салюты… Сами скоро всё увидите. Кстати, а вот и Трубецкой, — лёгким кивком указал он на вход. — Сергей Петрович, мы вас ждём!

Высокий статный офицер в красногрудом мундире с золотыми эполетами вошёл в кондитерскую. У него было слегка вытянутое строгое лицо с прямым носом. Бакенбарды спускались чуть ли не до подбородка. Он слегка прихрамывал, но шёл твёрдо, уверенно.

Рылеев представил графу Денгофу полковника гвардии, дежурного штаб‑офицера четвёртого пехотного полка, князя Сергея Петровича Трубецкого.

Тот не спеша занял место за столиком и попросил принести кофе и свежие газеты. Граф Денгоф заметил на груди у полковника странный орден — чёрный железный крест, без надписей или узоров.

— Позвольте спросить, за что вы получили эту награду и что она символизирует? По форме креста — награда прусская. Знаю большинство прусских орденов, но такой вижу впервые.

— Ах, эта… — Трубецкой пригладил указательным пальцем крест. Ответил, казалось, безразлично, но в словах его скользила еле скрываемая гордость: — Получен за сражение под Кульмом. Бился в рядах старого, прославленного Семёновского полка. Кровавое было дело. Наполеон напирал сзади, а путь нам пытался перерезать генерал Вандам. Окружение грозило полным разгромом. Но мы выстояли, а храбрый Вандам оказался в нашем плену.

— Так вы служили в Семёновском полку! — с уважением произнёс граф Денгоф.

— Прошёл всю кампанию под знаменем петровским — от Бородино до Лейпцига. Вот под Лейпцигом не повезло: был ранен в ногу.

Официант принёс полковнику кофе и газеты, графу Денгофу подал толстый журнал.

— Ага, Кондратий Фёдорович, — заметил Трубецкой, — смотрю, гостю журнал свой предлагаешь. Вы же знаете, граф, «Северную звезду» Рылеев издаёт. Он известный поэт в Петербурге.

— Ну, полно тебе, Сергей Петрович. Поэт я так себе. Уж до Баратынского или до Жуковского мне как до Сибири. А тут ещё молодой Пушкин обскакал. Вот это — талантище, вот это — поэт. Я же так… слегка мысли свои рифмую. Объясни лучше гостю о политическом положении в России: что на нашей кухне повара стряпают и под каким соусом подают. Граф желает в России дело открыть.

— Что ж, вопрос не сложный, — Трубецкой попробовал кофе и довольно причмокнул губами. — Если кратко: армия огромная, народ нищий, дворянство бедное, а страна богатая. Да, вот такие дела: страна великая — самого Наполеона разгромили. Знамя Российское водрузили над Парижем. Куда в Европе ни поедешь, всюду русские могилы. Но крестьянин в лаптях, в дерюге, на худой кобылке пашет да пустые щи хлебает.

— А чья вина в бедности народа? — удивился граф Денгоф.

— Понимаете, какое дело, — попробовал объяснить Рылеев. — Россия участвовала в континентальной блокаде, потом вела долгую войну с Наполеоном, заграничный поход. За всё это время внешней торговли практически не было. Зерно не продавали, держали в амбарах. А как настал мир, этим зерном все рынки завалили. Хлеб нынче сильно удешевел. На Берлинской бирже цены упали в три раза за несколько лет. Тут же все государства стали защищать свои экономики, воздвигая таможенные барьеры. Континентальная блокада Наполеона теперь кажется ерундой по сравнению с современными сборами и акцизами. А в России основной продукт для торговли — это хлеб. Вот и получается: сидим на мешке с добром, голодные и ободранные. Да что там… — он указал на статью в газете. — Здесь всё изложено. В семнадцатом году экспорт зерна из России составил сто сорок три миллиона пудов, в двадцатом — тридцать восемь миллионов, а в двадцать четвёртом — двенадцать миллионов пудов! А здесь министр финансов Канкрин пишет: «Внутреннее положение промышленности от низости цен на хлеб постепенно делается хуже. Дефицит бюджета вырос в два раза, доходы сократились». Но есть ещё одна беда: армию набрали огромную. Понятно — война шла жестокая. Но армию надо кормить, одевать, снабжать. Распустить нельзя. Куда солдатам податься? За двадцать с лишним лет службы солдат пахать разучился, ремёслам не обучен… Наш царь поручил графу Аракчееву организовать военные поселения. Думал этим шагом хоть как-то исправить положение.

— А что это за поселения? — попросил разъяснить граф Денгоф.

— Если кратко: крестьянская община, но с военными порядками. Жизнь казарменная: подъём, отбой под барабан, перекличка, разводы… ну и сельскохозяйственные работы. Эдакие солдаты‑пахари. Бред полный. Возможно, если бы подойти с умом к данному вопросу, можно было бы создать подобие казачьих станиц. Но царь доверил дело графу Аракчееву — твердолобому солдафону, который в экономике ничего не смыслит, умеет только во фрунте командовать да провинившихся сквозь строй прогонять. В общем, толку из этой затеи вышло немного. Не то нынче время — стрелецкие слободки обустраивать.

— А государь?

— Царя Александра слишком занимают вопросы международного характера, — объяснил полковник Трубецкой, потягивая кофе. — Он в России‑то бывает редко, всё больше на заграничных конгрессах, всё о чём‑то договаривается с царствующими особами Европы.

— О чём же?

— После французских событий европейские монархии боятся революций. Нынче в Европе неспокойно. В Испании недавно полыхнуло, потом в Бельгии. Италия вот‑вот вспыхнет. Свободу потушить нелегко после французского пожара, — сделал вывод Рылеев.

— Кондратий Фёдорович, вы аккуратнее выражайтесь, — пожурил его полковник Трубецкой. — Вы же не на «Русской встрече».

— Ах, простите, — виновато усмехнулся Рылеев. — Но посудите сами: чтобы встряхнуть Россию, чтобы дать ей экономический рост, нужны перемены, нужны реформы… И что же мы видим? Тургенев, Николай Иванович, — светлая голова, талантливейший человек. Представляете, он работал с самим Генрихом Штейнером в Пруссии над земельным вопросом. Так вот, Николай Иванович составил подробную записку императору о крепостном праве. Расписал, как можно освободить крестьян и поднять промышленность. Работу делал на основе последних экономических изысканий. И что ж? А ничего‑с. Император ответил, что у него есть несколько подобных планов. «Будет время…» — так он сказал. Понимаете, господа: «будет время»! Он выберет наиболее приемлемый. Но времени у нас нет. Мы отстаём от цивилизованного мира всё дальше и дальше… Где это видано: на дворе девятнадцатый век, а у нас до сих пор людьми торгуют, как скотом.

В кондитерскую вошли два шумных офицера в военных сюртуках и коротких кавалерийских сапогах. У одного на голове была чёрная повязка, скрывавшая лоб. Он носил форму Нижегородского драгунского полка; его товарищ — мундир егерского полка. Офицеры весело о чём‑то спорили.

— Смотрите‑ка, капитан Якубович, — кивнул в сторону офицеров Рылеев. — Сейчас мы узнаем последние армейские новости. А кто это с ним? — обрадовался он. — Неужели полковник Булатов? Александр Михайлович, вот так встреча!

Рылеев встал и крепко обнял полковника.

— Хочу представить вам моего товарища по кадетскому корпусу, полковника Булатова, — сказал он графу Денгофу. — А это — герой Кавказа, — он указал на капитана с чёрной повязкой. — Якубович, Александр Иванович. Каким ветром бравых гуляк потянуло в кондитерскую?

— Всю ночь провели в ресторации купца Егорова, — сказал Якубович, развалившись на низеньком диванчике и покручивая чёрные густые усы. — Кутили с офицерами. Надо чашечку кофе выпить, чтобы взбодриться.

— Да уж, эти «Русские вечера», — недовольно покачал головой полковник Булатов, осторожно присаживаясь на стул. — Водка с квашеной капусткой — хорошая закуска. Да под речи о свободе русского народа. И так — всю ночь.

— Но согласитесь, весело было! — подтрунивал над ним капитан Якубович. — Что за пламенные речи от вас слышали! Какой напор! Всё — долой! Да здравствует свобода!

— По мне, так эти «Русские вечера» — пустая болтовня. Уж извините, — мрачно парировал полковник Булатов.

— Что говорят ваши друзья из гвардии? У вас есть знакомые офицеры в Семёновском полку? — поинтересовался Рылеев.

— С семёновцами я не знаюсь, — брезгливо выпятил нижнюю губу Якубович. — Новый Семёновский полк — что кухарка, одетая фрейлиной. Я на Кавказе всякого народу повидал. В таких баталиях участвовал — вспоминать жутко. Кто самые бесстрашные? От кого черкесы бегут, как черти от ладана? От бывших семёновцев. А новый Семёновский полк — так, ряженые. Традиций, что с петровских времён идут, не придерживаются, да они их и не знают…

— Кто же у вас был на собрании? — удивился Рылеев.

— Из Измайловского полка, из Московского, из Финляндского — пара офицеров… Но из Семёновского — никого.

— Вы слышали, великий князь Николай Павлович готовит смотр гвардейской дивизии? — поведал полковник Трубецкой.

— Как вы тут живёте? — вспылил Якубович. — Вечные смотры, парады, марши… Нет, как только выпадет снег — я обратно на Кавказ. Там всё понятно: вот ты, а вот твой враг. Убей его, иначе он убьёт тебя. Глаза в глаза. Стиснув зубы. Чуть дрогнешь — и ты пропал…

— Вы против дисциплины? — вздёрнул удивлённо брови полковник Трубецкой.

— Кто, я? Конечно же, нет! — тут же сдал назад Якубович. — Но должны быть разумные пределы во всём. К чему эта строевая акробатика? Поверьте, черкесы не ходят строем и носок во фрунте не тянут, но воюют как звери.

— И всё же царских особ надо почитать, — назидательно заметил полковник Булатов. — А вы вчера ругали Николая Павловича на чём свет стоит.

— Я уважаю царскую семью, — стал оправдываться Якубович. — Александр Благословенный, покоритель Парижа, освободитель Германии, — поставлен над нами Богом… Согласен! Но, миль пардон, его младшие братья… Их мне тоже за офицеров считать? Особенно великого князя Николая… А почему его я должен уважать? — презрительно хмыкнул он. — Ему ещё тридцати нет. Он пороху не нюхал, а командует боевыми офицерами, которые крови пролили больше, чем он вина за свою жизнь выпил.

— Прошу заметить, что Николай Павлович вина вообще не пьёт. А любовь к немецкому порядку он унаследовал от деда, Петра Гольштейн‑Готторпского, и частично от отца, Павла Петровича. Уж те обожали прусскую шагистику, — заметил Рылеев.

— Вы слышали про историю с капитаном Норовым? — вспомнил Якубович и повеселел. — Как‑то на смотре Николай Павлович был весьма недоволен частью, которой командовал Норов. Нагрубил ему и, говорят, специально проехал мимо на коне, забрызгав грязью. Капитан тут же подал в отставку. А за ним ещё пять офицеров принесли рапорты о переводе в армию. Неизвестно, чем бы всё закончилось, если бы сия история не дошла до сведения императора. Александр велел Николаю попросить извинения.

— И что? Великий князь извинился? — удивился полковник Булатов.

— А куда ему было деться, коль сам царь требует. Но извинился он в своей грубой манере: мол, он действовал в интересах укрепления дисциплины. Дескать, сам Наполеон иногда ругал своих маршалов. На что капитан Норов дерзновенно ответил, что он понимает его, но самому ему до маршалов Франции так же далеко, как Николаю до Наполеона.

— А что можете сказать о Константине Павловиче, цесаревиче? — поинтересовался Рылеев. — Он старше Николая и войну прошёл.

— Положа руку на сердце, если бы не царское происхождение, был бы он захудалым помещиком, — жёстко ответил полковник Трубецкой. — По службе ни черта бы он не добился. Слишком глупый, слишком тщеславный и слишком трусливый. Константин командовал гвардией в начале войны, но сильно повздорил с главнокомандующим Барклаем‑де‑Толли. Стал плести интриги, вечно вмешивался в манёвры, не выполнял распоряжения штаба… Александр снял его с должности от греха подальше. Ничем он себя в боях не проявил. Ему эскадрон страшно доверить, не то что гвардию. Склочный, несдержанный, своенравный.

— Но погодите, — не согласился Рылеев. — Он же с Суворовым прошёл всю Итальянскую кампанию. Штурмовал Сен‑Готард, переходил через Росшток…

— Нянчился с ним Суворов, как с дитятей малым, — усмехнулся Якубович. — Мне о том генерал Милорадович рассказывал. Александр Васильевич, царство ему небесное, всё боялся, что великого князя ранят или, не дай бог, в плен возьмут. Представляете конфуз? Тогда в обмен на пленного Константина французы могли у России требовать всё что угодно. Вот его через Альпы чуть ли не на руках солдаты и перенесли.

— А сейчас где Константин? — поинтересовался граф Денгоф.

— В Варшаве, поставлен командующим Польской армией, — сообщил Трубецкой. — Нелегко ему приходится. Поляки ненавидят Россию и всё русское. Наполеон обещал шляхте возродить Речь Посполитую. Как вспомнишь двенадцатый год — поляки вечно в бой рвались, вечно в первых рядах. Уж сколько их порубили под Вязьмой, уж сколько на переправе через Березину картечью посшибали, им всё одно — в бой! Поляки верили Наполеону и сражались с каким‑то звериным остервенением. Но всё — напрасно. Варшава вновь русская, униженная, спущенная до герцогства. А тут ещё великий князь чёрт знает что устраивает. Недавно, говорят, Константин приказал разгромить редакцию газеты, которая нелестно отозвалась о какой‑то певичке. Беда в том, что цесаревич обожает эту певичку.

— Самый младший, Михаил, нынче командует первой гвардейской бригадой, — далее рассказал полковник Трубецкой. — Но как командует? Нянька у него хорошая — генерал Паскевич. Человек волевой. Все Паскевича знают как отважного офицера. Солдаты его любят, да и старшие чины уважают. Вот Иван Фёдорович как может сглаживает конфликты между неопытными великими князьями и бывалыми офицерами. Но, несмотря на это, что Николая, что Михаила в офицерских кругах за своих не считают. Незавидное у них положение, я вам скажу: происхождение царское, а уважения — никакого.

— Представляете, — усмехнулся Рылеев, — Константин станет царём после Александра.

— Упаси нас Боже от этой напасти! — в ужасе воскликнул полковник Якубович и перекрестился трижды.

— Да уж! Надеюсь, что этого не произойдёт в ближайшие годы, — мрачно высказался Трубецкой. — Не хватало нам ещё сумасброда на троне. Уж Константин похлеще папаши будет.

Таинственный визитёр

Граф Денгоф достал из кармашка золотой «брегет» на цепочке, откинул крышечку и взглянул на циферблат.

— О-о! — протянул он. — Прошу прощения, господа. Дела не ждут.

Первым протянул ему руку Рылеев.

— Приятно было познакомиться. Заходите как-нибудь вечером. Побеседуем о коммерции. После восьми я принимаю друзей. Моя квартира на набережной Мойки.

— Буду весьма рад, — с готовностью ответил граф.

Оставив на столе пару английских монет, он вышел из зала. Швейцар помог ему надеть плащ, подал шляпу и перчатки.

— Элегантен, с хорошими манерами, но на лондонского денди не похож, — сделал вывод о графе Якубович. И тут же потребовал у официанта принести вина.

— Как? Опять вино? — застонал полковник Булатов.

— Друг мой, привыкайте к столичной жизни. Вот уедете вскоре опять в свой богом забытый Киренск — там будете скучать, есть кашу и пить кисель.

— Вы давно его знаете? — вполголоса спросил Трубецкой у Рылеева.

— Вы о ком? — не понял Рылеев. — О полковнике Булатове? Мы вместе воспитывались в Первом кадетском корпусе.

— Нет, я не о полковнике.

— О ком же?

— О графе Денгофе. Кто он?

— Впервые вижу, — пожал плечами Рылеев. — По виду — воспитанный, образованный, благородных кровей.

— Но мы так откровенно при нём говорили. Не опасаетесь?

— Пустое, — махнул рукой Рылеев и вновь открыл газету. — Разве граф похож на ищейку? — беззаботно усмехнулся он. — Негоциант. Я таких за версту чую. Вон хотя бы обратите внимание на его часы: с виду золотые, а на самом деле — позолота. Английские торговцы прижимистые.