Окно с видом на счастье

— А-а-а… Во сколько я могу перезвонить?

— Ой, а вы маленько опоздали! — сообщило дитя. — Мама утром улетела в отпуск.

«Опоздаешь ты, драго», — Корольков словно наяву услышал голос цыганочки Тамилы.

«Опаньки! — вздрогнул Саша. — Ничего себе! Все сбывается!»

— А когда она вернется?

— Она пятнадцатого числа прилетает, вечером. Может, что-то передать? — заинтересовалась… «Похоже, все-таки девушка», — подумал он.

— Нет-нет, — торопливо ответил Корольков. — Благодарю вас, это не срочно. Я позвоню Екатерине Николаевне после пятнадцатого. Всего доброго!

— До свидания…

«Ну что ж, — Корольков сбросил вызов и понял, что лоб его от волнения покрылся холодной испариной, несмотря на то, что жара стояла неимоверная: на календаре значилось воскресенье, 31 июля. — Значит, Катя уехала в отпуск. Интересно, одна? Пятнадцатого вечером… Шестнадцатого звонить не буду, человек после перелета, скорее всего, сразу выйдет на работу, как обычно это бывает… Позвоню семнадцатого, — продолжал размышлять он и вдруг вспомнил: — У нее же семнадцатого день рождения! Тоже не есть хорошо: наверняка будут гости или она пойдет куда-то с подружками… Или не с подружками? Я старый ревнивый идиот», — резюмировал он и остановился, наконец, на восемнадцатом августа.

Сразу стало легче, и на радостях он перезвонил Румянцеву, с которым еще долго обсуждали вновь открывшиеся обстоятельства (как называл это их общий друг юрист Чернов) по Пятакову, яйцам и бормашине.

Выйдя на трап в аэропорту Симферополя, Катя почувствовала, как тепло обнимает ее всю, с ног до головы: теплым были воздух, небо, ступеньки трапа, прощальные улыбки стюардесс, провожающих пассажиров у выхода, виднеющееся невдалеке здание терминала, автобусы с призывно открытыми дверями… Да и сама Катя моментально почувствовала себя теплой и расслабленной: «Наконец-то! — подумала она. — Наконец я в отпуске! Какое же это счастье: каких-то два-три часа, и я увижу море! Окунусь в него, проплыву немного…»

По совету соседки Ирины Катя решила остановиться в Алуште: ей показалось интересным, что в этом городке, как утверждала Ира, нет ни одного светофора. Ира же снабдила Катю адресом гостевого дома, в котором отдыхала прошлым летом сама, и телефоном хозяев.

Хозяин, невысокий смуглый мужик постарше Кати, судя по всему, этнический грек, уже ждал ее на выходе из аэропорта с табличкой в руках. На табличке значилось: «Катя Мороз», и ей стало вдруг очень приятно. «Надо же, — подумала она. — Катя… А ведь через две недели мне исполняется сорок пять. Даже не верится!»

Усевшись на заднее сидение хозяйской «Киа Рио», Катя включила телефон. Моментально высыпалось штук пятнадцать сообщений в Вотсапе, и самое интересное, чему Катя не уставала удивляться, уезжая в отпуск, — большая часть из них была от людей, с которыми не виделась много лет и даже не поддерживала никакой связи. Тем не менее, они, словно сговорившись, вспомнили о ней именно в тот момент, когда она на высоте десять тысяч метров перемещалась к вожделенному морю и отдыху. Причем вопросы у всех были не терпящими отлагательств: «Нужно еще вчера, Катенька!». И смайлик с молитвенно сложенными руками.

«Да пошли вы все!» — подумала Катя и набрала Агату:

— Доча! Привет!

— Привет, мам! — сонно ответила та.

— Ты, что ли, до сих пор дрыхнешь? — поразилась Катя.

— Н-да-а-а… Только не до сих пор, а снова легла. А что такое? — с претензией в голосе поинтересовалась Агата. — Я кому-то мешаю?

— Я долетела, дочь, — проинформировала ее Катя и хотела было уже отключиться, как вдруг та вскинулась:

— Ой, мам, — она зевнула так сладко, что Катя невольно зевнула в ответ. — Тебе какой-то мужик звонил. Буквально вот.

— Что за мужик? — удивилась Катя.

— Да ничего такой, голос вроде интеллигентный…

«Кузин! — пронеслось в голове у Кати. — Точно, Кузин! Выпросил у Аллы Игоревны мой домашний телефон и теперь будет названивать! Потому что, кроме как в моем личном деле в Институте повышения квалификации, домашнего номера нигде нет… Все давно звонят и пишут на сотовый. Елки-палки…»

— А спросил как? — поинтересовалась Катя.

— Екатерину Николаевну спросил. Вежливо так… — снова зевнула дочь.

— А ты что? — последовал закономерный для женского диалога вопрос.

— Ну, а что я? Я сказала, мол, мама после пятнадцатого числа будет. В отпуске потому что.

— Ладно, доча, — резюмировала Катя. — Пока. Я как до моря доберусь, фотку пришлю.

— Оке-е-е-ей… — протянула в ответ Агата и отключилась.

А потом на Катю нахлынул отпуск: едва она убрала в сумку телефон, хозяин, которого звали Славик, затеял с ней беседу: откуда приехала, почему к ним, нравится ли в Крыму… Два часа до Алушты пролетели незаметно, потому как Славик оказался мужиком доброжелательным и словоохотливым, да и Катя, намолчавшись в самолете, с удовольствием разговор поддержала.

Гостевой дом, в котором Славик и его жена Лена работали управляющими, представлял собой огромный трехэтажный каменный коттедж, вокруг которого виднелись галереи с выходами из номеров. То тут, то там на галереи вели винтовые лесенки. Сначала Кате это архитектурное решение показалось по-южному вычурным и неудобным, однако позже оказалось, что это очень рационально: каждая лесенка вела к двум-трем номерам, и никто из гостей друг другу не мешал.

Обитатели гостевого дома тоже оказались очень приятными людьми. Большую часть номеров, как выяснилось в первый же вечер, занимала огромная компания бывших одноклассников из какого-то уральского городка. Это были люди за шестьдесят, и все они приехали кто с внуками, кто с мужьями или женами, тут же была чья-то младшая сестра — женщина Катиного возраста, а кое-кто из представительниц прекрасной половины этого дружного разномастного коллектива захватили с собой подруг. Всего Катя насчитала двадцать пять человек, включая внуков и, как ни парадоксально, классную руководительницу этого замечательного класса — даму немногим старше их самих — и ее супруга.

Оказалось, что этот класс был у нее первым и последним выпуском: молодая учительница взяла четвероклашек и, выпустив после десятого, работать в школе больше не смогла — настолько полюбила своих первых учеников, что других брать уже не стала, уволилась. И всю жизнь общается со всеми своими «детьми», давно став для них близкой подругой.

Люди эти были все как один дружелюбными и очень открытыми. Вечерами собирались во дворе за огромным столом, который стоял, как и положено на юге, под раскидистой виноградной лозой. Вокруг виднелись буйные цветники — Лена без устали ухаживала за растениями.

Кроме развеселых уральских «школьников», как прозвала их Катя, в доме жили еще две семьи с ребятишками, и, когда вечерами взрослые пьянствовали в виноградной беседке, дети носились по просторному двору.

Гостеприимные «школьники» постоянно звали всех за свой огромный стол, и Катя частенько присоединялась к ним: люди были очень интересные и веселые.

По утрам, скооперировавшись с такими же ранними пташками, как и она сама, Катя шла на море. В компании с соседями было куда веселее. Они и обсуждали все на свете, рассказывая друг другу множество историй из жизни, и медитировали на пустынном пирсе, и просто бродили по берегу, собирая интересные камушки, чтобы потом выбрать какой-нибудь один на память, а остальные отдать Лене на украшение ее клумб…

На набережной было множество разных лавчонок — дешевых и не очень, как всегда бывает в южных курортных городках в разгар сезона.

Однажды вечером, прогуливаясь вдоль парапета, Катя обратила внимание на стойку со шляпками. Еще вчера, отметила она про себя, ее здесь не было.

— Галь? — позвала она чуть отставшую соседку. — Пойдем, шляпки посмотрим?

— Пошли! — с готовностью откликнулась та. — По-моему, это итальянская соломка!

Они подошли к прилавку, и Катя пропала… Это действительно была настоящая итальянская соломка, и откуда в этом, по сути, не слишком дорогом и шикарном месте оказались столь изящные изделия, оставалось только гадать. Шляпки были изумительны. Хотелось каждую, но ведь, как известно, в том и заключается коварство курортных покупок: кажется, что жизни не будет без этой шляпки, однако покупаешь, привозишь в свой серый сибирский город, оберегая в дороге от толкотни аэропорта, и все — понимаешь, что лето прошло, отпуск остался альбомчиком фотографий, а загар практически не заметен под джинсами и ветровкой. А утром, серым и безнадежным осенним утром, и вовсе начинают одолевать сомнения: а был ли отпуск?

И прелестная шляпка итальянской соломки, покрасовавшись на видном месте в гостиной, перекочует в шкаф, а следующим летом — на дачу к Анютке, так и не надетая ни разу. И будет жаль вовсе не выложенной за эту шляпку баснословной суммы…

Катя так и не купила ни одну из шляпок, потому что прекрасно понимала, что, кроме как на юге, носить эту красоту будет негде — одно расстройство.

Две недели отпуска прошли в блаженной неге ничегонеделания, болтовне с соседями и прогулках по набережной. Экскурсии были неоправданно дороги, да и не слишком хотелось трястись полдня в автобусе по пыльной дороге, чтобы в толпе туристов взглянуть одним глазком на какую-нибудь крымскую достопримечательность. Однако после очередной всеобщей гульбы во дворе гостевого дома хозяин проникся к своим постояльцам особым вниманием: Славика так тронула многолетняя дружба школьников, приехавших на встречу из разных городов, что он вызвался свозить желающих на Белую гору. Бесплатно.

Один из гостей, весьма обеспеченный человек, прибывший из Питера с супругой и четырьмя внуками, оплатил бензин. И развеселая компания во главе с хозяином, сидящим за рулем микроавтобуса, выдвинулась на Белую гору. Катя, конечно же, воспользовалась любезностью Славика — Белая гора в прошлом году произвела на нее очень сильное впечатление. Простор и море обожаемой ею лаванды… Очень хотелось испытать эти ощущения снова.

И вот снова аэропорт, торопливые пожелания всего самого хорошего таксисту — молодому улыбчивому азербайджанцу Эрику, вызвавшемуся дотащить ее чемодан, полный крымского вина и граппы, до стойки регистрации, традиционный фужер с капелькой коньяка, выпитого для смелости, и самолет уже взлетает. До дома осталось каких-то пять часов.

1993 год

В то утро, вопреки обычному, Саша разбудил Катю. Уже несколько раз за последние пару недель ему звонил дед и напоминал о том, что ждет его к себе — помочь наколоть на зиму дрова. Бабушку похоронили несколько лет назад, и дед Иван холостяковал на окраине Бердска, в старом доме у самой реки. Это был еще крепкий старик, и, несмотря на свои восемьдесят три года, справлялся с небольшим огородом и десятком курочек сам. Бывший речник, он знал Бердь как свои пять пальцев, часто ходил на рыбалку, поэтому у него можно было поживиться не только свежей, но и вяленой рыбкой, чем Саша частенько пользовался: если собирались с друзьями попить пива, то уж рыбка у них была всегда.

Накануне дед позвонил снова:

— Саня, сынок! Ну ты чего там, совсем заучился?

— Привет, дед! — обрадовался Саша. — Не совсем, конечно!

— Ты когда приедешь ко мне? Дрова-то лежат…

— Дед, все, приеду! Сто процентов, завтра приеду! — Саше было стыдно, что он тянет с дровами столько времени.

— Так я тебя жду завтра? — переспросил дед.

— Да, буду. Только давай я… не с самого утра, ладно? После обеда приеду?

— Да как удобно, сынок. Только дров-то много…

— Ничего, успею.

— Ночевать будешь? — спросил дед.

— Обязательно! — Саша обожал оставаться у деда. Здесь проходили все его школьные каникулы, и каждый уголок дома и большого двора напоминал о детстве. Тогда все было как-то так, как и положено: дед брал его с собой на рыбалку, а бабушка к их приходу пекла что-нибудь вкусное — пироги или булочки… Зимой маленького Сашу укладывали спать на печке, а летом он часто ночевал в сарае, где хранилось сено для коровы Дуси. Сейчас коровы уже не было, она умерла своей смертью в положенный срок: дед не позволил колоть ее на мясо, даже тогда, когда она стала совсем старой и почти перестала давать молоко. «Что это мы, Дусеньку нашу убить дадим? — возмущался он. — Да ни за что! Пусть живет животинка, она нам как дите!» Так и дожила она свой коровий век в тишине и спокойствии, окруженная заботой и любовью. Соседи крутили пальцем у виска, мол, Леонидыч совсем того, ку-ку, корову пожалел, да и деньги какие пропадают, однако деду на соседей было глубоко наплевать. Он всегда поступал так, как считал нужным, если и оглядываясь на мнение окружающих, то крайне редко и как-то про себя, что ли. Никто бы и не подумал, что Иван Леонидович Корольков беспокоится о том, что думают про него другие.

Надо сказать, что именно это качество, унаследованное от деда, очень помогало в жизни и Саше.

— Ка-а-ать! Проснись!

В ответ Катя хрипло промычала что-то нечленораздельное. Она всегда спала очень крепко и, чтобы ее разбудить, требовались определенные усилия.

— Катерина! А ну-ка просыпайся, — Саша сдернул с нее одеяло, — подъем!

— Саша… Отстань… Рано еще…

— Проснись! — он дернул ее за ногу. — Да что ж такое!

«Если бы меня так тормошили, я бы уже подскочил, как ужаленный, а она даже не пошевелится, надо же! — думал он. — Может, это потому что я… потому что мы с ней… — улыбнулся он сам себе. — Устала, козочка…»

— Ну что такое-то, а? — Катя открыла глаза. — Что?

— Ну? Проснулась?

— Проснулась, — проворчала Катя, — с тобой не уснешь ни ночью, ни днем, честное слово!

— Кать. Мне сегодня уехать надо, — начал он и сразу понял, что начал неудачно: глаза девушки наполнились самым настоящим, неподдельным страхом.

— Куда?!

— Да к деду, в Бердск, — торопливо начал объяснять Саша, — дрова помочь на зиму наколоть. А ты думала, «вызван с докладом в Новохоперск, к обеду не жди, твой суслик?»

— Думала! — серьезно ответила она. — С тебя станется… Дурак ты прям какой-то, Саш…

Она обняла его теплыми со сна руками, прижалась щекой к плечу и затихла.

— Сама ты дурочка, Кать. Поехали со мной, а? — неожиданно предложил он, представив, что придется провести ночь без нее, и от этого приуныв. — Поедешь?

— Да ну, как-то неудобно, наверно, — засомневалась Катя.

— Чего тебе неудобно? — рассмеялся Саша. — Дед у меня нормальный мужик.

— Ну, не знаю… — снова заканючила Катя. — Ты там дрова будешь рубить, а я-то что делать стану? И курить нельзя, наверно? Дед твой в обморок упадет, если я закурю.

— Найдем тебе, что делать, не волнуйся. А курить можешь совершенно спокойно, моя бабушка всю жизнь курила, еще с войны.

— Да ладно? — удивилась Катя. — Хотя… в то время многие женщины курили… А на чем мы туда поедем-то, Саш? На электричке, что ли?

— Обижаешь, детка! На машине.

— Как это? — вытаращила глаза Катя. — На какой это еще на машине?! У тебя что, машина есть?!

— Нет, — грустно ответил Саша, — нету у меня машины. Но неужели ты думаешь, что я твою красивую попу повезу на электричке? Отцовскую возьмем.

— У тебя есть права? — внимательно глядя на него, спросила Катя.

— А что тебя так удивляет-то? — ответил он. — Есть, конечно, я же на УПК на «автодело» ходил. Потом восемнадцать исполнилось, пошел да сдал на права. Тем более, у отца всегда были машины, и я вожу лет с восьми, наверное.

— Нифига себе! Круто! — восхитилась Катя, окончательно проснувшись. — Всегда завидую людям, которые умеют водить машину!

— А ты не умеешь? — спросил Саша, потихоньку выбираясь из ее объятий. — У твоих родителей не было машины?

— Была, у папы… Но, когда он умер, мать продала ее, хотя я просила оставить.

— Слу-у-ушай! — вдруг вспомнил Саша. — А собаку куда? Как ты Малышку-то оставишь?

— Не извольте беспокоиться, — засмеялась Катя. — Собака у меня специально обученная. На пеленочку сходит, я ей постелю, а потом уберу все, когда вернусь.

— Ну вот видишь, как все прекрасно складывается, — искренне обрадовался Саша, решивший было, что из-за собаки Катя не сможет поехать, и ему придется, закончив с дровами, поздно вечером возвращаться домой… Ну то есть к Кате, конечно, потому что перспектива провести целую ночь без нее совершенно его не прельщала.

— Ну да, складывается… — задумчиво ответила Катя. — А во сколько ты… мы поедем?

— Давай ближе к обеду. Ты отоспишься, потом прогуляешь свою псинку, да и поедем с тобой. В час где-то.

— Ну хорошо… А сейчас чего? Пойдешь?

— Пойду, конечно, мне учить надо, ты же знаешь… А ты спи… Я посигналю, как подъеду, ты выйдешь. Договорились, птичка? — он поцеловал ее в щеку, слегка помятую и теплую, с трудом оторвался от нее и пошел в коридор — обуваться.

Катя догнала его и снова обняла, прижалась так, как могла прижиматься только она: словно растеклась вся по нему, растворилась в его руках.

— А какая у твоего папы машина? — вдруг спросила она, сама освобождаясь из его объятий, понимая, видимо, что ему на самом деле нужно идти.

Саша ухмыльнулся:

— Папан у меня крутой! «Девятка», на минуточку! Почти вишневая.

— Ух ты! А почему почти? — заинтересовалась Катя.

— Ну цвет такой у нее, «аметист» называется, похож на вишню, но не совсем то. У отца всегда хорошие машины были, надо сказать, — сказал он. — До этого «семерка» была, цвет «сафари».

— Гляди-ка, — улыбнулась Катя. — А почему он тебе не отдаст?

— Я сам не возьму, Кать, — серьезно ответил Саша, — это его машина. Сама же знаешь, сколько на эту тачку горбатиться надо, с чего это он должен мне ее отдавать? Так, иногда беру покататься, в особых случаях.

— А какие у тебя бывают особые случаи? — то ли с ревностью, то ли с интересом спросила Катя.

— Ну, например, к деду съездить. Я страшно не люблю электрички. Народу битком, все… пахнут.

— Ты ж врачом быть собрался! — удивилась Катя. — Вот уж где нанюхаешься…

— Борюсь с этим, Кать, — ответил он, нахмурившись. — Ты права… Все. Я пошел. Поше-е-ел, — протянул он, снова отлепляя от себя Катю.

Она не отпускала его, смеялась, обнимала, висла на нем и, только когда он всерьез прижал ее к стене, скользнула под его рукой и, часто дыша, отпрыгнула в сторону:

— Все, иди уже! Иди! Учи свои уроки!

Саша, тяжело вздохнув, быстро вышел, а Катя, повернув замок, прижалась к двери спиной и прошептала в щель: «Иди-и-и», зная, что он стоит снаружи и ждет, когда она передумает и откроет ему. Дождавшись, что двери лифта громыхнут друг о друга, Катя схватила с полки сигареты и зажигалку и вприпрыжку побежала на балкон — проводить Сашу взглядом. «Он наверняка оглянется, — думала она, и я помашу ему…» Это было время, когда Саша уже перестал терзать себя каждое утро мыслями о том, что возвращаться к Кате не станет, поэтому он вышел из ее подъезда, мурлыча себе под нос какую-то мелодию и улыбаясь. Он поднял голову, увидел на балконе Катю: стройные ноги — попа едва прикрыта легким шелковым халатиком — виднелись через решетку перил, в руке зажженная сигарета, узел волос на макушке, прихвачен, похоже, шариковой ручкой, которая до этого валялась в коридоре на полочке — уж больно заметный цвет — ярко-зеленый.

«Ну козочка! — подумал он и помахал ей. — Попа наголе, сверкает на весь двор! Что ж такое, а! Хоть бы лифчик догадалась надеть, когда к деду поедем…»

У Саши было достаточно чувства юмора, чтобы не стоять в ожидании Кати возле машины, опершись задницей о капот, и картинно курить. Он припарковался возле ее подъезда, чуть в стороне от входа, под раскидистыми рябинами, которые росли тут всегда, с самого их детства. Машину почти не было видно из окон, выходящих на подъезд. Пару раз нажал на клаксон, как договаривались, и снова сел за руль.

Через пять минут вышла Катя и, пока она шла к машине, он смотрел на нее и думал восхищенно: «Ну вот как так! Платье какое-то абсолютно простое, даже не платье, а сарафан на лямках, проще может быть только мешок из-под картошки! Сандалики — три ремешка. И при этом — как картинка из журнала! Модные круглые темные очки подняты надо лбом, к ремешку крошечной сумочки — тоже последний писк, это даже я знаю, все крутые телки с такими ходят — привязан небрежным узлом легкий синий в мелкий белый горошек шелковый полупрозрачный шарфик. Да, правду говорят, что важно не что надето, а на что. У меня не было еще такой красивой женщины… И… породистой, что ли», — он засмущался своих мыслей, потому что никогда раньше не думал ни об одной женщине, что она породистая.

Выходить и открывать перед ней дверь машины он не стал, искренне считая это позерством. Ему и раньше казалось, что это какая-то деланая, притворная галантность — подчеркнуто вежливо открывать перед женщиной дверку машины. Да в конце концов, женщина — такой же человек, сама, что ли, не откроет? Это примерно то же, думал он, как если мужик несет женскую сумку — типа помогает, ха-ха! Не беда, что сумочка — это вообще-то деталь туалета, дополнение к платью… Ладно — сидор с продуктами взять и донести, это нормально, но тащить в руке дамский ридикюль… То же и с дверкой машины.

Открыв ей изнутри переднюю дверь, он с улыбкой наблюдал, как она скользнула на пассажирское сиденье — легко, правильно, словно ездила на машине постоянно. Бросив на заднее сиденье сумочку, она спросила:

— Че, поди пристегиваться надо? — и немного недовольно нахмурилась. — Не люблю…

— Да прям, зачем, — ответил он. — В Новосибирске, да будет тебе известно, за ремень не останавливают.

Катя захлопнула дверь, но недостаточно сильно — не закрыла. Саша, потянувшись через нее, правой рукой двинул дверку покрепче, успев почувствовать плечом упругую грудь под тоненьким хлопковым сарафанчиком, и понял, что, пожалуй, до Бердска просто так, без остановок, не доедет.

Тронувшись с места, он, белозубо улыбаясь, спросил Катю:

— Ну, что там собакен? Тосковать не будет?

Катя, как завороженная, уставившись на него, ответила:

— Сказала, что хорошо…

Он засмеялся:

— Ах, едемте же спасать кошку?

Она в ответ тоже рассмеялась:

— Едемте-едемте! Нормально собакен, мы с ней погуляли, потом она получила миску вкуснятины и легла спать. Так что все в порядке.

Катя отвела глаза и теперь исподтишка поглядывала на Сашу: на нем сегодня были джинсовые шорты, и его длинные загорелые тренированные ноги не давали ей покоя.

Саша вел машину совершенно спокойно, без тени неуверенности или волнения. Незаметно переключал скорости, мягко притормаживал или разгонялся, легко и уверенно обходил другие машины. Руль он почти все время держал левой рукой, а правая лежала на колене. Словом, вел он себя так, словно проводил за рулем большую часть времени, — естественно, без намека на какой бы то ни было выпендреж, даже в шутку, — смеялся, болтал, подкалывал Катю, но подозрительно не делал никаких попыток схватить ее за коленку, усмехаясь иногда одним уголком губ.

Они уже выехали за город, когда Катя не выдержала — залезла-таки ладошкой ему под шорты. Он замолчал и начал искать глазами поворот на какую-нибудь лесную дорогу.

Ценой невероятных Сашиных усилий — ему хотелось остаться с Катей в этом сказочном летнем лесу навсегда и одновременно быстрее ехать к деду — они добрались наконец до Бердска. Когда, попетляв по узким улочкам, на которых с каждым поворотом все более ощущалась близость реки, они остановились у крашенных темно-зеленой краской деревянных ворот, на часах была уже половина третьего. Дед Иван, видно, ждал давно, потому что сразу вышел встречать. Вместе с Сашей они открыли ворота, а Катя тем временем вышла из машины. Дед, увидев ее, заулыбался:

— О, Саня! Ты с помощницей?

— Да, дед! — засмеялся Саша.

Катя немного смущенно улыбнулась:

— Здравствуйте!

— Здравствуй, дочка! Какая красавица! Дед Иван меня зовут.

— А меня — Катя, — ответила она, помня, что «очень приятно» должен говорить более старший по возрасту или положению.

Саша загнал в ограду машину и закрыл ворота. Подойдя к ним, спросил:

— Познакомились уже? Дед, правда, она красивая?