Большие приключения маленького города

Рыбалка

После окончания средней школы № 54 в Иванове, в далёком 1972 году, я шагнул в новую жизнь — поступил на дневное отделение Ивановского текстильного института. Учёба отнимала уйму времени и сил, но я всё равно нашёл, куда выплеснуть лишнюю энергию: увлёкся велосипедным спортом. Секцию при институте вёл Игорь Николаевич Кузьмин — тренер, чьё имя в те годы знали все, кто хоть немного интересовался спортом.

Именно на изнурительных тренировках, где каждый километр давался потом и упрямством, я и встретил Наташу. Она была моей ровесницей — симпатичной, собранной, без лишней суеты. Среднего роста, стройная брюнетка, брала тяжёлые упражнения не за счёт силы, а за счёт упорства: стискивала зубы и делала ещё один подход. Время от времени её взгляд скользил в мою сторону — ненадолго, будто она сама себя одёргивала, но этого хватало, чтобы внутри что-то вздрагивало. Отношения развивались стремительно — по крайней мере, нам обоим так казалось: будто мир сузился до двух дорожек на велотреке и коротких разговоров между заездами.

В мае 1975 года, едва нам стукнуло по двадцать, мы поженились. Свадьбу сыграли скромно, по-домашнему, в избе родителей Наташи, с горсткой самых близких. Отдельного жилья не имелось, так что мы временно перебрались ко мне — в частный дом на улице 20‑я Линия, к моим родителям. И пусть Иваново слыл городом невест, моя избранница оказалась родом из Тейкова — небольшого городка в тридцати километрах от областного центра, где по-прежнему жили её мать и отец. Вскоре после свадьбы Наташа забеременела, и я старался быть примерным мужем: развлекал её, как умел, придумывал поводы для улыбок, чтобы она хоть на минуту забывала про усталость.

В середине того же лета я предложил ей съездить к бабушке Прасковье Павловне Антоновой в деревню Бушариху Тейковского района. Хотел показать, что такое настоящая рыбалка, да и просто увезти её туда, где воздух чище, а время течёт медленнее. Места там такие, что куда ни глянь — всюду красота: то лес стеной встанет, то поле, ровно подстриженное ветром, раскинется до самого горизонта. Моё детство оказалось крепко связано с этими краями. Когда я гостил у бабушки на каникулах, мы с местными мальчишками чуть ли не каждый день бежали к Нерли — речке неширокой и неглубокой, но с водой такой чистой, что видно каждый камешек на дне. У всех пацанов имелись самодельные удочки — грубоватые, собранные из чего придётся, но для нас они являлись настоящим сокровищем. И, как мне помнится, рыбалка почти всегда удавалась. Или, по крайней мере, казалась удачной: ведь главное было не в улове, а в том самом замирании сердца, когда поплавок вдруг дёргался и уходил под воду.

Правда, раз в год или два спокойствие реки нарушалось: спиртовой завод «Петровский», стоявший выше по течению, сливал в реку какие-то отходы. Вода темнела, по течению плыла полуживая рыба — её местные жители, те, кому не лень спуститься к берегу, набирали вёдрами и корзинами. В этом не было ни романтики, ни азарта: ни утреннего тумана, ни трепетного ожидания поклёвки, ни радости от тяжёлой, сопротивляющейся добычи. Но через несколько дней вода снова светлела, река, будто вздыхала с облегчением, и всё возвращалось на круги своя. Как успевала восстановиться популяция рыбы за столь короткое время, для меня всегда оставалось загадкой — и, признаться, я не очень-то стремился её разгадать.

До посёлка Нерль, где прошло моё детство, мы добрались пассажирским поездом за пару часов. Пейзажи за окном казались до боли родными: каждый поворот, каждый перелесок, каждый покосившийся забор отзывался в памяти отдельной историей. Дальше нас ждала попутная грузовая полуторка. Машину «поймали» в центре посёлка, возле ткацкой фабрики, откуда такие грузовики регулярно разъезжались по окрестным деревням. Наташа устроилась в кабине рядом с водителем, а мне досталось место в кузове — сверху, на открытом воздухе. Я стоял в полный рост, крепко держась обеими руками за наращенный деревянный борт. Тёплый ветер бил в лицо, а позади машины клубилась поднятая ею пыль — казалось, мы едва успевали от неё убегать.

Слева и справа разворачивалась такая спокойная, такая настоящая панорама, что сердце, казалось, готово было выпрыгнуть из груди не от напряжения, а от чистой, беспримесной радости. Вскоре впереди показались Хлебницы — небольшая деревенька, ровно посередине пути от поселка Нерли до Бушарихи. Сразу за ней дорога ныряла в смешанный лес: лиственные деревья росли вперемежку с соснами и елями, будто природа нарочно смешала краски, чтобы не было скучно. А справа, как старая добрая знакомая, снова показалась извилистая речка. Именно в этом месте она становилась глубже, и именно сюда мы, мальчишки, приезжали на велосипедах, чтобы купаться и ловить рыбу, — здесь река будто становилась серьёзнее, взрослее, и нам хотелось соответствовать.

Промелькнули кусты орешника — ближе к осени здесь можно полакомиться фундуком. А рядом стояли стройные берёзки, словно вечные стражи и украшение всех российских лесов. Сколько про них написано стихов и рассказов, сколько глаз невольно увлажняется при виде этих белых стволов после долгой, зачастую вынужденной разлуки — будто в этих деревьях заключена сама память о доме. Как только лес расступался, взору открывалась моя малая родина — уютная, тихая Бушариха. С обеих сторон её обнимали сосновые рощи, которые местные почему-то называли «зименками». Деревья там стояли старые, высокие, и хвоя у них была такая ярко‑зелёная, что казалась почти неестественной — будто зима им нипочём, и они круглый год щеголяют в одном и том же наряде.

Чуть дальше, за колхозными полями, слева от дороги, тянулся густой лес — точно такой же, из которого мы только что выехали. В его укромных уголках за сезон можно было набрать не одну корзину и грибов, и ягод. До сих пор помню: самое вкусное, что я пробовал в жизни, — земляничное варенье моей бабушки. Даже простой кусок чёрного хлеба, намазанный этим вареньем, волшебным образом превращался в самое настоящее пирожное — лучше любого магазинного лакомства. Деревня состояла из полутора сотен старых рубленых хат, клуба и магазина. Дома будто кто-то разбросал по полю наугад, но всё же пара улиц в этом хаосе угадывалась. По ним не спеша вышагивали важные гуси, с видом полновластных хозяев игнорируя кур, которые без устали, что‑то клевали в пыли, или пробегавшую мимо дворнягу — самую распространённую в тех краях породу собак.

До девяностых годов ещё жила и работала ткацкая фабрика, затерявшаяся на самом краю поселения. Почти все местные трудились там: производственные одноэтажные цеха из красного кирпича прятались за высоким деревянным забором, опоясывавшим территорию по всему периметру. Прямо в центре деревни, возле магазина и клуба, росли такие же сосны, как и в «зименках», а земля вокруг них сплошь усыпана упавшими шишками. В общем, обычная советская деревня — с размеренной, неторопливой жизнью и людьми, простыми в общении и открытыми сердцем.

Здесь, в деревянном двухэтажном доме на два‑три подъезда, я и родился. Дом принадлежал ткацкой фабрике и предназначался для рабочих. Мы жили в коммунальной квартире на три семьи: одну комнатенку занимала Прасковья Павловна, и в ней же ютилась вся наша «первичная ячейка общества» — на тот момент я был единственным ребёнком. Хорошо помню общую кухню, где у каждой семьи стоял свой примус — три аппарата, в которые заливали керосин. На их негромко шипящем огне готовили и подогревали еду. Отца такая жизнь, видимо, не устраивала. К моим трём годам он своими руками построил дом в посёлке Нерль и перевёз туда семью. Прасковья Павловна осталась одна, и, кажется, её это не слишком огорчило: она привыкла к тишине и умела находить в ней своё спокойствие.

А потом фабричный дом сгорел дотла. Огонь распространился стремительно, и в нём погибли ребёнок и молодая сиделка — девочка‑подросток. Искренние слезы сожаления проливали все жители деревни. Равнодушных селян не оказалось. Официальной причиной пожара назвали неисправный примус. Версия выглядела правдоподобной… и от этого была ещё горше. На средства фабрики быстро возвели несколько щитовых домов — на четыре семьи каждый — и расселили погорельцев. Для рабочих династий это стало почти достижением: теперь у них имелись отдельные комнаты, а то и по две, своя кухня, кладовка и даже туалет — маленькая неотапливаемая клетушка в прихожей с прорезанным отверстием. Ещё одним шагом к цивилизации стал природный газ в больших баллонах: их регулярно привозили из районного центра, чтобы избежать новых пожаров.

К каждому такому дому прилагались небольшие огородики — по паре соток на семью. Там обычно сажали картошку, помидоры и огурцы. Воду брали из уличных колонок, набирая её в вёдра, — но в те времена такое положение дел никого не смущало и даже казалось привычным порядком вещей. У бабушки, насколько я помню, дом значился под номером 16, квартира 1, а названия улицы просто не существовало. Но почтальоны и без формальных адресов точно знали, где кто живёт: в деревне все друг друга знали, и дом находили не по табличкам, а по памяти и по приметам.

К любезной своей близкой родственнице я заявился без предупреждения — и не один, а с молодой супругой. Прасковья Павловна меня всегда любила, а жену мою приняла сразу, безоговорочно, будто и не надо было никаких доказательств, что она — своя. Помню, как бабуля нахваливала супругу:

— Какая тебе, внучок, красивая жена досталась! Лицо-то вон, какое круглое!

«Круглое» лицо, видимо, у бабушки считалось эталоном женской красоты. Правда, почему она называла «круглым» совсем не полное лицо моей избранницы, я так и не понял. А может, она просто подтрунивала — у Прасковьи Павловны было отличное чувство юмора, и она щедро делилась им со всеми, кто готов был улыбнуться в ответ.

Приехали мы уже после обеда, но бабушка всё равно нас накормила — простой деревенской едой, разогретой на газовой плите: каким-то безымянным супом, жареной картошкой да овощами. Мы наспех утолили голод, и я, не теряя времени, сбегал в «зименки» за удилищами. Орешник там рос понемногу, среди сосен, но мне хватило. Лески, крючки и грузила я купил ещё в Иванове, так что за пять‑десять минут смастерил две добротные удочки для вечерней рыбалки. Опыта у меня хватало: с детства знал — рыба лучше всего клюёт на утренней или вечерней зорьке, а днём будто бы делает себе законный обеденный перерыв.

До реки предстояло пройти около километра по болотистому месту, но местные мужики давно всё продумали: на болоте настелили мостки из досок, так что прогулка не доставляла хлопот. За рекой лежало село Санково. Храм там давно разрушили до основания, но место всё равно упорно звали селом, а не деревней. Жители Санкова работали на фабрике в Бушарихе и каждый день ходили на смену теми же мостками, по которым и мы добирались до воды. Берега соединял деревянный мост, который все в округе звали «лавами». Ширина его была метра полтора, а перила ради экономии ставили только с одной стороны. Каждую весну ледоход ломал эту переправу, и тогда попасть с берега на берег можно было лишь на лодке. Но от работы это никого не освобождало. Некоторые рабочие на время разлива даже снимали квартиры в Бушарихе, чтобы не мучиться с дорогой: утром — на фабрику, вечером — обратно. Как только вода спадала, мост тут же восстанавливали.

С этими «лавами» у меня связаны хоть и детские, но не самые приятные воспоминания. Однажды, когда мне было лет тринадцать, я приехал к бабуле и, как всегда, первым делом отправился к реке — искупаться да встретить друзей. На мостике стояла симпатичная девочка, примерно моих лет. Она хотела нырнуть в воду, но никак не решалась: высота от поверхности воды была около двух метров. Я-то нырял с этого моста не раз и всегда удачно. А чтобы прыжок выходил красивее, даже раскачивался на выступающей над водой доске. В тот раз мне особенно хотелось произвести впечатление. Хотелось показать девчонке настоящий мастер‑класс.

Обычно в том месте было достаточно глубоко, и я, встав рядом с ней, подпрыгнул и полетел вниз головой. В полёте мне казалось, что я похож на изящного дельфина… Хотя, если честно, со стороны, наверное, больше напоминал неуклюжего бегемотика. Войдя в воду головой, тут же понял: река обмелела. Руками я воткнулся в речной песок и почувствовал резкую боль в левом плече — что-то хрустнуло. Вывих левого плечевого сустава. Хорошо, что не потерял сознание под водой. Когда я вынырнул и пошевелил больной рукой, кость с неприятным хрустом встала на место. Девочка, думаю, этот звук тоже услышала — и нырять ей сразу расхотелось. С тех пор вывих время от времени повторялся, пока не стал хроническим. Позже из‑за этого мне и выдали, как в народе говорили, «белый» или «волчий» военный билет — освобождение от службы в армии. Как ни странно, этот случай, каким‑то образом повлиял на мои убеждения: я стал убеждённым пацифистом. Будто сам этот нелепый прыжок, эта глупая боль стали для меня первым и самым наглядным доказательством: не стоит лезть туда, где не знаешь броду, — и уж точно не стоит делать из силы доблесть.

Между тем с этих «лав» рыбачить было на редкость удобно: и сухо, и крючок с наживкой можно закинуть почти к самой середине реки — туда, где, по всем рыбацким приметам, держится самая солидная рыба. Туда я и направился вместе с Наташей. В одной руке — две длинные удочки, снасти на них намотаны плотно, будто я собирался не на вечернюю зорьку, а на покорение речного царства. В другой — банка с червями, которых я предусмотрительно накопал ещё днём на огороде у Прасковьи Павловны. Наташа несла пустой бидончик: в него мы собирались налить речной воды и сложить туда будущий улов. Признаюсь честно: я бы рыбачил чаще и с куда большим удовольствием, если бы не эта обязательная часть ритуала — насаживание живого червяка на крючок. Он извивался, сопротивлялся, как мог… и было в этом что-то до того несправедливое, что мне всякий раз становилось не по себе. Очевидно, ему очень больно. Да и пойманной рыбе, когда у неё изо рта приходилось выдёргивать крючок, тоже приходилось несладко. Кто-то из рыбаков пропускал эти мелочи мимо души и спокойно делал своё дело. А я почему-то не мог их игнорировать — будто совесть у меня была привередливее поплавка и не желала мириться с такой ценой улова.

На рыбное место мы пришли около восьми вечера. На улице было тепло, но уже не жарко — день потихоньку сдавал позиции. Солнце клонилось к горизонту, небо оставалось ясным, лишь кое‑где проплывали редкие облака, словно не решались заслонить этот тихий закат. Где‑то рядом без устали квакали лягушки, стрекотали кузнечики, а ветер почти не ощущался — только лёгкий, едва уловимый шёпот воздуха. На душе спокойно и беззаботно, будто все тревоги остались где‑то, за пределами этого берега. Мы размотали снасти. Я насадил червяков на крючки — и себе, и Наташе. Пустили поплавки‑пёрышки в свободное плавание по течению. Вода быстро уносила их прочь, и приходилось постоянно поддёргивать удочки, чтобы вернуть пробку с пером на исходную позицию. В глубине виднелись жирные тела «краснопёрок» — так мы, мальчишки, звали их из‑за ярко‑красных плавников. Наши червяки проплывали совсем рядом, но желанная добыча, почему‑то не спешила заглатывать наживку. «Либо время ужина у них ещё не подошло, либо они почуяли опасность, — подумалось мне с лёгкой обидой за наши старания. — А может, просто решили, что сегодня мы не выглядим убедительно».

Рядом мелькали и шустрые небольшие плотвички с бело‑блестящей чешуёй. Мы звали их верхоплавками: они держались у самой поверхности, будто боялись нырнуть глубже и увидеть, что творится в тёмных речных глубинах. И вдруг у Наташи поплавок резко ушёл под воду. Она потянула удочку на себя, подсекла — и тут же радостно выкрикнула:

— Вова, рыба!

С этим победным возгласом перекинула леску с уловом через «лавы» на другую сторону реки. Потом дёрнула удилище вверх — и бедная рыбка на леске вновь совершила почти космический полёт через мост. Только с третьего раза Наташе удалось «приземлить» её на доски. Я снял плотвичку с крючка и опустил в бидончик, наполовину наполненный речной водой. Вскоре клюнуло и у меня пару раз. Тут уж я, как опытный профессионал (по крайней мере, в собственных глазах), поймал своих верхоплавок с первого раза — ловко, без лишней суеты, будто именно для этого и родился на свет. Но на этом поклёвки закончились.

Солнце окончательно ушло за горизонт, стало прохладно, и горе‑рыбаки, не спеша вернулись тем же путём в комнату Прасковьи Павловны. Удивить её было нечем, и мы втайне радовались, что она не стала над нами подшучивать.

— Рыбы в реке стало мало, — буркнул я в своё оправдание, стараясь не смотреть на крошечный улов в бидончике.

— Да, недавно спирт завод «Петровский» отходы спустил в реку, — спокойно ответила бабушка. — Рыба, наверное, и передохла.

И тут же, не давая нам погрузиться в рыбацкое уныние, посоветовала сходить с утра на пруд рядом с её домом — половить карасей.

— Все местные рыболовы туда ходят, — добавила она самый убедительный аргумент, после которого спорить было просто бессмысленно.

Мы завели будильник на шесть часов утра. Во‑первых, думали, что в это время будет меньше конкуренции: не придётся локтями отстаивать своё право на удачный участок берега. Во‑вторых, утренний клёв всегда считался самым активным — будто рыба за ночь набиралась решимости и с рассветом начинала всерьёз интересоваться наживкой. Проснулись, умылись холодной водой из умывальника, который висел прямо на кухне. Вода бодрила так, что мысли сразу становились яснее, а сомнения — меньше. На завтрак съели по паре куриных яиц, поджаренных на газовой плите. Газ в деревню, как я уже упоминал, подвозили регулярно в больших баллонах, но только для готовки: отопление по‑прежнему оставалось на попечении дров. После завтрака мы пошли пешком на пруд. Тропинка вела через небольшую дубовую рощу. Кроме дубов, там росли ольха, осина и множество разных кустов. По обе стороны тропинки лежала сочная зелёная трава, покрытая утренней росой, будто кто‑то щедро рассыпал по ней горсти прозрачных бусин. Отовсюду доносились голоса птиц — негромкие, торопливые, точно они спешили рассказать друг другу обо всех новостях наступившего дня. Для релаксации лучшего места и не придумаешь: здесь даже тишина звучала как музыка, а каждый вдох казался вкуснее предыдущего.

Пруд оказался небольшим, овальной формы — не больше ста метров в длину. Вокруг росли ивы, и их ветви, словно усталые руки, опускались до самой воды. А у берега густо зеленели осока и камыш: удочку приходилось закидывать подальше, чтобы крючок не зацепился за эту зелёную преграду. Иначе — снимай штаны и лезь в холодную воду распутывать снасть: удовольствие ниже среднего, да и вид у рыбака в таком положении выходит не героический. Над водной гладью висел утренний туман — плотный, будто кто-то накинул на пруд полупрозрачную шаль. Вокруг стояла тишина, звенящая в ушах, и лишь изредка её нарушали пение деревенских петухов да негромкие голоса птиц. Солнце стояло невысоко над горизонтом, на востоке, и светило так мягко, что казалось, будто оно само не хочет спугнуть эту хрупкую тишину. Ветра почти не ощущалось, течения тоже: закинешь поплавок подальше — и сиди спокойно, жди поклёвки, будто время здесь течёт медленнее, чем в остальном мире.

А карась, надо отдать ему должное, оказался рыбой деятельной и с хорошим утренним аппетитом. Я едва успевал насаживать червяков — и себе, и Наташе. По совету Прасковьи Павловны, на этот раз взяли не бидончик, а небольшое ведёрко: бабушка знала толк в таких делах. И примерно через час‑полтора мы наполнили его лёгкой добычей доверху. Правда, места хватило и для небольшого количества воды из того же пруда — чтобы рыбе не пришлось страдать от жажды в этом импровизированном транспорте. Конкуренции избежать всё‑таки не удалось: на берегу уже сидели с удочками человек пять‑шесть местных рыбаков, и у всех клёв оказался неплохой. Видно, карась в этом пруду был общительным и не делал различий между приезжими и своими. Закончив рыбачить, мы не спеша пошли назад, гордясь уловом, будто совершили настоящий подвиг. Дома вывалили добычу в большой таз, который дала Прасковья Павловна. Я сходил на колонку, принёс ведро воды и налил её своим «пленникам». Не хотелось, чтобы они умирали, задыхаясь: даже если ты рыбак, совесть всё равно иногда напоминает о себе.

На вопрос бабушки, что делать с рыбой, я ответил:

— Давай подождём до следующего утра. Карасей, которые умрут, пожарим, а выживших… выпустим обратно в пруд.

Средний карась был размером примерно с человеческую ладонь. Когда мы несли их в ведёрке, половина плавала «кверху пузом», и по всем рыбацким законам к утру должна стать нашей пищей. Но, честно говоря, я подозревал, что это просто актёрская игра: караси притворялись, чтобы их пожалели. Или, по крайней мере, мне хотелось так думать.

Вечером мы с Наташей сходили в деревенский клуб, где регулярно показывали российские фильмы. Об иностранных картинах у нас тогда имелось весьма смутное представление — они были большой редкостью, будто пришли, из какой‑то другой, почти сказочной жизни. Какое кино привезли в тот раз, уже и не помню. На просмотр пришло человек сорок, в основном люди среднего возраста, почти все из Бушарихи. Многие оказались мне знакомы, при встрече кивали, улыбались. Очень доброжелательные люди живут в российских деревнях: зло здесь встретишь редко. Оно, кажется, всё в городах, где волей‑неволей приходится бороться за своё выживание.

На другой день мы проспали до девяти утра. К этому времени Прасковья Павловна уже успела приготовить завтрак: снова яичница из яиц собственного курятника… и одинокий жареный карась. Остальные весело плавали в тазу с водой, и умирать явно не собирались — будто за ночь полностью восстановили силы и теперь смотрели на нас с лёгким упрёком: «Ну, и зачем вы нас поймали?». Мы с Наташей переложили весь вчерашний улов обратно в ведёрко и двинулись на пруд — но уже без удочек. А там, на берегу, с раннего утра сидели настоящие деревенские рыбаки — опять же человек шесть. И вот представьте картину: они сидят в напряжённом ожидании поклёвки, а мы рядом, по одному, выпускаем карасей из своего ведёрка обратно в родную стихию. Смеялись все: рыбаки — над нами, сердобольными горожанами, а мы — над самой ситуацией, достаточно смешной, как нам тогда казалось. В этом смехе не было ни злобы, ни насмешки — просто общее понимание нелепости и прелести момента.

Домой, в Иваново, мы вернулись в тот же день под вечер. До поселка Нерль ехали на той же грузовой попутке, а до Иванова — вечерним поездом. И пока поезд стучал колёсами, я всё думал: странно, но эти несколько дней в деревне, с рыбалкой, смехом и простыми заботами, показались мне куда более настоящими, чем многие годы, прожитые в городе. Впечатлений оказалось много, но родителям о подробностях рыбалки мы с супругой решили не рассказывать — во избежание насмешек. И не потому, что боялись их строгого суда: отец, тот бы, пожалуй, только хмыкнул да покачал головой, а мама посмеялась бы по-доброму, без злости. Просто эти наши рыбацкие подвиги звучали со стороны до того комично, что и самим было неловко их пересказывать. Такие мы с Наташей смешные рыбаки: то червяка жалеем, то карасей выпускаем, будто не за уловом ездили, а устраивали им экскурсию на свежий воздух и обратно. Да и какой из меня профессионал, если самая большая моя победа — это ведро не самых умных карасей да пара плотвичек, совершивших акробатический полёт через «лавы»?

Но знаешь, что самое странное? Чем больше я об этом думаю, тем теплее становится на душе от нелепых эпизодов. В них не ощущалось ни азарта охотника, ни гордости за трофей — зато было что-то другое: тихий вечер у реки, утренний туман над прудом, смех над собственной неловкостью и простое, ничем не замутнённое счастье быть вдвоём, вне суеты и чужих ожиданий. И пусть в глазах опытных рыбаков мы выглядели забавно. Для меня эта рыбалка стала не про рыбу. Она была про дом, про бабушку, про Наташу рядом и про то, как даже самые неуклюжие моменты могут оказаться самыми ценными.

От сумы, да от тюрьмы…

Эта история случилась в 1996 году в небольшом волжском городке — тихом с виду, будто созданном для неспешных прогулок вдоль реки и разговоров за чаем на веранде. Но в те годы даже в самых мирных местах воздух будто звенел от напряжения: страна училась жить по новым, ещё толком не прописанным правилам, и каждый день приносил свои сюрпризы — кому‑то удачные, а кому‑то совсем наоборот. Сергей Владимирович Галкин, бывший сотрудник милиции, к тому моменту уже четыре года занимался частной юридической практикой. Двенадцать с лишним лет он отдал службе в органах, а ушёл по семейным обстоятельствам. Два высших образования — техническое и юридическое — служили ему надёжным якорем: в любые, даже самые тяжёлые времена они давали шанс найти дело, где его знания будут стоить денег. И в материальном плане у Галкина всё складывалось неплохо.