Любовь и другие осложнения ревматизма

Маргоша

Хорошо-то как в больничке, господи! Почти как в Турции отдыхаю, только моря не хватает и цокающих от восторга вечно озабоченных турков, черными блестящими глазами раздевающих меня. Турки, конечно хорошие, ребята, страстные и прям купаюсь в волнах их внимания, но слишком назойливые. Я так не люблю. Я хочу сама выбирать мужчину, а не чтобы меня выбирали. В больничке не так. Внимание от доходяг конечно же есть, но не прилипчивое, исподтишка.

Лечение, как всегда у танцоров, лайтовое: никто особо не вникает, что и как лечить. Доктор просто переписал из моей карточки прошлогодние назначения. Ладно, хоть в этом году попался адекватный врач.

А вот в прошлом году молодой (только после интернатуры) доктор замучил меня своим чрезмерным вниманием. Всё время приглашал куда-то: то в ординаторскую на составление развернутого анамнеза, то в процедурную на дополнительное обследование. Ну, сказал бы прямо, что ему нужно! Я бы, может, подумала, чем можно помочь молодому медицинскому дарованию.

Задолбал, короче, настырный докторёнок. Пришлось мне пожаловаться заведующей и попросить поменять лечащего врача.

В этом году на лечение меня направили в одно время с Наташкой. Слава богу, хоть не с Лизой, а то был бы цирк, а не больница. Лиза просто совсем безбашенная. В прошлом году она, например, докторёнка утешала после облома со мной. Запирались на час где-нибудь, а потом она приходит вся довольная и сразу в душ. Ещё меня дурочкой называла, что я упустила своё счастье.

В этот раз отдыхаю от всего. Сплю, как сурок: и ночью, и в тихий час. Вовремя и много ем, взяла дополнительный платный массаж на всё тело. С Наташей болтаем постоянно: и в палате, и на процедурах. А вечером приводим себя в порядок и выползаем на променад. Так, мы называем прогулку с другими больными по больничному двору.

С Наташей гулять – то ещё удовольствие. Летит, как ракета, только волосы назад. Будто собралась мировой рекорд ставить по скоростному пробегу вокруг больничного двора.

После прогулки мы возвращаемся в корпус и садимся на уютный диванчик недалеко от нашей палаты. До ночи залипаем с Наташкой в телефонах, сплетничаем.

В нашей палате ещё две женщины, но они постарше, с провинции, и темы для общения у нас разные. Поэтому они разговаривают в палате, а мы с Наташей подолгу сидим на диванчике в коридоре. Иногда сходим к кофе-автомату на первом этаже, возьмем по стаканчику капучино и возвращаемся на диванчик.

Кавалеров, достойных внимания, в нашем отделении нет. Говорят, что есть достойные экземпляры в травматологии, но это далеко. Нужно идти в другой корпус, а не хочется. Может, потом, попозже и схожу, гляну на покалеченных, но не сломленных.

Хотя сегодня был один. Заигрывал с нами мужчина из соседней палаты. Поюзанный немного, но ничего, сойдёт для болтовни. Высокий, без пуза, прикинут неплохо, вроде не совсем тупой. Познакомился сначала с Натахой, а потом весь вечер просидел с нами на диванчике, юморил. рассказывал нам столетние анекдоты как случаи из своей жизни, и явно строил глазки. Не пойму только, к кому он подкатывал – ко мне или к Наташке. Наташа сказала, что ко мне, но я думаю, что к ней.

Соседа, который вчера весь вечер просидел с нами, зовут Роман, и сегодня мы ходили с ним курить. Завёл он меня куда-то в подвал под больницей – я сама в жизни дорогу туда не найду.

Роман рассказал, что здесь, под землёй, находится больничный морг. И по подвалам рядом с моргом по ночам бродит призрак неудовлетворённой медсестры. Она умерла на дежурстве от недотраха, и поэтому, когда стала привидением, начала приставать к мужчинам. Роман рассказывал это тихим и зловещим шёпотом, а потом схватил меня сзади за плечо и как заорёт в ухо:

– Больной! А ну, бегом на клизму!

Я чуть без клизмы не обкакалась. Весело с ним. Обещал, что завтра прогуляться с ним пойдем – на улицу, за территорию больницы.

Сходили с Романом на прогулку. Чудненько провели время. Прошлись по скверу, посидели на лавочке поболтали. Потом зашли в дешевенькую кафешку и заказали капучино с чизкейком. Я редко ем сладкое, но здесь не удержалась. После полезной, но пресной больничной еды всё было таким вкусным. Я даже заточила зачерствевшее пирожное и выпила кофе с пластмассовым привкусом.

Вспомнила хореографическое училище, как иногда завтракала в забегаловках с парнями, с которыми только вчера познакомилась. В молодости даже шаурма казалась пищей богов, особенно после бессонной ночи в клубе и продолжения знакомства где-нибудь в общаге.

Вот не боялась же ничего. С малознакомыми ребятами могла уехать на окраину города, чтобы в уличной кафешке перекусить. Попадала, конечно, несколько раз в истории, но ничего особо страшного не случалось. Ну, пару раз поимели меня не те, с кем я планировала, ну и хрен с ними. Не заразили ничем, не залетела – уже хорошо. В следующие разы уже умнее была.

Сейчас я бы таких глупостей не сделала, а тогда вообще была оторвой. Всё хотела попробовать, всё испытать, за каждый хрен подержаться. Сейчас, конечно, тоже иногда делаю глупости, но очень редко и не такие опасные. С незнакомыми людьми точно никуда не поеду, я же мужа люблю. Ну, если только прям совсем красавчик молоденький попадётся.

Роман нормальный мужик, только старый для меня. Был бы лет на десять моложе, я бы сама его в постель затащила. А так… Не знаю, что с ним делать. Жалко его: смотрит на меня, как алкаш на бутылку. Придётся дать ему, наверное. А лучше всего минет сделать: пять минут и все довольны. Не во всех местах он старый, надеюсь. Ничего, дело житейское, потерплю немного. Были у меня мужчины и постарше, чем Роман. Главное, чтобы продолжения не просил.

Мужчины же, они простые, как пять копеек, и все меня хотят. Уже со старших классов школы всегда кто-то рядом захлёбывался слюной. Засматривались, начинали заикаться и тормозить не только одноклассники, но и учителя. Физрук, козлина, только меня и гонял. То на турнике пристроится «помогать», то на канате.

Когда подросла немного, стало только хуже. Всё время чувствовала себя, как под микроскопом. Обязательно кто-нибудь пялился. Подружки мне всю жизнь завидовали и ревновали своих мужчин ко мне.

До Славика я иногда встречалась с парнями и не потому, что они мне очень нравились, а чтобы все вокруг знали: у меня кто-то есть. Если видела, что парнишка нормальный, то позволяла ему ухаживать за мной, чтобы знакомые бабы не ревновали, а мужики не приставали.

Я мужчинок насквозь вижу. Даже если они скрывают свои желания и делают вид, что равнодушны ко мне, я всё равно вижу: они меня хотят, аж ширинка трещит.

Вообще, не понимаю, зачем смотреть на лицо, чтобы понять настроение человека. Тело говорит гораздо больше. По положению таза, плеч, шеи я могу понять, волнуется человек или нет. Возбуждён он или спокоен, как удав.

Выражение лица люди контролируют. Все улыбаются, типа рады тебя видеть и не хотят затащить в постель, а за своей позой не следит почти никто. Я сразу замечаю, что некоторые люди при волнении, например, напрягают шею и поэтому дёргано двигают головой. Кажется, что у них высокомерный вид, но на самом деле это не так. Они не «нос задрали», а волнуются. Другие люди, когда волнуются, напрягают ягодицы. Отсюда, вероятно, и появилась пословица про сжатое место. Ещё есть такие, кто напрягают спину или плечи.

Например, Наташка, когда злится, расправляет плечи сильнее обычного, а Роман напрягает таз и переносит вес тела на пятки.

Я с первого раза замечаю особенности пластики человека и всегда вижу потом отличия в его позе. Замечаю, напряжён он или нет, естественно двигается или не так, как раньше. Обычный человек всегда волнуется, когда врёт, вот и получается, что я вижу, врёт он или нет.

Для меня пластика тела – это такой же язык, как и слова. Я понимаю, что говорят мне тела посторонних людей. И хочу, чтобы другие люди понимали, что я хочу им сказать своим телом.

Иногда я смотрю на мужиков и думаю: насколько красивее были бы танцы, если бы мужчины могли ещё и пенисом выражать свои чувства. Как приятно было бы смотреть парные танцы и видеть, что партнёр действительно влюблён и очень хочет свою партнёршу. А латиноамериканские танцы вообще должны заканчиваться сексом.

Одежда только мешает видеть, что хотят мне сказать тела других людей, и не даёт передать всё, что я хочу донести до остальных. Будь моя воля, я бы всех сделала нудистами и заставила бы всегда ходить раздетыми. Ну, кроме старых и больных. Эти пусть ходят одетыми. Или пусть лучше вообще сидят дома и не пугают людей.

Почему я должна стыдиться своего красивого тела? Пусть все видят и восторгаются. Главное, чтобы не трогали меня. Это как в музее – смотреть и восторгаться можно, а трогать нельзя. Или как в стриптизе. Мне не нравится, когда меня трогают, и я мало кому разрешаю прикасаться к себе.

А вот сама я очень люблю трогать мужчин. Мне нравится прикасаться к их ягодицам, бицепсам, шее, животу, если он не висит до колен. Но больше всего я люблю держать в руках возбуждённый пенис и чувствовать, как в нём толчками пульсирует кровь. Он такой красивый, выразительный и всегда тянется ко мне, и мне от этого прямо башню сносит. Меня бросает в жар, и я не могу ни о чём думать, кроме него.

У моего Славика небольшой, но аккуратненький пенис. Мне он очень нравится: и тактильно, и на вкус. Но почему я не могу узнать, какие они у других мужчин? Почему пожать руку или поцеловать щёку незнакомому мужчине можно, а потрогать и поцеловать пенис нельзя? Я считаю, что это такая же часть человека, как рука или щека, а всё остальное – жеманство и пережитки прошлого.

Надеюсь, Рома меня не подведёт. Он, конечно, староват, и трахаться с ним я, наверное, не буду. Но и обижать его не хочу. Рома – милашка, и мне кажется, что у него действительно есть на что посмотреть. Есть то, что можно с удовольствием потрогать и поцеловать.

Роман. День Х (это икс)

На следующий день, как это часто бывает, всё пошло не по плану. В жизни вообще, если что-то идёт по плану, то это, скорее всего, просто счастливое совпадение. Как говорится, бог смеётся, когда человек планирует. Вот и в тот день мой план не сработал. Всё случилось даже лучше, чем я задумывал!

День тянулся бесконечно, но всё равно прошёл мимо меня. Я не мог ни на чём сосредоточиться и ни на что не обращал внимания. На автомате ходил на процедуры. Без энтузиазма выслушивал доктора, который в очередной раз расхваливал свое гениальное лечение и моё успешное выздоровление. Механически пережёвывал больничную еду, не чувствуя её вкуса. В тихий час просто лежал на кровати с книгой, которую попросил у Лёхи. Пытался читать, но вскоре понял, что не вижу ни одной буквы. То есть буквы я прочитать мог, но они отказывались складываться в слова и поэтому не имели смысла.

Соседи видели, что со мной что-то происходит, и, кажется, догадывались о причине моего странного поведения, но не спрашивали меня ни о чём. Я немного отдалился от них, потому что теперь всё своё свободное от лечения время проводил с девчонками. Я больше не пил подолгу чай по вечерам с соседями по палате, не участвовал в задушевных разговорах на разные темы, и ребята стали относиться ко мне чуть отчуждённее чем раньше.

Лёха как-то спросил про Наташу и Маргошу, но я вежливо дал понять, что не хочу обсуждать эту тему. Я вообще не обсуждаю с кем-то женщин и не согласен с мнением, будто мужчины только и делают, что сплетничают о своих похождениях. Может, конечно, и есть такие мужички, которые с интимными подробностями рассказывают про встречу с женщиной, но тогда им повезло, что мы не знакомы. Мне такие болтливые товарищи на жизненном пути не попадались.

Мне кажется, что только Дильшод понимал, почему я отдалился от мужской компании и поддерживал меня. Но делал это не напрямую, а через намёки и своё поведение, иногда просто по-дружески прикалываясь надо мной.

Например, на обед Дильшод предлагал съесть ещё и его порцию сметаны, с самым честным видом уверяя, что мне сейчас нужно вдвое больше сил. Когда я заходил в палату, он делал глупое лицо и начинал заинтересованно расспрашивать Олега Сергеевича: «А точно ли у нас запрещено многоженство?» и громко возмущался, узнав, что это действительно так. А когда я по вечерам собирался к девчонкам на диванчик, Дильшод заговорщицки подмигивал мне и одобрительно цокал языком.

Все его действия выглядели демонстративно простодушными. Но я был уверен: Дильшод вовсе не малообразованный гастарбайтер, каким хотел казаться. По его манере держаться, отношению к вещам и бытовым вопросам я пришёл к выводу, что Дильшод – военный человек.

В пользу этого умозаключения говорил ещё один факт. Когда Дильшод переодевался после душа, я обратил внимание на шрам у него на спине, в районе правой лопатки. Рубец этот подозрительно походил на след от пистолетной пули у меня на левом боку. Я тогда не стал уточнять, откуда у него это «украшение настоящего мужчины». Что толку спрашивать? Всё равно включит абрека и ответит что-нибудь вроде: «лепёшкой обжёгся» или «ишак лягнул».

Но сегодня мне было не до соседей. Я ежеминутно смотрел на часы и ждал, когда же, наконец, наступит вечер.

Блин! Веду себя как пацан малолетний! Вообще не могу думать больше ни о чём другом, кроме предстоящего разговора с Маргаритой. Ну, ничего же сложного. Нужно просто откровенно сказать, что я чувствую к этой девочке, и всё.

В конце концов, я взрослый, а согласно последним выводам медицинских светил, даже пожилой человек. Маргарита тоже вовсе не малолетняя девочка, а вполне сформировавшаяся молодая женщина, как мне кажется, с большим опытом общения с мужчинами. Так что же тогда меня так плющит?

После ужина я силком заставил себя лежать на кровати и делать вид, что продолжаю читать книгу. Иначе наверно, нарезал бы круги по больничным коридорам в ожидании, когда же наступит время встречи с Маргошей.

Всё. Время восемь. Пришла пора идти на свидание.

Я надеялся, что это будет именно свидание, а не разговор, после которого придётся извиняться: мол сорян Марго, дедушка глуховат и всё не так понял.

Маргоша подошла к нашему дивану почти одновременно со мной. Удивительно, но сегодня она надела не как обычно – ультракороткие шортики и маечку, едва закрывающую груди, а была в чёрном спортивном костюме с оранжевыми полосками, который хоть и скрадывал восхитительные формы Марго, но подчёркивал красоту смуглого лица.

Маргоша, как всегда, сразу заметила мою напряжённость. Она взглянула на меня пристальнее, чем обычно, но ничего не сказала на эту тему.

– Привет. Пошли курить?

– Пошли.

По дороге в больничное подземелье я продолжал тормозить: рассеянно слушал рассказ Маргариты о прошедшем дне и невпопад отвечал на её вопросы из серии: «как дела?» Тут не только Маргоша, с ее эмоциональной чувствительностью, тут любой бы заметил, что с мужичком что-то не то творится. Маргоша с растущей тревогой поглядывала на меня и, похоже, уже догадалась, какие мысли меня терзают.

Я бы наверно продолжал тупить и дальше, в курилке, но к счастью, там никого не было. Так и не собравшись с духом, решил сначала покурить и непослушными пальцами вытащил сигарету из пачки. И тут произошло то, чего я вообще не ожидал.

Маргоша забрала у меня сигарету, которую я собирался прикурить, обняла меня за шею и, встав на цыпочки, коротко поцеловала в губы. Это был не тот страстный поцелуй, которого я ждал, но для начала совсем неплохо. Я получил тот самый сигнал, который хотел от неё услышать. Значит, теперь мой ход.

Получив мимолётный поцелуй, я радостно потянулся к ней, но Маргарита отстранилась от моих объятий. Ничего не понимая, я растерялся. Почему она сначала поцеловала меня, а теперь не даёт мне продолжить? Маргоша понимающе и печально улыбнулась и погладила меня по голове.

«Ну всё, боец, это провал. Ты приговорён к френдзоне пожизненно», – подумал я.

Но я поторопился с выводом и опять не угадал. Маргоша, едва заметно вздохнув, взяла меня за руку и подвела к скамейке. Сама села, а меня оставила стоять перед ней. Потом обняла ещё раз, обхватив меня за бёдра и прижавшись головой к моему животу. Даже не к животу. Бархатистая щёчка Маргариты приникла к моему паху, и я почувствовал, как вся моя кровь, до последней капли, с рёвом Ниагарского водопада рванула туда, к ней.

Маргоша посидела так немного, словно слушая бурление моей крови, потом подняла голову и почему-то виновато улыбнулась мне. Я не понимал, что мне делать, но Маргоша всё сделала сама. Она настороженно посмотрела на дверь, прислушалась, не идёт ли кто по коридору, и стала медленно расстёгивать пуговицы на моих джинсах.

«Молодец, что в душ сходил», – успел похвалить я себя и взлетел в небеса. Когда желанная женщина делает минет в экстремальных условиях, не обращая внимания на то, что кто-то может войти в комнату, делает это не совсем умело, но ласково и с удовольствием – это лучшее, что может испытать тело мужчины. Да нет, не только тело. Душа в этот момент тоже счастлива.

Я ласково гладил Маргошу по голове. Едва касаясь, проводил рукой по её тонким и шелковистым волосам и нежно изучал затылок. Стараясь не задеть гвоздики с бриллиантами, аккуратно прикасался к маленьким мочкам и неторопливо ласкал ушки изнутри. Трогал её занятые губки и подбородок, по которому из уголков губ стекало чуть-чуть её слюны, смешанной с моей смазкой. Гладил щёчки Маргоши, которые она старательно втягивала, стараясь сделать мне приятно.

Я нежно сжимал её тонкую шейку, не мешая ритмичным движениям головы. Гладил плечи, сминая вспотевшими руками кофточку. Хотел дотянуться до груди, но Маргоша движением плеч дала мне понять, что не хочет этого. Ну, нет так нет. Всё впереди – ещё успею насладиться её грудью. Сейчас и так всё просто замечательно. Я не сдержался, приподнял большим пальцем верхнюю губу и провёл по десне и внутренней стороне губы, слегка затронув белоснежные зубки. Это было последнее, что я сделал.

Ноги стали ватными, я задрожал всем телом и кончил в этот миленький ротик, забрызгав пухлые губки. Несколько капель даже попали на правую щёку.

Маргоша достала салфетку, вытерла губы и подбородок, а затем убрала следы со щеки в том месте, куда я молча показал пальцем, после чего устало откинулась на спинку лавочки.

Я подтягивал брюки, поправлял одежду и потихоньку возвращался с небес на землю, а Маргоша с задумчивым видом смотрела перед собой. Хотел бы я знать, какие мысли в этот момент кружили в этой прекрасной головке, но спрашивать её об этом было как-то неправильно.

Мы также, не говоря ни слова, покурили. Я снова ненадолго прижал Маргариту к себе. Она отрешённо и покорно стерпела мои обнимашки, и мы пошли обратно. На свой этаж, на свой диванчик.

Когда проходили мимо коробок, за которыми была дверь в тайную комнату с диваном, я чуть замедлил шаг, но Маргоша всё поняла и также молча потянула меня за руку дальше по коридору. Так мы и шли: счастливый я и задумчиво-молчаливая Маргоша.

Я точно знал, что ничем её не обидел, но всё-таки что-то было не так. Может, она переживала, что изменила мужу? Не знаю. Я решил подумать об этом завтра. Сейчас это делать было бесполезно: кровь в голову ещё не вернулась, мозг работал на голом эндорфине.

Наташа уже ждала нас на нашем диванчике. Он давно только наш, и этого никто не оспаривает: другие больные им не пользуются, даже когда нас нет. Так вот, она сидела на самом краешке дивана с предельно прямой спиной и, по-моему, была чем-то недовольна.

Судя по осуждающим взглядам, которые Наташа бросала то на меня, то на Маргариту, она о чём-то догадалась. Но у нас ничего не спросила.

Выглядела Наташа, как всегда, великолепно. Сегодня она была с распущенными волосами, в бледно-розовом (уверен, у этого цвета есть специальное название, но я его не знаю) спортивном костюме и лёгких оранжевых сетчатых кроссовках.

Ну точно! Настроение у Наташи, как говорится, было очень не очень. Её раздражение моментально почувствовала Маргоша и, как нашкодивший ребёнок, сразу уткнулась в телефон, который уже давно попискивал, требуя внимания.

Наташа, сурово нахмурив брови, рассеянно смотрела в даль коридора, делая вид, что сидит на диване одна. На мой вопрос о делах и самочувствии она ровным, холодным голосом ответила, что всё хорошо.

Разговор не задался. Я попытался разрядить обстановку затёртой шуткой о новорождённом полицейском, но мой искромётный юмор не вызвал никакой реакции.

Мы посидели немного в тишине, и я почувствовал себя лишним. Мне осталось только сослаться на усталость и уйти, чувствуя холодок на спине от укоризненного взгляда Наташи. Мне даже показалось, что Маргоше сейчас достанется.

Вот на что злится Наташа? Неужели Снежная Королева так переживает за целомудрие своей подруги? Та ей не сестра и не дочь, в конце концов. Маргоша взрослый человек, прошедший огни и воды. Она сама выбирает, с кем и до какой степени тесно общаться. Неужели Наташа и на работе так опекает Маргариту? Не думал, что у них настолько близкие отношения.

Ладно, что голову забивать. День был мучительно тягучий, но закончился замечательно. А с Наташей всё само как-нибудь рассосётся.

Не включая свет, я зашёл в свою палату и, стараясь не шуметь, начал раздеваться. Конечно, не помешало бы принять душ, но я не хотел будить ребят шумом воды. На мои шорохи повернулся Дильшод и, сказав, что я «настоящий джигит и красафчик однако», снова отвернулся.

Ещё один экстрасенс на мою голову. В этой больнице можно хоть что-то сделать так, чтобы об этом не знали все вокруг?

Роман. День Х (это не икс)

Не помню, что именно мне снилось ночью, но, наверное, что-то очень приятное для организма «пожилого мужчины с заболеваниями, соответствующими возрасту», потому что проснулся я от неудавшейся попытки повернуться на живот. Мой обласканный вчера Маргошей товарищ проснулся раньше меня, требовал продолжения банкета и разрешал лежать только на спине, а лучше на боку, чтобы не привлекать внимание соседей.

Мне пришлось ещё немного поваляться в постели, дожидаясь, пока спадёт эрекция. В голове кружились эротичные картинки из прошедшего вечера, которые я пытался отгонять. Не хватало ещё вызвать смех ребят приподнятым в неположенном месте одеялом или оттопыренными спереди трусами. Дильшод точно бы не стал молчать и высказался на эту тему.

Мои соседи по палате уже встали. Ребята по очереди ходили в душ и занимались утренними делами. Только я ещё не поднялся и лежал с довольной рожей. Дильшод, увидев, что я проснулся и радостно пялюсь в потолок, начал привычно ворчать про пылких юношей, бродящих по ночам и не дающих спать добропорядочным больным, и что некоторых зажравшихся пациентов, ухаживающих за двумя прекрасными пери сразу, уже давно пора выписывать, чтобы остальные больные им не завидовали.

В это утро я готов был расцеловать ворчуна, других временных сожителей и вообще пламенно любил весь мир. С особым энтузиазмом выслушал очередной рассказ доктора о моём успешном выздоровлении. Потом долго тряс его руку и благодарил за гениальное лечение. Я объяснял врачу, что очень ценю то, что он меня практически из могилы поднял и жизнь вдохнул в болезное тельце. Я так долго хвалил его, что Дильшод попросил меня отпустить испуганного доктора.

– Э! Хватит жизни радоваться, да. Противно смотреть, как вчера был грустный-грустный, а сегодня радостный, как после наркоза.

– Дильшод! Дружище! После наркоза не бывают радостными.

– Всё равно неприятно на тебя смотреть, – заявил вредный таджик.

Он, схватившись рукой за правый бок, с трагичным видом бурчал, что зависть плохо влияет на его печень, а не завидовать у него не получается.