Я тебя прощаю! Я тебя люблю!

Соседи вначале старались защитить женщину и девочку, но мать, вырываясь из рук удерживающих её соседок, вновь кидалась на мужа, горя желанием отомстить ему за обиды и побои. И только сильные руки соседей-мужчин, крепко державших отца, увещевания соседок, слёзы испуганной дочери, а иногда и вызов милиции, могли остановить бурю.

Всё заканчивалось быстро, если вызывали милицию. Составление протокола и опрос свидетелей, а также предупреждение участкового милиционера о последствиях таких драк становились для отца своего рода смирительной рубашкой. Он затихал, просил у всех прощения и подписывал документ у участкового, а, когда все расходились, он исчезал из дома и возвращался ночью пьяный до такой степени, что валился с ног. Мама долго плакала, жалуясь на судьбу, пока соседки заливали йодом или зелёнкой её раны и успокаивали, как могли.

Алёнка же забивалась в угол двора, стараясь, чтобы её не видели. Слёзы текли по лицу. Чтобы не закричать, она закрывала рот ладошкой, боясь, что отец, вернувшийся домой, увидит её плачущей и начнет бить. Так продолжалось много лет.

Соседи, уже привыкшие к семейным сценам в их доме, перестали вмешиваться, искренне не понимая таких отношений и гадая, почему эта пара, ненавидя друг друга, продолжает жить вместе. Только изредка они звонили в милицию, когда в ход в процессе драки шли ножи, топоры, вилы и другие предметы, которыми можно было убить человека. А Алёнка так и не смогла привыкнуть к тому ужасу, который из года в год происходил в их семье.

На вид всё казалось хорошо. Днём родители работали, а вечером встречались, как обычные муж и жена. Мама готовила ужин, что-то, смеясь, рассказывала отцу, расспрашивала дочку об успехах в школе. Отец занимался хозяйственными делами.

Жили они в маленьком саманном домике, построенном когда-то на скорую руку. Участок земли был хорошим, восемь соток давали возможность иметь и большой дом, и огородик. Фундамент под дом был уже заложен. Стены возводились долго. Родители имели небольшой доход, поэтому стройматериалы покупали постепенно, по возможности.

Незаметно дом стал долгостроем и не потому, что не хватало средств, а потому что, по существу, этот дом не был нужен ни отцу, ни матери. Он стал ещё одним камнем преткновения в их отношениях. Ссоры часто возникали из-за планировки дома, из-за покупки тех или иных стройматериалов. Вот так, хороший вечер с прекрасным ужином мог сразу перейти в ссору. А ссора заканчивалась жесточайшей дракой!

Алёнка научилась уже по многим приметам узнавать предвестники скандала – сузившиеся глаза отца, желваки на его скулах, нахмуренные брови матери, её холодный и надменный тон в общении с мужем… Тогда девочка исчезала на несколько минут и тайком прятала от родителей топоры, ножи, лопаты и даже осколки стекла, если они попадались на глаза.

Драка могла начаться внезапно. Ещё за минуту до этого её родители могли улыбаться друг другу, но резко сказанное кем-то из них слово или презрительный взгляд меняли всё мгновенно. И родители становились дикими зверями в человечьем обличии!

Мать никогда не уступала отцу, никогда не просила прощения. В драке она была такой же беспощадной, как и отец, уступая ему только физически. Драка заканчивалась внезапно, как правило, когда отец оставлял мать неподвижной на полу в полубессознательном состоянии, или, когда мать, нанеся ему удар по голове чем-то тяжелым (палкой, подвернувшейся под руку, пустой бутылкой), заставляла его падать и на время терять сознание.

И, только тогда, померявшись силами, они успокаивались и расходились по разным углам. Через час после этого они уже могли спокойно разговаривать, залечивая друг другу раны и безобидно ругаясь. Казалось, вместе с дракой уходили их злоба, ненависть и боль.

Вот тогда они и замечали бледную, дрожащую от страха дочку, забившуюся в угол и боящуюся даже пошевелиться. Они успокаивали девочку, как могли, кормили её и отправляли спать. Но сон не приходил к Алёнке, она часами лежала с открытыми глазами, страшась того, что во время её сна отец убьет мать. Она панически боялась отца, зная, какой силой он обладал.

На улице среди мужчин его никто не мог победить, когда возникали шутливые бои между соседями. Эти бои часто превращались в серьёзные драки, когда отец, распалившись, раскидывал здоровых мужиков, иногда моложе себя, и, словно играя, валил их на землю. Постепенно соседи оставили его в покое. И за ним прочно закрепилась слава самого сильного и беспощадного бойца. Поэтому его старались не задирать, зная, что он обидчив и мстителен, часто пускает в ход кулаки.

Елена откинулась на спинку сидения, по её щекам снова полились слезы. Она не любила возвращаться мыслями в своё детство, слишком много боли было в этих воспоминаниях. Но сейчас они нахлынули на неё и поглотили разум. Ей казалось, что она, маленькая испуганная девочка, снова видит своих родителей, видит, как отец пинает ногами лежащую на полу мать, как мать кричит от боли и уворачивается от ударов.

Спустя много лет, когда Елене было уже двадцать два года, это повторилось вновь, только на полу лежала она сама, а отец избивал её ногами. Она видела в его глазах ярость. Он бил и бил её по бокам, по животу, по голове, повторяя одну и ту же фразу: «Я покажу тебе, как не уважать отца!» Избитую, отец бросил её лежать и ушёл к друзьям пить дальше. Елена не могла даже пошевелиться. Не теряя сознания, она продолжала лежать на полу, моля бога, чтобы кто-то пришёл к ней на помощь.

Она помнила, как дверь открыла мать, вернувшаяся с работы. Подняв дочку и уложив её на диван, она успокаивала рыдающую Лену, уговаривая её простить отца и потерпеть. Так мать терпела всю жизнь, считая, что это дела семейные. И никогда, даже когда соседи, не выдержав очередных драк, вызывали милицию, она не писала заявление и не давала участковому забрать отца на пятнадцать суток.

Елена не понимала её любви к отцу. Любви и ненависти одновременно. Казалось, что эти двое навсегда припаялись друг к другу, ненавидя, мстя за обиды, но, не отпуская от себя!

Не справляясь с воспоминаниями, Елена зарыдала громко и тяжело. Генрих, наблюдающий за ней в зеркало, остановил машину. Дорога шла по над рекой. Открыв дверцу, он буквально вытащил Елену из машины и повел её, сопротивляющуюся, к речке. Усадив на поваленное сухое дерево, он сказал:

– Плачь, кричи, здесь никто тебя не услышит!

Потом отошёл к машине.

Елена тихо сидела на берегу. Слёзы текли сами собой, заливая ей лицо. Она плакала беззвучно, боясь выплеснуть свои эмоции. Вновь и вновь она видела лица своих родителей, их ярость, она слышала их брань, крики. Казалось, этому не будет конца! Обхватив голову руками, она застонала, раскачиваясь всем телом.

Крик вырвался из неё неожиданно, громко и сильно. Испуганно оглянувшись на Генриха, она закрыла рот руками, как в детстве. Неожиданно в голове всплыли слова матери: «Никогда никому не рассказывай, что происходит в нашей семье! Сор из избы не выносят!» Подавив крик, она мычала в ладонь, не в силах сдержать эту боль, которую хранила в себе столько лет.

Генрих быстро подошёл к ней, схватил её в объятия, встряхнул:

– Кричи! Слышишь, кричи! Выплесни наружу! Отдай всё реке! Кричи! Я приказываю тебе, кричи!

Он повторял это снова и снова.

Голова Елены моталась из стороны в сторону, словно тряпичная. Она мычала, кусая себе губы, боясь потерять последний контроль над эмоциями. Он ударил её по щеке:

– Кричи!

Удар был несильный, скорее хлёсткий. Но, он вызвал в ней ту самую боль, которая возникала, когда её бил отец. И она закричала! Скорее даже, завыла! Она билась в руках Генриха, который крепко держал её. Она колотила по его плечам своими кулаками, захлебываясь от слёз, от обиды маленькой девочки. Казалось, все годы её внутренней боли вышли с этим воем наружу.

Выкричавшись, она, опустошённая, замерла в его руках. Тогда он бережно усадил её на бревно и тихо сказал:

– Я сейчас.

Вернулся Генрих быстро с бутылкой вина и пластиковым стаканчиком. Налив в него немного вина, он протянул стаканчик Елене:

– Вот, выпей. Тебе нужно успокоиться.

Отшатнувшись, Елена покачала головой:

– Нет, только не это!

– Пей! – приказал Генрих. – От нескольких глотков ты не опьянеешь, а силы вино придаст.

Она выпила. Вино было холодным, лёгким и чуть терпким. Генрих сходил к машине, принёс плед, укутал её:

– Посиди здесь, отдохни. А, я пойду, покурю.

Вино и плед помогли согреться. Елена чувствовала, что тепло разливается по её телу, согревает изнутри. Вода в реке чуть слышно плескалась у берега. Ветерок прохладно обдувал её раскрасневшееся лицо. Она оглянулась, ища глазами Генриха. Он стоял возле машины, облокотившись на капот, и курил.

– Генрих! – позвала она его.

Он повернулся на голос Елены, выбросил сигарету и подошёл к ней.

– Ну, что, согрелась? – его улыбка была тёплой и ласковой.

Она кивнула головой. Ей было стыдно от того, что Генрих присутствовал при её сцене слабости и видел то, что ему не нужно было видеть. И, в то же время, она испытывала лёгкость во всем теле, как будто, выкричавшись, освободилась от груза воспоминаний.

Словно понимая, какие чувства она испытывает, Генрих сказал ей спокойно:

– Не вини себя в том, что произошло сейчас. Тебе нужно было выпустить пар! Иначе было бы тяжелее в тысячу раз. Здесь, в тишине, тебе никто не мешал. И, прости, что я тебя ударил! Такого больше не повториться никогда.

Елена кивнула в ответ головой, боясь посмотреть ему в глаза. Помолчав, он добавил:

– Не нужно стесняться меня, мы все люди. У каждого из нас бывают свои слабости, ошибки и воспоминания. Ты окружила себя стеной идеальности. Со стороны кажется, что твоя жизнь – сказка! Но я, наблюдая за тобой каждый день, понял, что ты прошла через многие испытания. И, сейчас, просто оказался рядом в нужную минуту.

– И, никто ничего не узнает. Всё, что произошло с тобой там, в кафе, и здесь, сейчас, останется между нами. Я никому ничего не расскажу.

Она молчала, не зная, что сказать ему. С одной стороны, он был её водитель, чужой человек, которому она предоставляла работу и оплачивала её. С другой стороны, Елена знала, что может доверять ему. Это знание пришло не сразу, но именно события сегодняшнего дня помогли ей понять, что рядом с ней находится надёжный человек.

– Хорошо, Генрих, – она слабо улыбнулась.

– Что, хорошо?

– Хорошо, что ты сейчас рядом со мной, – Елена взяла его за руку и слабо её пожала.

– Но, что же делать дальше?

– Ничего! Езжай в Москву. Решай там свои дела. Пусть всё идёт своим ходом. Жизнь сама покажет, как и что делать дальше. Не спеши!

– Да, Москва, – вспомнила она и взглянула на наручные часы.

– Одиннадцать часов ночи! У меня самолёт в восемь утра! Генрих, пора ехать!

Она торопливо вскочила на ноги. Он улыбнулся, задержал её рукой:

– Не спеши, успеем.

Ей не хотелось покидать это место, здесь было так легко и спокойно. Но время летело, и, чтобы успеть, нужно было поторопиться. Кинув прощальный взгляд на реку, она пошла к машине. В салоне было тепло, даже жарко. Но, когда «Мерседес» тронулся с места, кондиционер быстро охладил воздух.

Они молчали, понимая, что, после всего, что произошло, слова излишни. Елена села впереди, возле Генриха. Ей хотелось быть ближе к нему. Он понял это и периодически поглядывал на неё, улыбаясь. По дороге Елена совсем успокоилась. «Что же, жизнь продолжается,» – подумала она, возвращаясь мыслями в своё настоящее.

– Может, тебе написать об этом книгу? – спросил вдруг Генрих.

– О чём? – оторвалась от своих мыслей Елена.

– Ну, вот об этом, – о своих родителях, о жизни, о детстве.

– Да, кому это нужно, Генрих! – отмахнулась она устало. – Таких историй, знаешь сколько!

– Тебе нужно! Чтобы освободить себя от прошлого. И, твоим детям, – он повернул машину на просёлочную дорогу и взглянул на Елену.

– Я уверен, что твои дети почти ничего не знают о том, как тебе жилось.

– Ну, про то, что я приёмная дочь, они знают, я им сама рассказала. Что-то помнят из своего детства. Но, ты прав, я никогда не рассказывала им подробно. Зачем ворошить то, что уже прошло? И, я не думаю, что это правильно, – писать книгу об этом.

– А, ты подумай! – упрямо сказал он, подъезжая к воротам.

– Хорошо, я подумаю об этом завтра! – слегка улыбнулась Елена, вспомнив слова Скарлет О' Хара.

Они въехали во двор. У крыльца их ждала Даша.

– Елена Викторовна, да где же вы так долго пропадали? Я уже изволновалась вся! Думала, если не приедете часа через два, в полицию позвоню.

– Даша, всё хорошо. Просто мы задержались по делам, – успокаивала Елена свою заботливую домоправительницу, поглядывая на Генриха.

Как теперь сложатся их отношения? И, как теперь называть его?

– Мадам Елена, не волнуйтесь. Идите в дом, я отгоню машину в гараж и подготовлю её к выезду утром. Доброй вам ночи! – услышала она.

– Доброй ночи, Генрих! Спасибо вам за всё! – ответила она и облегчённо вздохнула.

Как всегда, он проявил такт и сдержанность, не перешел границы. Но Елена знала, что этот вечер они оба не забудут никогда. Чувство неловкости перед Генрихом прошло. Остались лишь благодарность и радость от того, что он был рядом с ней в этот трудный день.

Стоя под душем, она снова расплакалась. Но, это были лёгкие слезы. Казалось, что водяные струи смывают с её тела и души горечь потерь. На медитацию сил не хватило. Выпив горячий чай с мятой, который принесла предусмотрительная Даша, Елена легла в постель. «Хорошо, что вещи заранее собрала!» – пронеслось в голове. Сон накрыл её моментально.

Утро наступило быстро. Елена открыла глаза, подчиняясь повторяющемуся звуку будильника, встряхнула головой, прогоняя остатки сна, которого и не помнила. Приняв душ и позавтракав овсяной кашей со свежей смородиной (Даша позаботилась!), она быстро надела брюки и тунику.

Посомневавшись, всё же захватила с собой теплый кардиган. Она помнила, что в Москве сейчас гораздо холоднее, чем у них на юге. Проверила, на месте ли паспорт и карта. Оглядев комнату, всё ли в порядке, вышла в холл, захватив тяжёлую сумку. Даша ждала её у входа.

– Доброе утро, Елена Викторовна! Я вам в дорогу яблочек приготовила.

– Доброе утро, Даша, – улыбнулась Елена.

– Только, зачем беспокоились? Два часа лететь всего. Да, и в самолёте еду предоставляют.

– В самолёте всё по расписанию. А, вы свои яблочки скушаете, когда захотите. Это наши. Генрих сорвал на днях с яблони. Понюхайте, как пахнут! Не то, что с рынка.

Елена послушно взяла яблоко, протянутое ей Дашей. Действительно, оно пахло землёй и настоящим яблоком.

– Ну, спасибо, возьму ваши яблоки.

– А, это я Юлии приготовила, – протянула Даша ещё одну сумку.

– Здесь баночки с персиковым и вишнёвым вареньем, и два пирога ей испекла.

– Спасибо, Даша, – поблагодарила Елена домоправительницу, зная, что, отказавшись взять подарок, обидит её насмерть.

– Я приеду дня через три. Если что-то случиться, звоните.

– Да, что может случиться за три дня! Езжайте с богом! – Даша перекрестила и хозяйку, и машину. Она так делала всегда, провожая её в дальний путь.

– Лёгкой дороги вам!

Елена кивнула головой и, усевшись в машину, помахала рукой Даше.

– Доброе утро, Генрих, – поздоровалась она.

– Доброе, Мадам Елена, – улыбнулся он в ответ. – Поехали?

– Да.

По дороге они ни словом не обмолвились о том, что произошло накануне. Тихо играла музыка, создавая атмосферу лёгкости и комфорта. В аэропорт приехали быстро.

– Когда вас ждать?

– Дня через три. Я позвоню, когда буду знать рейс.

– Вас встречать?

– Да. Возможно, я приеду с Юлией.

Генрих улыбнулся. Ему нравилась московская подруга хозяйки. Когда она приезжала, сразу в их доме становилось шумно и весело.

– До встречи! Лёгкого полёта вам, Мадам Елена!

– До встречи, Генрих! И, вам быстрого пути назад.

Елена пошла к зданию вокзала, а Генрих сел в машину. Уезжать ему не хотелось. Водитель закурил сигарету. «Что за женщина!» – подумал он. Иногда ему хотелось хоть на миг забыть, что она хозяйка, обнять её, прижать к себе и целовать её губы, лицо нежно, страстно и жадно, даря ей свою любовь, которую хранил в сердце.

Выкурив сигарету, он завёл машину и тронулся в обратный путь. В салоне пахло её духами, звучала её любимая музыка. Генрих вздохнул. Три дня без неё! Что же, он подождёт.

Посадка в самолёт прошла быстро. Рейс был обычный. Елена не захотела лететь бизнес-классом. Усевшись удобнее и пристегнув ремни, она закрыла глаза.

Самолёт плавно набирал высоту. И, также плавно набирали высоту её мысли. Оторвавшись от повседневных дел и решив не думать о том, что ей предложат в издательстве, Елена, откинувшись на спинку кресла, стала прокручивать в голове фрагменты следующей книги, которую она пока писала в черновом варианте.

Сюжет был готов. Но, не хватало деталей, действий и чего-то ещё такого, когда роман оживал, и герои, словно сошедшие со страниц книги, жили полной жизнью: любили, страдали, радовались и негодовали в разных жизненных обстоятельствах.

«Тебе нужно написать об этом книгу!» – вспомнила она вдруг слова Генриха.

Тогда это предложение показалось ей неуместным, но, сейчас, когда можно спокойно обдумать его фразу, она не казалась ей такой уж глупой. Написать историю маленькой девочки, которая пережив удары судьбы, смогла стать успешной писательницей?

Как всегда, в этот момент в ней самой возник спор между её сознанием и подсознанием.

«Нет, это бред какой-то!» – говорило её сознание. – Зачем кому-то рассказывать о своей жизни?»

«Ну, и что тут плохого? – возражало подсознание. – Всё это осталось в прошлом, никому эта история не принесёт вреда!»

«Вот именно, в прошлом! Зачем бередить старые раны?» – не сдавалось сознание.

«Напиши, не бойся! Расскажи правду!» – подбадривало её подсознание.

Мысль о написании своей жизни в книге не давала ей покоя, возвращаясь, раз за разом в голову, пока Елена ни достала блокнот из сумки и ни стала записывать первые строчки, пришедшие ей на ум.

Часть 2

Мириам

Глава 1

Маленькая, совсем крохотная девочка лежала на руках акушерки и слабо покрикивала. Уже обмытая и взвешенная, она была завёрнута в пелёнку. Акушерка протянула малышку роженице, надеясь, что вид этой крохи растопит лёд в душе её матери. Но девушка отвернулась от ребёнка.

– Дочка у тебя красивая, маленькая. Погляди на неё! – уговаривала её акушерка, добрая женщина, повидавшая за много лет работы в роддоме разных мамочек.

– Нет, не надо её мне показывать! – заплакала Халида. Она знала, что если сейчас взглянет на девочку, то не сможет потом расстаться с ней. А расстаться надо.

Роды начались внезапно и длились несколько часов. Девочка родилась семимесячной и слабой. Врач и акушерка, принимающие роды, боялись и за жизнь ребёнка, и за жизнь совсем молоденькой роженицы.

Девушка поступила к ним вечером с кровотечением. Врач, Маргарита Витальевна, была опытным гинекологом, и, оценив состояние Халиды, велела сразу подготовить её к возможной операции. Слава богу, операции не потребовалось. Роды пошли естественным путём. Но девушка потеряла много крови, и, казалось, вместе с ребёнком, родившимся рано утром, из неё вышла и вся жизнь.

Она лежала на кресле, отрешённая и равнодушная ко всему, что происходило вокруг. И только, когда Раиса Степановна, акушерка, поднесла к ней ребёнка, залилась слезами, не пожелав даже повернуть голову в сторону малышки.

А девочка была красивой, хотя такой слабенькой и маленькой. Родившись с весом один килограмм восемьсот грамм, она всё же боролась за жизнь в отличие от своей матери, безжизненно лежащей на родовом кресле.

– Возьми дочку, она же твоя кровинка! – продолжала уговаривать роженицу Раиса Степановна.

Она знала, что иногда в таких молоденьких девушках материнская любовь просыпается не сразу, но стоит им взять на руки своё дитя, как что-то меняется в их взгляде и, и они уже через несколько минут готовы признать ребёнка своим.

Халида нехотя повернула голову. Настырная акушерка продолжала держать ребёнка возле неё. Чтобы она скорее ушла и не упрашивала её, Халида взглянула на девочку. И зажмурила глаза. Дочка была её крохотной копией! Закусив губы, вцепившись в ручку кресла, она заплакала от ужаса того, что ей предстояло сделать.

– Унесите её! Она мне не нужна! – произнесла Халида сквозь слёзы.

– Девочка, да что же ты делаешь! От родного ребёнка отказываешься! Не бери грех на душу! – уговаривала акушерка, продолжая держать малышку на руках.

Но Халида упрямо смотрела в стену, не желая ни с кем разговаривать. Маргарита Витальевна сделала знак акушерке оставить девушку в покое.

– Отнесите ребёнка. Может, потом мать одумается и примет девочку.

Отдав новорождённую детской медсестре, заботливо взявшей девочку в свои руки, акушерка продолжала разговаривать с Халидой, обтирая полотенцем роженицу и помогая ей встать.

– Бросить родного ребёнка, да, как же это можно! Что же ты делаешь, милая! При живой матери девочка сиротой останется! Сердца у тебя нет, что ли?

Но Халида молчала, будто, не слыша слов Раисы Степановны. В душе она уже рассталась с дочерью. Её решение было принято ещё тогда, когда плод рос в теле. Только отказавшись от позора, от ребёнка, рождённого вне брака, она могла вернуться в свою семью. Это была воля её отца. Воля, ослушаться которую она не могла.

Её привезли в палату на каталке. Помогая ей перейти на свою кровать, акушерка ещё раз попросила:

– Подумай, дочка, прежде чем отказ писать. Хорошо подумай! Ты ведь мусульманка. Аллах за такое не простит!

Соседки по палате зашевелились, проснувшись. Палата была небольшой, на четыре кровати. Две были заняты женщинами, родившими прошлым днём. Они уже бодро вставали, несмотря на то, что ещё вчера с трудом приходили в себя после родов. Но женский организм быстро восстанавливается. И сегодня, готовясь к кормлению своих деток, они весело переговаривались, обменивались шутками и шуршали пакетами с едой.

Халида отвернулась от всех к стене. Они не хотела знакомиться и разговаривать с соседками. Всё тело болело, а низ живота, казалось, жгли, словно калёным железом. Несмотря на то, что в родовой палате ей укололи какое-то лекарство, кровотечение не уменьшилось, и боль продолжала её терзать.

Пришла медсестра, подала градусник. Велела измерить температуру. Халида покорно поставила градусник под мышку. Затем медсестра ушла и вернулась через несколько минут, неся в руках штатив с какими-то бутылочками.

– Руку свою дай! – обратилась она к роженице довольно грубо.

Среди персонала уже прошёл слух, что молодая казашка отказывается от ребёнка. В роддоме не любили отказниц, особенно, если малыш был первым и рождался здоровым.

– Я сейчас капельницу поставлю.

– Зачем? – спросила побледневшая Халида.

За свою жизнь она редко попадала в больницы, поэтому вид большого штатива напугал её, а суровый голос медсестры нагнал страху ещё больше.

– Крови ты много потеряла, вот сейчас и будем тебя восстанавливать, – ответила та, не расположенная улыбаться девчонке, которая «залетела» по глупости и теперь бросает ребёнка на произвол судьбы.

– Выздоровеешь, найдёшь себе приятеля, снова родишь, и снова бросишь! Такие сюда часто забегают! Им родить, что выплюнуть! А, государство вырастит!

– Людмила! – услышала медсестра голос врача.

Оглянувшись, увидела, что Маргарита Витальевна стоит в дверях палаты, сурово сдвинув брови.

– Выйдите в коридор на минуту!

Людмила отложила жгут, которым собралась перевязать руку роженицы, и пошла к двери.

Маргарита Витальевна закрыла дверь в палату, чтобы женщины ничего не слышали, отвела к окну медсестру и сказала строгим тоном:

– Как вы можете так разговаривать с женщиной! Как вам не стыдно!

– Мне стыдно? – взвилась Людмила, раздосадованная тем, что её слова были услышаны врачом.

– Это ей должно быть стыдно! А, мне стыдится нечего! У меня двое дома растут, я их не бросила!

– Людмила! – одёрнула её Маргарита Витальевна.

– В жизни бывают всякие обстоятельства. И, пока эта девушка не подписала отказ, она мать! Идите и извинитесь перед ней.

– Извиняться? Мне? Не буду! – наотрез отказалась упрямая медсестра.

Маргарита Витальевна вздохнула. Она недавно работала в этом роддоме, её мужа, инженера-нефтяника, перевели на новые буровые вышки, и она поехала вслед за ним, справедливо считая, что ей, гинекологу, работа найдётся везде и всегда.

И она оказалась права. Районный роддом был небольшим, но забот хватало. Труднее было найти общий язык с коллективом. И сейчас упрямство и озлобленность медсестры вызвали в ней, как враче, досаду. Хотя, как женщина и мать, она понимала негодование Людмилы. Слишком тяжело было смотреть на маленькую кроху в кувезе, лишившуюся с первых минут жизни материнской любви.