Окно с видом на счастье
Однако следует заметить, что Дмитрий Павлович был в чистом виде теоретик. Окончив ВУЗ по специальности «юриспруденция», он сразу занялся преподавательской деятельностью и как практик свои знания никогда не применял. А, как известно, когда теоретик пытается донести какие-то моменты до практика, частенько бывают некоторые несостыковки. В аудитории, естественно, собрались исключительно практики: все инспекторы по недвижимости занимались правоприменительной деятельностью, тогда как доцент Кузин, наоборот, ни одного закона в своей жизни не применил и мог лишь пространно рассуждать на заданную тему.
— Итак, коллеги, — отпив из стоящего на кафедре стакана воды, доцент Кузин обвел взглядом аудиторию. — Продолжим. Что представляет собой понятие «недвижимость»?
Катя удивленно подняла брови: «Неужели, — подумала она, — он будет рассказывать нам, что такое недвижимость? Как-то вроде этот вопрос уже выяснили, причем довольно давно, еще в институте… Кроме того, мы, пожалуй, могли бы сами просветить доцента на эту тему… Странно…»
— Кто напомнит мне, — лукаво улыбнулся Дмитрий Павлович, — что же такое недвижимость?
Аудитория удивленно молчала некоторое время, потом раздался мужской голос, который по-военному четко отрапортовал:
— Недвижимость — это земельные участки, недра, а также объекты, которые прочно связаны с землей!
— А скажите, коллега, — столь же вкрадчиво продолжил доцент Кузин, который, очевидно, решил блеснуть интеллектом перед вновь прибывшей слушательницей. — Что значит «прочно связано»?
Тут уже не выдержала одна из представительниц «Единой недвижимости» по Республике Бурятия:
— Да что тут непонятного-то! — воскликнула она. — Это такие объекты, которые можно переместить, только причинив несоразмерный вред их назначению.
— Все верно, коллеги, — поднял руки ладонями к аудитории доцент Кузин. — Все верно… Н-да… Однако…
Катя вытаращила глаза: «Что может здесь вызывать сомнения? — в ужасе подумала она. — Существует четко сформулированное понятие, прописанное в Гражданском кодеке… Неужели он имеет иное мнение на этот счет?»
Между тем Дмитрий Павлович, кашлянув и многозначительно стрельнув глазами в сторону опоздавшей темноволосой красавицы, произнес:
— По данному вопросу, коллеги, можно поспорить!
Аудитория загудела. «Да что ж такое! О чем тут можно спорить! — услышала Катя возгласы инспекторов, в основном, конечно, женские. — Совсем уже!»
Доцент Кузин поднял вверх руку:
— Тихо, коллеги, тихо! Попрошу внимания! — и снова сверкнул очками в сторону Кати.
Инспекторы затихли. Катя же и вовсе замерла в ожидании — она понимала, что услышит сейчас нечто невообразимое: спорить о том, что такое недвижимость, — это примерно то же, что спорить о том, мокрая ли вода.
— В тридцатые годы, — начал свое повествование Дмитрий Павлович, — в Советской России имел место проект по перемещению зданий.
Аудитория снова загудела, на этот раз вопросительно. Доценту же Кузину показалось, что это гул одобрения, и он еще более воодушевился, мысленно уже представляя себя вечером вдвоем с темноволосой красавицей из Новосибирска в каком-нибудь тихом и уединенном кафе: звучит негромкое сладострастное танго, он подливает ей шампанское, а она смотрит нежно и призывно… Стряхнув с себя эту заманчивую картину, он улыбнулся и продолжил:
— Так вот, коллеги. Это был проект, разработкой которого занимался, насколько мне известно, целый научно-исследовательский институт, естественно, по заданию правительства и под его патронажем.
Один из инспекторов в сердцах воскликнул:
— Да нахрена бы это надо! Извините, — добавил он, спохватившись.
— Понимаю ваше удивление, коллега, — великодушно произнес доцент Кузин. — Однако в те годы существовало много удивительных идей, и часто они воплощались в жизнь. Так вот. В Москве, после тщательнейшей подготовки, сложнейших вычислений и идеально срежиссированного сценария действий, был перемещен жилой дом со спящими в нем жильцами.
«Могу себе представить, — с ужасом подумала Катя, — что в те времена могли сделать с этими несчастными людьми, если бы хоть кто-то из них не сделал вид, что спит!»
— Дом, — продолжал рассказ доцент, — предварительно отрезав от всех коммуникаций, перенесли подъемным кранами на соседнюю улицу и установили на уже подготовленный фундамент с точно таким же расположением водопровода, канализации и всего прочего.
— Хос-с-с-спа-а-а-ди-и-и-и… — прошептала Катина соседка слева, полненькая белолицая женщина.
— Жильцы, — вскинул голову и снова, теперь уже более долгим взглядом, посмотрел на Катю Дмитрий Павлович, — проснулись уже на другой улице! Представляете, коллеги, как они удивились?
«Да уж, — хмыкнула про себя Катя. — Они были счастливы, что живы, и что их не расстреляли и не заменили другими людьми, дабы эксперимент был удачным во всех отношениях: не только новое место для дома, но и новые жильцы в нем. Ха-ха».
— Итак, скажите, коллеги, — шаря вопросительным взглядом по рядам, резюмировал доцент, — можно ли говорить о несоразмерном вреде, причиненном объекту, если проснувшиеся жильцы совершенно спокойно пошли принимать душ и совершать иные утренние процедуры? И является ли вышеописанный объект объектом недвижимого имущества?
Он обвел ряды молчащих слушателей взглядом победителя, напоследок стрельнув глазами в сторону опоздавшей: та изумленно смотрела на лектора.
На самом деле, Катя, конечно, испытывала изумление, однако несколько иного толка, нежели думалось Дмитрию Павловичу.
«Неужели, — думала она, — можно в наше время быть таким придурком? Дом переместили, это ж надо! Странница я, пришла собачку говорящую поглядеть… А в соседнем доме ребеночек родился, на скрипочке играет…»
Решив, что достиг должного эффекта своим потрясающим повествованием — опоздавшая красотка достаточно удивлена и заинтригована его интеллектуализмом, — доцент Кузин решил сразу после лекции брать девушку на абордаж.
Словом, Екатерина Николаевна попала из огня да в полымя: все две недели, что длились курсы повышения квалификации, она вынуждена была спасаться от домогательств доцента Кузина, который, к слову, читал инспекторам по недвижимости не только гражданское, но и земельное, а также семейное право, вследствие чего лицезрела она Дмитрия Павловича ежедневно.
Он то приглашал ее поужинать, то подвезти до гостиницы после лекций: в этом случае Кузин игриво брал Катю под локоток и шептал:
— И на чашечку кофейку в ваш номер, Катенька… Как вы на это смотрите?
— Дмитрий Павлович, — рисовала на лице улыбку Катя, которая, конечно, осознавала, что просто так послать этого сатира на три буквы не может: сатир является членом комиссии по приему итогового экзамена. — Благодарю вас, мне очень лестно, но вынуждена отказаться.
— Но отчего же, Катенька? — недоумевал доцент. — Это ни к чему вас не обязывает…
«Да уж конечно, — с отвращением думала Катя. — Не обязывает. Да ты меня сожрать готов, козел!»
Кузин откуда-то прознал, что предмет его вожделения живет в одноместном номере, и попытки свои не оставлял ни на день. Помимо этого, он то изъявлял желание прогуляться в Катей по набережной, под предлогом того, что ночная река невообразимо красива, то приглашал ее в выходные на свою дачу…
— Мамы не будет, Катенька, — интимно понизив голос, сверкнул он очками где-то в районе ее уха. — Она сейчас в санатории, знаете ли…
— Нет-нет, Дмитрий Павлович, — испуганно отпрянула Катя. — Это неудобно!
— Ах, да никакого неудобства! — воскликнул в ответ Кузин. — Что вы! У меня перед домом прекрасная лужайка! Я сам ухаживаю за газонной травой!
«Да бл… — в сердцах выругалась про себя Катя. — Чтоб тебе!», вслух же, мысленно попрощавшись с двумя летними днями, произнесла:
— Благодарю за приглашение, Дмитрий Павлович, но мне надо съездить в Новосибирск, так складываются мои семейные обстоятельства.
— Но ведь вы не замужем, Катя, — хитро улыбнувшись, возразил тот.
— Семья, Дмитрий Павлович, — вынуждена была начать оправдываться Катя, — это ведь не только муж. У меня дочь, кроме того, на мне престарелая мама…
«Слышала бы Регина, — подумала она. — Устроила бы мне «престарелую маму».
Раздосадованный доцент наконец отвалил, а Кате пришлось субботу и воскресенье безвылазно просидеть в гостинице, пропустив поездку на пляж с одногруппниками: она боялась, что ее козлоногий воздыхатель запросто может оказаться на том самом пляже, чему она нисколько не была бы удивлена. С ней часто случались подобного рода совпадения, и Екатерина Николаевна решила не будить лиха — провалялась с книжкой в номере, время от времени ныряя в холодильник, благо догадалась затариться продуктами и прохладительными напитками заранее.
Доцент Кузин вряд ли был старше Кати, скорее, наоборот, лет на пяток помоложе, однако производил впечатление этакого стареющего книжного червя. Не спасали положения ни щегольские дорогие очки в тонкой оправе, ни стильные «дизеля» с оригинальным ремнем, явно итальянского происхождения, ни даже выпирающие из-под белоснежной футболки трицепсы. Димон, как про себя звала его Катя, настолько дискредитировал себя рассказом о перемещенном доме, что, даже превратившись вдруг в самого Брэда Питта в самом его цветущем возрасте, он не смог бы реабилитироваться в ее глазах.
Вторая неделя курсов повышения квалификации тянулась адски долго: Кузин изводил Катю своим пристальным вниманием. Ей даже стало казаться, будто вся группа уверена, что она спит с этим донжуаном. Одно радовало — в пятницу, после сдачи экзамена, предстояла прогулка на теплоходе с пикником. Причем теплоход был не какой-нибудь там рейсовый речной трамвайчик, а самый настоящий туристический лайнер, зафрахтованный на весь день только для их группы. Четверо парней из Якутии были явно какими-то нелегальными алмазными королями: деньги в их карманах не то чтобы не переводились, а, похоже, не помещались. Они постоянно угощали девчонок обедами и ужинами в ближайшем от института ресторане, весьма, кстати, недешевом. По вечерам в гостинице устраивали сэйшны в холле с дорогим шампанским, икрой и прочими принятыми в таких случаях деликатесами. Они по первому щелчку заказывали то суши, то пиццу на всю группу, а однажды среди ночи поехали на такси в круглосуточный супермаркет за сигаретами для Кати, имевшей неосторожность постучать в их номер в надежде стрельнуть парочку.
Бурятские коллеги-мужчины были тоже не лыком шиты. В их двухкомнатном номере «люкс», который они занимали втроем, в кухонной зоне стоял ящик дорогущего армянского коньяка и всегда высилась гора фруктов. Они тоже время от времени зазывали Катю в гости на рюмочку чаю. Однако их, можно сказать, робкие ухаживания в сравнении с напором доцента Кузина практически ее не донимали.
Одним словом, группа за две недели обучения сдружилась, и мужчины откупили пароходик для заключительного вечера. В это небольшое речное путешествие заранее, еще до проведения итогового экзамена (не без умысла, полагала Катя) были приглашены все преподаватели, а также директор института повышения квалификации и его секретарь — Алла Игоревна.
«Что ж такое, — думала Катя, поднимаясь по трапу на борт теплохода и наблюдая стоящего у перил с многозначительной улыбкой на устах Кузина. — Ну почему за мной вечно какие-то придурки ухаживают? Нет бы нормальный кто-то… Хотя… Все равно никого я не смогу полюбить по-настоящему, как любила Сашу».
Пока училась, да бегала от Дмитрия Павловича с его настойчивым интересом, да проводила время в тусовках с группой, которая оказалась состоящей из очень приятных и интересных людей, о найденной записке и телефонном разговоре с Корольковым вспоминала, но как-то неглубоко. Сейчас же, оказавшись одна на небольшой нижней палубе и расположившись в удобном шезлонге, вдруг задумалась: «Интересно… Неужели он так и не позвонит мне? И что же мне тогда делать? Впрочем, решу, когда доберусь до дома. Да и вообще, я ведь могу позвонить ему еще раз и попросить о встрече. Теперь уж точно терять нечего: раз начала, надо довести до конца это изматывающее душу дело».
Размышления ее прервал знакомый до судорог голос. Доцент Кузин, похоже, был уже навеселе:
— Ка-а-атенька! Так вот ты где, птичка моя!
Катю передернуло: птичкой называл ее Саша в далеком девяносто третьем, и более никто. Она просто не позволяла этого, боясь, как бы напыщенно это ни звучало, осквернить воспоминания о единственном мужчине, которого любила.
Тут же ее передернуло второй раз, потому что брудершафт они с доцентом Кузиным совершенно точно не пили. Стало предельно ясно, что вечер ее будет испорчен мерзкими приставаниями этого козлодоева.
Она долгим взглядом посмотрела на Димона и спокойно ответила:
— Во-первых, я вам не птичка, Дмитрий Павлович. А во-вторых, на ты мы, как мне помнится, не переходили.
Тот спохватился:
— Так за чем же дело стало, Екатерина Николаевна? Брудершафт, я полагаю, исправит ситуацию!
На Катин взгляд, ситуацию могло исправить только резкое падение доцента за борт с условием стопроцентного невозвращения, однако, соблюдая политес, она поднялась с шезлонга:
— Извините, Дмитрий Павлович, мне нужно припудрить носик.
После чего поднялась на верхнюю палубу и присоединилась к девчонкам: якутянки ловили солнечные лучики, загорая прямо на носу теплохода.
Речная прогулка была прекрасна, а потом пароход причалил к какому-то острову посреди реки, и гульба продолжилась уже на суше. Все было замечательно: и шашлык из баранины, курицы и свинины, и море хорошего алкоголя, и великолепно подобранное музыкальное сопровождение — колонки вынесли на палубу, и девчонки отрывались по полной. Катя и наплясалась, и наелась до отвала нежнейшей баранины, запивая ее своим любимым красным сухим вином, и, пока было солнце, назагоралась, наконец, перед поездкой в Крым. Однако чудесный денек, а потом и звездный вечер омрачал назойливым оводом вьющийся вокруг нее Дмитрий Павлович.
«И ведь парень-то, на самом деле, хоть куда, — разглядывая доцента, грустно размышляла Катя. — И тебе рост, и очочки вполне интеллигентские в хорошем смысле. И трицуха вон — аж выпирает из рукавов поло, а трицуху накачать после сорока — это вам не фунт изюма. И даже ноги немного вкривь, как и должно быть у хорошо тренированного мужика. Да другая бы от счастья, наверно, с ума сошла, если бы за ней такой видный мужчина приударял… Ан нет. Никто мне не нужен, потому что Корольков обрек меня на одиночество».
Снова вспомнив о найденной в глубине комода записке и о том, как поговорили они с Сашей по телефону — смущенно, скомканно, толком не поняв, зачем был этот звонок, — Катя решила: вернусь из Крыма, позвоню ему еще раз. А если он все-таки опередит меня, позвонив сам, назначу ему встречу. Скажу — надо поговорить.
То ли принятое решение насчет Королькова сподвигло ее, то ли просто снизошло озарение, но доцента Кузина Катя все-таки отшила.
«И почему я раньше не догадалась так сделать? — почти с ужасом думала она. Терпела эти липкие домагательства две недели, в то время как можно было прекратить это еще в первые дни. Совсем уже, Екатерина Николаевна, — мысленно ругала она себя, — мышей не ловите!»
Подхватив в танце Васю Соколова из Мирного, чья мать была якутянкой, а отец — русским, и в результате этого смешения рас и кровей он получился невообразимым красавцем-сахаляром (к тому же был моложе Кати лет на пятнадцать), она прошептала:
— Васятка, спасай! Этот маньяк меня уже достал…
Парень понял все с полуслова:
— А! — воскликнул он. — А я-то все гадал, неужели ты…
— Да ты что! — возмутилась Катя. — Нет, конечно!
После этого короткого диалога Вася от Кати не отходил ни на шаг, то приобнимая ее по-хозяйски за талию, то заботливо подливая ей в бокал вина, то в танце прижимая к себе чуточку крепче дозволенного приличиями. И доцент Кузин, наконец, успокоился. Он отвлекся на одну из дам, читавшую на курсах дисциплины, связанные с государственной службой, а та в ответ расцвела и весело зачирикала… «Эту ночь, — с облегчением вздохнув, думала Катя, — Димон точно проведет не один. Если не напьется, конечно, в зюзю».
После звонка Кати прошло чуть больше двух недель. Все это время Корольков мучительно раздумывал, звонить или не звонить Кате. И вроде бы все с Лёхой решили, пока пили виски в том баре и искали Катю в «Одноклассниках», а все равно Александра Леонидовича терзала неуверенность.
«Надо быть честным с самим собой, — думал он, куря на крыльце главного корпуса четвертой горбольницы, в котором располагалось отделение неотложной хирургии. — Звонок этот — либо то, о чем говорила мне цыганочка Тамила, тот самый мой второй шанс. Либо… Если это не так, мне придется распрощаться с призрачной надеждой, которая жила во мне все… Сколько уже? Двадцать три года, прошедших с лета девяносто третьего года, нашего с Катей лета. Надеждой снова быть с Катей. А я не готов. Не готов расстаться даже с этой пусть крошечной, словно солнечный лучик, пробивающийся сквозь зимние облака, надеждой… Все эти годы я в глубине души не терял тоненькую ниточку, связывающую меня с ней, и, пожалуй… Пожалуй, только это меня и держало. Правильно сказала Тамила: другой бы уже спился или заболел и умер, а ты жив. Значит, надо использовать те два шанса, о которых говорила цыганка. Но я боюсь, реально боюсь, — продолжал рассуждать Корольков. — Вдруг я неправильно истолковал Катин звонок? Может, ей просто нужна была моя профессиональная помощь — консультация или пристроить на операцию кого-то из близких? А я уже нарисовал себе радужную картину нашего с ней общего будущего? Позвоню ей, а окажется, что я нужен ей только как специалист. И тогда исчезнет надежда быть с ней снова. Впрочем… Ведь все, что говорила мне Тамила, сбылось, сбудется и второй шанс…»
Так Саша думал не раз и не два за это время и вот, наконец, настал день, когда он принял решение все-таки набрать те самые семь цифр телефонного номера, которые он помнил всю жизнь — номера домашнего телефона Кати Мороз.
С одной стороны, он, будучи человеком взрослым, понимал, что какое-то решение принимать ему придется. С другой — произошло событие, которое вдруг высвободило в Саше некие внутренние ресурсы.
Было воскресенье, и в обед вдруг раздался телефонный звонок. На экране виднелись буквы: «Лёха».
Корольков ответил:
— Да, Лёх?
— Саня, привет! — с несвойственной ему экспрессией воскликнул друг.
— Здорово… недоуменно протянул Корольков. — Чего стряслось?
— Сань, ты представляешь! — начал Алексей. — Пятаков-то…
— Что?! — в ужасе перебил его Саша. — Что Пятаков?
Он, памятуя историю с бормашиной, которая так и не нашла себе никакого разумного объяснения и сидела у него в мозгу некоей занозой, время от времени напоминающей о себе, уже нарисовал себе страшную картину разоблачения маньяка — врача сорок третьей городской клинической больницы доцента Пятакова.
«Сейчас Лёха скажет, что Пятаков оказался, например, людоедом, который убивает пациентов и расчленяет их при помощи бормашины… Нет… Окажется, что Пятаков приковывает пойманных на улице людей к батарее в снятой для своих кровавых целей квартире на улице Демьяна Бедного и насильно сверлит им, например, зубы. Или что-нибудь похуже… А бормашину, скажут, он арендовал в фирме „Добрые РуКи“, которая, по странному стечению обстоятельств, принадлежит двум другим врачам — Румянцеву и Королькову из горбольницы номер четыре… И завертится дело „врачей-убийц“, и затаскают нас с Румянцевым по допросам».
— Саня, че ты так орешь? — удивился Алексей на том конце провода.
— Ну говори уже, — почти крикнул Корольков, нервы которого были и так на пределе из-за собственных внутренних терзаний. — Говори, что там с Пятаковым!
— Да все понятно, наконец, стало с Пятаковым, Сань! — радостно воскликнул Лёша. — Все очень просто, хотя и неожиданно как-то…
Корольков похолодел:
— Ну?
— Я тебе сейчас фотку пришлю! — давясь от смеха, ответил Лёша и отключился.
Пиликнул Вотсап, и Саша немеющими от страха пальцами открыл сообщение.
На фотографии был виден плакат. «Или как там оно называется, — мучительно подумал Корольков. — Которые по обочинам проезжей части висят… Не растяжки, а как… Тьфу ты, пропасть, из головы выскочило!»
С плаката улыбался добродушной улыбкой Вася Пятаков — без халата, в какой-то клетчатой рубахе. На выставленной к солнцу ладони виднелось яйцо. Саша сначала даже не понял, что это, потому что яйцо было не простое, а… резное, словно сотканное из тончайших кружевных узоров.
«Что за черт? — подумал Корольков. — Яйцо-то тут при чем? Он же проктолог, а не птицевод!»
И тут же прочитал текст: «Сибирский карвинг — кружево тайги. Художник Василий Пятаков. Выставка работ. Дом актера. С 1 по 10 августа 2016 года».
Саша остолбенело уставился в экран телефона, не в состоянии охватить сознанием увиденное: «Василий Пятаков? Художник? Может, это другой Василий Пятаков? Нет, эту физиономию ни с кем не перепутаешь… Может, брат? Но почему тоже Василий? Двоюродный? Для двоюродного слишком похож, одно лицо! Близнец? Разлучили в детстве и по стечению обстоятельств второго назвали тоже Василием? И, о, создатель, что такое карвинг?»
Экран деликатно погас, и Корольков машинально включил телефон снова. Художник Василий Пятаков никуда не исчез, и Саша подумал: «А вот так с ума и сходят, граждане! Очень даже запросто! Так и буду ходить, всех спрашивать, кто такой Василий Пятаков — проктолог или художник, пока не догадаются меня на Владимировскую поместить, прямиком в восемнадцатый корпус, к Георгию Павловичу Громову. Еще и на каком-нибудь НГСе напишут: так мол и так, знаменитый доцент Корольков того… с глузду съехал».
Экран снова погас и тут же засветился снова: звонил Румянцев:
— Сань, ну че? — позвал он. — Дошло до тебя?
— Не совсем… — начал было Корольков.
Однако Лёша другом был настоящим и терзать озадаченного Королькова не стал:
— Ну ты че, дебил? — засмеялся он. — Васька резьбой по яичной скорлупе занимается, оказывается! Серьезно причем, Сань! Он, прикинь, член Союза художников!
— М-м-м-э-э-э… — промычал в ответ Корольков.
— Надо будет обязательно сходить, Сань! — продолжал Лёша. — С первого по десятое августа, в Доме актера.
— А-а-а-а… — просипел Саша. — Бормашина-то ему нахрена?
— Так он ею, — ответил Румянцев.
— Что — ею? — снова не понял доцент Корольков.
— Что-что! — просветил его, наконец, лучший друг. — Режет он ею, Сань! Узоры по скорлупе режет, че непонятного-то?
Королькову, конечно, хотелось сказать Лёше спасибо, но буря эмоций — от досады до удивления — охватила его, и вместо слов благодарности он выматерился так витиевато и длинно, что Румянцев присвистнул и отключился.
Заноза из воспаленного сознания наконец исчезла, и Королькову стало так легко и свободно, как не было уже много-много лет. Он вдруг понял, как много сил отнимала у него неразгаданная и зловещая история с проктологом Пятаковым и арендованной им бормашиной. Мир вокруг засверкал яркими красками, и Александр Леонидович словно увидел его заново: вот, оказывается, за окном светит солнце, а на ветвях доросшей за десять лет, которые они с Ариной живут в этом доме, до их третьего этажа липы чирикают какие-то птички…
«Хорошо, что еще пока не райские, — вернулся к действительности доцент Корольков. — Господи, хорошо-то как!»
Осознал он и то, что Вася Пятаков — тот самый добряк и увалень, которого он знает много лет, а вовсе не маньяк, расчленяющий пациентов посредством бормашины, и осознание это принесло ему несказанное облегчение.
Сразу появились силы для принятия решения относительно так терзающей его дилеммы — позвонить Кате или нет, и Корольков решительно набрал, наконец, номер ее домашнего телефона.
Ответили быстро, а вот кто произнес: «Алле!» — то ли мальчишка-подросток, то ли девушка со слегка хрипловатым голосом, — Саша не понял.
— Добрый день, — поздоровался он.
— Здравствуйте! — ответил голос.
— Могу я услышать Екатерину Николаевну? — сердце его вдруг предательски забилось.
— А мамы нет! — радостно, как показалось Королькову, ответило Катино дитя.