Окно с видом на счастье
Катя не верила своим ушам.
— Правда-правда, сынок. Проходите, ребятишки.
Катю так давно никто не называл дочкой, с самой, наверно, смерти отца, что у нее от эмоций даже выступили на глазах слезы. Она вдруг почувствовала себя как в детстве, когда приезжала к своим дедушке с бабушкой в небольшой городок Серебрянск в Восточном Казахстане.
— Чай будете с дороги? Голодные? — дед Иван открыл дверь в дом.
— Нет, дед! Работаем, а то и так припозднились, — ответил Саша и стянул с себя футболку. — На, Кать, кинь где-нибудь. Поехали. Дед, перчатки дашь?
— А мне что делать, дедушка? — спросила Катя.
— А ты, Катюша, ужин нам приготовишь. Картошку жарить умеешь?
Катя засмеялась:
— Я все умею! Что скажете, то и приготовлю.
— И рыбку пожарить сможешь? — удивился дед.
— Смогу, конечно! Только знаете что… — она вдруг поняла, что не взяла с собой ничего, кроме ключей от квартиры и складной зубной щетки. — Вы мне переодеться что-нибудь дадите? Ну штаны какие-нибудь старые и футболку? Я что-то не подумала…
— Дам, Катенька, конечно, дам. Вон, Санькины джинсы старые и наденешь, да рубаху его, которую он еще в школе носил. Сейчас принесу.
Дед скрылся в доме и через минуту вернулся, держа в руках джинсы и клетчатую рубашку:
— На вот, иди в баньку, во-о-он там, налево, видишь? Там и переоденься.
Катя повернула голову и увидела в дальнем конце огорода небольшую приземистую баню. Отцепив от сумочки шелковый шарфик, она забрала у деда одежду и пошла по тропинке. Зайдя в предбанничек, она сняла с себя сарафан и осталась в одних трусиках. Повесила сарафан на крючок для одежды и нырнула в джинсы. Они оказались немного большеваты, но для жарки рыбы сойдет, подумала Катя. Рубашка пришлась почти впору, и Катя завязала ее узлом выше пупа.
Когда она, в довершение свернув шелковый шарфик в четыре раза и завязав его на голове, как косынку, вернулась во двор, Саша уже занимался дровами. На руках у него были строительные перчатки, а больше, кроме шорт и кроссовок, из одежды на нем не было ничего. Катя остановилась чуть поодаль так, что он, как ей казалось, не мог ее видеть, а вот ей, наоборот, было видно каждое его движение.
Саша колол дрова профессионально, и было сразу понятно, что делает он это далеко не в первый раз. Огромные чурки разлетались на две части с одного точного и сильного удара. Раз! — и полетели в разные стороны куски только что бывшего единым целым пенька. Раз! — и из пенька получилось уже четыре части. Раз! — их уже восемь.
Она смотрела и смотрела на единственного в мире мужчину, такого сильного и такого красивого, и вдруг поймала себя на мысли, что смотрит на него словно в последний раз, пытаясь запомнить каждое его движение, каждый вздох, каждую капельку пота на лице, и что ее не покидает чувство какой-то неминуемой потери. Никогда раньше Катя не испытывала таких эмоций, ей казалось, что вот он, здесь, такой близкий и такой… ее, ее до спазмов в горле, когда становится больно дышать только от того, что этот человек рядом, и что его нет: нет с ней, нет в ее жизни… Ее охватил какой-то вселенский ужас, и впервые она почувствовала себя такой одинокой, как будто оказалась на необитаемом острове безо всякой надежды на возвращение на большую землю, к людям. И она заплакала, заплакала горько, почти навзрыд: слезы полились по щекам и, не сдерживаемые ничем, покатились дальше по стройной шее, в вырез старой клетчатой рубашки, которую Саша носил еще в школе… Катя закрыла ладошкой рот, чтобы не разрыдаться в голос, но у нее никак не получалось успокоиться, и она плакала и плакала, не отрывая взгляда от Саши.
Такой Катю и увидел дед Иван, подошедший с другой стороны, чтобы позвать на кухню. Он уже было открыл рот, чтобы окликнуть ее, но осекся, нахмурился и подумал: «Ох-хо-хо-хо… А девочка-то влюблена в него по уши… Это не есть хорошо, у него таких Кать… Хотя… Она такая красавица! Посмотрим, посмотрим, кто из них больше влюблен…»
Неслышно ступая, дед отошел за угол.
«Пусть успокоится девчонка, видно, все у них в самом разгаре, раз такое дело, — снова придя в хорошее настроение, подумал он. — Ну Сашка! Хорошая такая… Раньше ведь не возил сюда никого, надо же!»
Катя же, чувствуя, что от рыданий скоро начнет икать, стала понемногу успокаиваться.
В этот прекрасный летний вечер он забыл обо всем. Просто забыл, и все. «Моя птичка, — хрипло шептал он ей на ухо, — девочка моя, самая нежная, самая лучшая! — Он не помнил ни о своей тщательно оберегаемой мужской свободе, ни о том, что раньше в его жизни были другие женщины (Где они? Как их звали?), ни о том, что дает ей надежду на что-то большее, чем происходило между ними сейчас, потому что большего, наверное, он не мог и желать… — Ка-а-атька, козочка, какая же ты красивая!»
Саша сидел верхом на скамейке, давным-давно поставленной на самом берегу реки его дедом, а Катя — лицом к нему, тесно прижавшись и закинув ему на бедра свои стройные ножки в старых джинсах.
Он заправлял ей за уши длинные темные локоны, которые от его объятий моментально рассыпались по плечам, и целовал нежные припухшие губы. Ему все время казалось, что ей холодно, потому что он знал, что прохладный ветерок с реки очень обманчив, и он накидывал на нее свою джинсовую куртку. Катя же смеялась, запрокидывала голову и сбрасывала куртку вместе с его руками.
— Катька! Сейчас же оденься! Холодно, ты простынешь! — сердился Саша.
— Да не простыну я! — хохотала она. — Не будь таким занудным, Саша! — и вдруг добавила тихо: — Лучше поцелуй меня еще…
Он замолчал, оставив свои попытки, и куртка упала на землю, а он целовал и целовал ее губы, вдруг ставшие солеными — он только потом понял, почему — целовал мочки маленьких ушей с вдетыми в них сережками в форме цветка, персиковые щечки, тонкую и стройную шею, а добравшись до глубокой ложбинки в вырезе клетчатой рубашки, совсем потерял голову и попросил жалобно:
— Ка-а-ать… Пойдем спать, а? Пожалуйста…
У Кати кружилась голова от сознания того, насколько, оказывается, это непреодолимое препятствие — два слоя джинсовки между ними, потому она хрипло промычала в ответ:
— Пошли…
Обнявшись, они потихоньку побрели во двор. Саша все не мог оторваться от нее, и они несколько раз надолго останавливались, не в силах двинуться с места, потому что он все тискал Катю и обнимал, и прижимал к себе. Путь до сарая оказался таким длинным и изматывающим, что, добравшись, наконец, до душистого сена, они вместе упали в него, смеясь и стаскивая с себя одежду.
Ночь была прекрасна. Пожалуй, это была первая по-настоящему летняя ночь в этом году: небо было бархатным и черным, а звезды — огромными и мерцающими. Луна светила теплым желтым светом, и во дворе было светло, как может быть светло только теплой июньской ночью. Соловей — как же без него! — разливался на все лады где-то в ветвях старого клена, который рос здесь с давних пор…
А если бы вдруг какой-нибудь добрый ангел, задержавшийся на старых улочках на окраине Бердска по своим ангельским делам и опоздавший на последний небесный трамвай, присел отдохнуть рядом с поющим соловушкой на ветке старого клена, он с улыбкой долго смотрел бы на них. А назавтра, добравшись к себе на облако, обязательно доложил бы там, наверху, что со времен сотворения мира не видел на самой красивой во Вселенной, но грешной планете пары прекраснее, чем эти двое.
2016 год
Катю накрыло где-то между по-южному жаркой Самарой и серым от дождей Уралом — слезы вдруг полились сами.
«Он так и не перезвонил мне, — думала она, — так и не перезвонил… Надо было хоть шляпку купить! Вот прилечу сейчас, и что? Снова серое свинцовое небо, дождь и холод. Холод за окном и холод в душе: похоже, никакой надежды на то, что Саша будет хоть как-то присутствовать в моей жизни, не осталось. Ведь он мужчина, и, безусловно, если хотел перезвонить, сделал бы это давно: нашел бы телефон, набрал номер и спросил, зачем я ему звонила… Решил, наверно, что я какая-то ненормальная, записку эту его вспомнила — вот дура!»
Она еще долго растравляла себе душу мыслями о нем, воспоминаниями о лете девяносто третьего года — безлюдном, странном, единственно счастливом, обернувшимся неизбывной печалью и словно приговорившим ее к одиночеству.
В сердцах Катя дернула с ленты транспортера свой неподъемный чемодан и в очередной раз подумала о том, что на юге люди куда более открытые и сердечные: «Там бы уже обязательно кто-нибудь из мужчин предложил помочь! Не то что наши сибирские дундуки — стоят и делают вид, что не замечают, как хрупкая женщина надрывается!»
— Мама! — Агата попыталась сдвинуть чемодан с места. — Ты с ума сошла?! У тебя там вообще что?
— Синька, — обнимая дочь, ответила Катя. — Граппа, вино, чача… Послезавтра же день рождения у меня, ты хоть помнишь?
— Мам, ну конечно, помню! — возмутилась Агата.
— Уборку сделала?
— Все блестит! — доложила та.
Катя помолчала, а потом осторожно спросила:
— Кто-нибудь звонил?
— Куда-а-а-а? — сквасила презрительную физиономию Агата. — На домашний, что ли?
— Ну да…
— Да про него забыли все давно, мам, ты что? Все общаются по сотовым, а твой сотовый был с тобой!
Катя не стала развивать тему и спорить с дочерью, тем более, подумалось ей, Агата права: те, кому было нужно, дозвонились на сотовый. Она вздохнула и, вдвоем с Агатой опрокинув чемодан в багажник, уселась на пассажирское сиденье.
Природа смилостивилась над Екатериной Николаевной — небо было синим, без единой тучки, и настроение ее улучшилось, несмотря на то, что она очень устала, и почему-то у нее немного побаливал живот. Она принялась обдумывать свой предстоящий «ягодный» юбилей.
«Мы из девяностых, где было все непросто…
На дворе стояло лето 1991 года, когда Катя решительнейшим образом отвергла предложение руки и, можно даже сказать, сердца местного записного красавца Кости Калинина. Отвергла по причине весьма оригинального свойства, однако, на Катин взгляд, веской и существенной.
Костя Калинин был старше Кати на два года и учился с ней в одной школе. Жил он в одном из соседних домов, здесь же, на улице Пушкина. В то лето он вернулся из армии и, оглянувшись вокруг, вдруг заметил эту красивую и стройную девочку. «А Катька-то Мороз как повзрослела и похорошела, — самодовольно и самонадеянно подумал он, — надо, пожалуй, ею заняться вплотную…»
Костя был красив самой что ни на есть голливудской красотой: правильные черты лица, ровные зубы, темные волосы, волевой подбородок с ямочкой посередине и, конечно же, косая сажень в плечах. Отменная фигура (Костя был кандидатом в мастера по плаванию), рост сто девяносто, белозубая улыбка. Девчонки еще в школе млели от одного его взгляда и все, как одна, мечтали, чтобы этот парень обратил на них внимание. Все, но не Катя.
Однако в школе Костя на Катю и не смотрел — мелковаты она и ее подружки были для него по возрасту. А тут как-то, проходя через Катин двор, он увидел ее, болтающую с девчонками возле подъезда, и буквально остолбенел: какая красотка!
Он решил не терять времени даром — сразу же подошел к стайке девочек и начал прощупывать почву:
— О, девчонки! Привет!
— Привет, Костя! Привет! — вразнобой откликнулись те.
— Скучаем? — залихватски улыбнулся он.
Катя, сразу заметив его интерес именно к своей персоне, насмешливо ответила:
— Да вроде не померли еще от скуки!
Подружки — Машка и Анька — удивленно на нее оглянулись: чего это она? Такой парень…
— Что, Катюша, не с той ноги сегодня встала? — ухмыльнулся Костя. — Чего такая неласковая?
Катя фыркнула:
— А с чего мне тебя ласкать-то, Костик? Тебя всегда найдется, кому…
Девчонки прыснули.
— А я, Катюша, может, два года в армии мечтал, чтоб ты меня приласкала!
— Да ладно! — ответила Катя. — В армии дунька кулакова вам главная подружка. Куда уж мне…
Анюта с Машей засмеялись уже в голос, предвкушая словесную дуэль, из которых их подруга Катя практически всегда выходила победительницей.
Костя же, не владевший искусством пикировки в той степени, чтобы составить конкуренцию острой на язык Кате, озадаченно замолк. Девчонки продолжали хихикать, и ему ничего не оставалось, как попытаться реабилитироваться:
— Я родину защищал, а ты — дунька кулакова! Как не стыдно, Мороз!
— Ну, Костян, для настоящего мужика одно другому не помеха, — с самым серьезным видом ответила Катя, и подружки закатились от смеха.
— Вот ты какая! — перешел к другой тактике Костя. — Так вот ты, значит, как с воином и защитником…
Аня, которой Костя немного нравился, попыталась спасти ситуацию:
— А где ты служил, Костик? — спросила она.
Костя, почти не взглянув на нее, бросил:
— В армии, где ж еще!
Маша заметила слегка презрительно:
— Исчерпывающий ответ, н-да…
Катя же, насмешливо глядя на Костю, произнесла:
— Да, поди, в штабе писарем, вот и не говорит, тень на плетень наводит.
— Каким тебе еще писарем, ты… — разозлился Костя. — Я, между прочим, в ракетных войсках служил, на Дальнем Востоке!
— В раке-е-е-етных?! — вытаращила глаза Катя. — Да ладно!
— Ну да… — протянул не чувствующий подвоха Костя.
— Ну, тогда все в порядке! — засмеялась Катя. — Страна может спать спокойно, враг не пройдет!
Девчонки опять закатились, а Костя, дабы сохранить лицо, серьезно ответил:
— Конечно, Катюх!
И перевел разговор на другое:
— А вы, красавицы, чем занимаетесь? Учитесь, работаете?
Взглядом остановив собравшуюся было начать докладывать ему, чем они занимаются, Аню, Катя ответила:
— Всем понемногу, Костик, только я не совсем понимаю, ты с какой целью интересуешься?
Костя уже был не рад, что не прошел мимо, однако Катины зеленые глаза и длинные ноги не отпускали его, и он еще некоторое время пытался поддержать разговор с девочками, чувствуя себя, однако, полным идиотом.
В общем, заигрывание с Катей Мороз получилось так себе, на троечку, как определил он для себя, но Костя был парень упорный, и решил во что бы то ни стало девчонку эту заполучить в свою коллекцию. Когда он, наконец, распрощался с ними и пошел дальше по своим делам, подруги накинулись на Катю:
— Мороз! Ты че такая-то! — воскликнула Аня. — Ни себе, ни людям! Классный такой парень, чего тебе неймется, вечно всех облажать надо!
— Нюра, а пусть сам не лажается! Чего он, как лох какой-то, двух слов связать не может! — парировала Катя и живо изобразила ошарашенную Костину физиономию.
Маша рассмеялась:
— Ну, не говори, лихо ты его отшила, Катька! Хотя Анька права — ни себе, ни людям… А он такой красавчик!
— Чего в нем красивого-то, Манюнь? — искренне поразилась Катя. — Рожа у него — как на советских плакатах!
— Зато фигура… — мечтательно протянула Аня.
— Да ну! — возразила Катя. — Два метра сухостоя! Не люблю таких длинных.
— А мне вот, Катя, такие мужчины нравятся! — возразила Аня. — Уж идет, так сразу видно! Мужик так мужик!
— Ну, беги, догони его, Носова, чего ты стоишь! — начала изгаляться Катя. — Вон он, еще далеко не ушел!
Маша стала урезонивать подруг:
— Девочки, ну чего вы ссоритесь! Еще не хватало, из-за мужика! Аня, угомонись, видно же было, что он на Катьку запал.
— Ага, только Катьке он нафиг не облокотился, — добавила сама виновница происшествия, — палка блин… мешать. Не, ну Ань! Если тебе нравится, ради бога! Ты вечно себе находишь баскетболистов каких-то! О вкусах не спорят, как говорится!
— Да! — возмутилась Аня. — Мне нравятся высокие мужчины!
— Нюра, — опять засмеялась Катя, — высокий и длинный — это две большие разницы!
Маша добавила:
— Анют, ну правда, рост-то ладно, это действительно дело вкуса, а вот с мозгами че-то, по-моему, проблема.
Аня все пыталась выгородить Костю:
— Ну, человек только из армии, что вы от него хотите… Женщин, поди, два года не видел и не разговаривал даже.
Катя безапелляционно перебила ее:
— Ань, ум и чувство юмора либо есть, либо нет! Тут уж никакая армия не может повлиять.
Костя же, скрывшись из поля зрения девчонок, выдохнул с облегчением и почувствовал, что по спине у него бежит струйка пота — так переволновался, пытаясь найти достойные ответы этой маленькой стервочке Катьке.
«Ну, ничего, — думал он, — ничего, девочка! Ты еще бегать за мной будешь, как миленькая!»
Костя не был злым или очень уж напористым в отношениях с девушками, однако тут он словно закусил удила: «Что она позволяет себя, малолетка! Дунька кулакова, это же надо! Да ни одна девчонка не говорила мне таких вещей! Наглая какая! И красивая, черт ее побери, какая же она красивая… — продолжал он внутренний диалог с самим собой. — А может, у нее есть кто-то? Ну, это я узнаю, не проблема… Если что, не стенка, отодвинем».
В одном доме с Костей жил Катин одноклассник Серёжка Кочергин. Он, правда, учился в военном училище на «горке», но на выходные приезжал домой. Костя сразу вспомнил, что Кочергин учился с Катей в одном классе, и стал с нетерпением ждать выходных — на дворе стоял июнь, и курсантов еще не распустили на каникулы. Первым желанием Кости было даже рвануть к Серёге в училище, но, во-первых, как бывший военнослужащий, он понимал, что никто его соседа просто так за ворота не выпустит. «А во-вторых, — думал Костя, — осталось же у меня, в конце-то концов, мужское достоинство! Буду я еще распыляться, бегать…» И решил подождать до субботы. В квартире Серёжи Кочергина не было телефона, поэтому Костя вечером зашел к его родителям и попросил передать, чтобы тот нашел его, как только приедет на побывку.
Встретившись с Сергеем, Костя сначала, конечно же, долго расспрашивал его о его курсантстких буднях, сам рассказывал соседу про армию. Потом они сгоняли в киоск возле Катиного дома — там продавалась нормальная водка, сели в беседке в детском саду через дорогу, и, закусывая умыкнутыми Серёжей из дома материными пирожками с капустой, начали мужские разговоры.
— Че, Серый, — поинтересовался Костя на правах старшего товарища, — девчонка-то у тебя есть?
— Да-а-а-а-а… — протянул тот в ответ. — Встречался я еще со школы с Веркой Поповой. Помнишь ее?
— Не-а, не помню. Они мелкие были, ваши девчонки, я их и звать-то как, сроду не знал, — осторожно ответил Костя, внутренне радуясь, что разговор сразу, без малейших усилий с его стороны, вышел на Серёжин класс.
— А я тебе сейчас фото покажу, — полез во внутренний карман куртки Серёжа. — Ты вспомнишь ее, она… такая… видная девчонка.
— Да у вас в общем-то, страшных и не было, так-то… — поддержал его Костя.
— Ну да, у нас девки ничего! Все нормальные были. Вот она, — протянул он Косте небольшую фотографию. — Здесь ей, конечно, шестнадцать всего, это на паспорт. Сейчас она еще круче стала!
— Ну да, помню эту девку. Вера, говоришь? Симпотная. Ну и че?
— Да, от ворот поворот мне дала… — пожаловался Серёжа. — Редко, говорит, видимся с тобой, ждать надоело постоянно… А я че? Я ж почти на все выходные домой! У нас некоторые пацаны из других городов, так вообще вон — домой только на каникулы, да и то не всегда! Сам знаешь, прокосячишься, и все, без отпуска остался. Так девчонки им оттуда и пишут, и даже приезжают некоторые… А эта…
— Серый, — Костя положил ему руку на плечо. — Не переживай. Значит, не любит она тебя, а нахрена тебе такое отношение. Ты вон — мужик, офицером будешь! Тогда и все девки — твои!
Однако Серёжа, уже выпив пару рюмок, наладился долго и заунывно жаловаться Косте на вероломность своей подружки. Костя замаялся слушать его излияния. Он и какая у нее грудь, рассказал, и какие ноги. И как он сильно ее любил и продолжает любить. Костя старался наливать поменьше и пореже, но куда там! Найдя в лице Кости благодарного слушателя (а куда деваться, думал тот, надо же как-то его на разговор о Кате вывести!), Серёжа все рассказывал и рассказывал.
— А раз… — он закурил и вздохнул. — Мы с ней знаешь где?
— Где? — заинтересовался Костя.
— А дом заброшенный возле школы! — Серёга радостно заржал. — Прям туда с ней зашли и…
— Так там же грязно, Серый, — удивился Костя. — Пылища кругом и вообще…
— Ну и че! А мы с ней знаешь, как?
— Серёг, ладно, ладно, не надо тебе это вспоминать, раз еще не прошло у тебя к ней! — испугался Костя. — Ты понимаешь, надо, наверно, тебе с другой какой-нибудь девчонкой попробовать. Ну, это самое… Сексом заняться. Клин, оно, говорят, клином.
— Да ну-у-у, — возразил Серёжа. — Не хочу я ни с кем…
— А у тебя были еще девчонки-то? Ну в этом смысле, что б с ними того…
— Не-а, — сокрушенно признался Серёжа. — Не было, Костян.
— Ну, так в чем же дело, Серый! Надо попробовать, может, оно знаешь, как покатит, что ты и Верку эту свою забудешь! А то че, все дуньку кулакову что ли? — не удержался и ввернул Костя. «Что ж, одному мне, что ли, с этим теперь», — подумал он.
— Ну, может, ты и прав, — согласился Серёжа. — Только где мне сейчас знакомиться-то? Все время в училище.
— Вот нашел проблему! Сейчас вон всяких клубов ночных, дискотек. В выходные пришел домой, привел себя в порядок и вперед!
— Да как-то я так не могу, — пожаловался Серёжа, — один на дискотеку.
— Ну, возьми кого-нибудь из пацанов своих, из училища. Вот молодежь, господи, ничего не умеют, даже с телками познакомиться! — возмутился Костя. — Ну не хочешь на дискотеку, — решился он наконец перевести разговор на Катю, — вон одноклассницы твои все здесь. Что ж, в классе больше девчонок нормальных нету, что ли?
— Да так-то есть, конечно… — опять заныл Серёжа. — Только у всех, наверно, уже парни есть… Да и вообще… Они как сестренки мне все.
— Во дурак! — поразился Костя. — Сестренок каких-то придумал! Ну, кто там у вас есть из класса? Давай, вспоминай!
— Ну, кто? — заканючил Серёга. — Ну, вот Анька Носова ничего девчонка, хорошая.
— Это которая? — спросил Костя, хотя прекрасно понимал, о ком идет речь. «Как в глаза теперь ей смотреть-то на массиве, — снова подумал он. — Катька меня перед подружками опозорила, как не знаю кого…»
— Ну, Анютка Носова, такая светленькая, высокая.
— Худенькая?
— Ну да, такая стройная. Она еще Димона Рыжего сеструха младшая, только у них фамилии разные, Анькин отец Димону отчим.
— А-а-а, понял, ну конечно! Димона сеструху я знаю, — ответил Костя. — Нормальная телка! Ну, еще кто?
— Ну, хоть возьми еще подружка ее, Машка Борисова.
— Темненькая? — опять сделал вид Костя.
— Да, тоже высокая довольно и такая знаешь… тощенькая слегка, — пояснил Серёжа.
— О! Нормас! Тощие, они знаешь какие? Во!
— Какие? — не понял неискушенный Серёга.
— Нормальные! — заржал в ответ Костя. — Ну-ка, наливай!
— Не, Костян, мне тощие не нравятся… — снова затянул Серёжа. — У Верки знаешь, какая жопа? Классная… — уныло ответил он сам себе.
— Да ладно тебе Верка эта! Не о ней сейчас речь. Не нравятся тощие, не надо. Кто там еще у вас есть из класса, чтоб далеко не ходить? — снова повернул разговор в нужном направлении Костя.
— Ну Катька Мороз еще клевая! — вспомнил Серёжа. — Только она знаешь какая…
— Катька Мороз? Это длинноногая? И титьки классные такие?
— Ну да, ножки у нее что надо! — согласился Серёжа. — Такая темненькая тоже, волосы длинные у нее и ресницы… Такие густые, краситься не надо. Красивая девчонка! Но Катька, она девка крутая, в газете где-то работает, ее, знаешь, на каких машинах домой привозят?
— Да ну? В газете? — поразился Костя. — А кем? Журналисткой, что ли?
— Не, не журналисткой. Она там вроде как секретаршей, что ли, у главного редактора…
— Нифига себе, — забыв, что они выбирают пассию не ему, а Серёге, приуныл Костя. — Вон оно че… В газете… Не, не вариант, Серый. Нафига тебе это надо. У нее, поди, главный этот и есть любовник.