Ошибка берегини

Глава 4. Атка слушает кикимору

Марка мурлыкала себе под нос песенку о милой Катрин, которая ждет у фонаря, и варила кофе на горячем песке. Большой мешок с песком обитал рядом с газовой плитой, из него торчала кованая ручка старинного черпака. А сковорода для песка, наоборот, была почти новая. Её Атка подарила прошлой зимой, и ленивая пряха ещё не успела до конца уничтожить посудину своей небрежностью. Над медной джезвой поднимался ароматный пар. Марка рассеянно возила её туда-сюда по песку и припоминала забытые строчки старинной песни. По слухам, её пели даже каратели Третьей империи во время последней всемирной войны — до того прилипчивым был мотив.

Атка строчки третьего куплета помнила гораздо лучше, чем Марка, но подсказывать не собиралась. Она сидела на круглом трехногом табурете из дуба и, примостив на уголок кухонного стола свой ноутбук, проверяла отклики читателей на всех сайтах, где публиковала книги. Думать о книгах и читателях было проще, чем гадать, как там Запольский, но отвлечься на них всё равно толком не получалось.

Кофе поднялся шапкой, и Марка разлила его по белым чашкам. Поставила на стол рядом с ноутбуком и мельком заглянула берегине через плечо.

— Благодарят?

Её острый носик чуть подёргивался, как у лисы, когда та пытается учуять мышку. При этом полные губы юная кикиморка пыталась сложить так, чтобы изобразить хладнокровную незаинтересованность. В итоге Марка выглядела точь-в-точь как человек с несварением желудка.

— Нет, не благодарят, — вздохнула Атка, раздумывая, стоит ли отвечать на новый комментарий с вопросом «когда прода?» — Я уже и не знаю, как и что писать, чтобы благодарили.

Марка убрала со второго табурета хлебницу и заняла её место. Пригубила кофе, с удовольствием зажмурилась и сделала глубокий вдох.

— За тысячу зим светлая берегиня так и не поняла, что и как писать, чтобы люди благодарили, — фыркнула кикимора, обращаясь к своему зонтику, с которым не разлучалась даже на кухне.

Атка захлопнула крышку ноутбука. Отвечать на комментарий читателя в таком растрёпанном настроении не хотелось. Ещё, чего доброго, скажет какую-нибудь резкость, а другие посмотрят да и подумают, что лучше обходить стороной такого автора.

— Я пишу не тысячу зим, это первое. Людям в разное время нужно разное, и речь идет даже не о декадах, представь себе, а о считанных годах — это второе. Человеческий интерес переменчив, как осенний ветер. И третье: я пишу не для всех людей вообще, а для очень конкретных людей.

Марка взяла из креманки кусочек тростникового сахара и, обмакнув в кофе, положила в рот. Расплылась в улыбке.

— Зима сменяет зиму, а берегиня всё ещё ищет своего читателя. Эта шутка мне никогда не надоест, да?

Кикимора была неплохо осведомлена о том, что тревожило берегиню, и это открывало ей предостаточно возможностей для точных уколов. Кто-то другой мог бы обвинить Атку в легкомыслии, и она не стала бы спорить. Острая на язычок Марка жалила так же, как золотая печать Договора на шее. Остроты кикиморы отрезвляли, как жгучее золото. Атка настолько привыкла к этому постоянному ощущению лёгкой прирученной боли, что не мыслила себя без неё.

— Мне незачем искать, я всегда знаю, где они и как у них дела, — вздохнула Атка и потянула оберег туда-сюда по ребристой цепочке, как всегда делала, когда беспокоилась. — Мои настоящие читатели — это те же самые люди, о которых я писала. Я ведь рассказывала, помнишь?

— А тебя никто из них не хотел найти и?..

— Что «и»? — напряглась Атка. Ей не понравилось, какими в этот момент сделались зеленые глаза Марки: яркая зелень заметно потускнела, будто их накрыла тень.

— И убить, — драматическим шёпотом закончила мысль кикиморка, обращаясь к своему новому зонтику, будто поверяя ему важный секрет. — Если бы такая сумасшедшая берегиня сделала меня персонажкой одной из своих сопливых книжек, я бы отравила её кофе.

Атка вежливо улыбнулась. Она крутила в пальцах золотое Око, стилизованное под солнечный оберег. Разбуженная печать грелась сильнее и ощутимо покусывала кожу. Печать невозможно приручить и сделать союзницей, но Атка ловила себя на том, что, стоит ей хоть надолго потерять внутреннее равновесие, она вновь тянется к злому золотому солнцу. Так же, как она тянулась к Марке, когда чувствовала себя так паршиво, как сегодня.

— А ты разве читала мои сопливые книжки?

— Одну. Ты так убивалась из-за той девушки, которая уехала в Столицу вместо того, чтобы прочитать о судьбе, что ты для неё придумала, что я не удержалась.

«Ту девушку» звали Ана Селина, и она не читала книг на самиздате. Скорее всего, она вообще давно уже книг не читала — судя по тому, как отзывалась ниточка к её сердцу. Берегиня по-прежнему упрямо держала её, хотя Ана уже несколько лет жила в Столице совсем одна и платила психологу за то, чтобы рыдать в подушку на сессиях. Атка написала для неё книгу, чтобы указать правильный путь, но Ана, скорее всего, погибнет, не сумев выбраться из непроходимой тьмы, куда забрела, доверившись не тому мужчине.

— Я не придумываю судьбу, — размеренно ответила Атка, поворачивая в руках наполовину опустевшую белую чашку и следя за тем, как от малейшего движения меняется рисунок кофейной гущи и пенки. — Я ничего не могу «придумать» — я же не человеческий писатель с фантазией.

— Я о том и толкую, ты не слушаешь? Представь, что где-то в другом городе живет другая ушибленная берегиня и пишет о тебе книгу, чтобы что? Чтобы показать тысяче людей, как ты ошибаешься!

— В чем же моя ошибка?

— В том, что ты учишь других, не научившись сама, очевидно же! — расхохоталась Марка и хлопнула ладонью по колену от избытка эмоций. Кофе при этом она не расплескала — как-никак её племя испокон веков повелевает водой. Кикимора могла бы перевернуть чашку вверх дном, и жидкость все равно осталась бы на месте. — Но я говорю не о «тебе-тебе», а о «тебе-вообще», так понятнее? Вот та твоя персонажка — она натерпелась в жизни лиха: и от родичей ей любви не перепало, и первый же любимый потешился и предал... Так чего ты хочешь от нее? Вот узнает она себя в твоей книжке, и чем ей это поможет? Думаешь, увидит просвет в своей жизни? Ты правда так думаешь?

Атка не спешила отвечать, просто глядела на Марку и думала, что встрёпанная, как сердитая птаха, кикиморка в своей сбившейся набок и чересчур объемной полосатой футболке выглядит совершенно по-человечески. Если не смотреть в глаза, то можно поверить в девочку-подростка, которая прочитала тяжелую для восприятия книгу и злится теперь, что её заставили что-то почувствовать. Ещё и человеческая кухня с нечеловеческим бардаком довершала картину, доводя её до совершенно абсурдного правдоподобия.

— Если бы ты обо мне хоть половину того же написала, я бы нашла тебя и убила, чтоб неповадно было, — подытожила Марка и одним махом допила кофе. Задумчиво посмотрела в чашку то одним глазом, то другим. Решившись, накрыла блюдцем и перевернула. — Моя жизнь — только моя, и никто не имеет права смеяться надо мной. Тем более берегиня.

— Что же, пока тут не собралась очередь из желающих меня убить, я имею право спокойно допить твой кофе, — ровным голосом сказала Атка. Подумала и добавила: — Даже если он отравлен, для меня это не смертельно.

— Я знаю.

Марка отложила в сторону блюдце и заглянула в кофейную чашку, на белых стенках которой остались потёки гущи. Повернула. Покрутила. Наклонила голову к плечу.

— Смотри-ка, у твоего человека часы разбиты, — хмыкнула она, чуть отведя руку с чашкой и вроде как приглашая берегиню взглянуть, чтобы убедиться. — Ну или у тебя, потому что ты не давала мне сосредоточиться своими писательскими глупостями. Хотя тут особо без разницы.

— Скажешь, чтобы я не теряла время зря? — расстроилась Атка.

— Само собой! — воскликнула кикимора. От свежесваренного кофе её бледные щеки лихорадочно зарумянились, а глаза цвета болотной тины возбужденно заблестели. Не глядя, она отправила чашку в мойку, тщательно завернула и прижала деревянной прищепкой бумажный пакет с тростниковым сахаром и, сунув зонт под мышку, потянула Атку следом за собой.

— Пойдём прямо сейчас, покажи мне того человека, ради кого ты хочешь перейти дорогу Маре. Хочу его увидеть. Хочу ему погадать!

Пока Марка, вспомнив про гадания, открывала одну за другой дверцы шкафа в прихожей, Атка едва успела подхватить сумку и сунуть в неё ноутбук. Кикимора тем временем задумчиво накрутила на палец завязку чёрного бархатного мешочка. Ей явно недоставало карманов, поэтому она снова полезла в шкаф — за жакетом за болотного цвета с кривыми полами и художественно обтрепанными рукавами в три четверти. Если бы Атка не видела его три десятка лет назад в более пристойном виде, то поверила бы, что Марке снова есть дело до человеческой моды. Такое случалось, когда юная кикимора влюблялась без памяти.

— Думаешь, у него настолько мало времени? — растерянно пробормотала Атка, наблюдая за поспешными сборами. — Думаешь, я не успею вывести его?

— Он не в лесу заблудился, а в объятия Мары попал, — суховато напомнила кикимора, прикусив нижнюю губу острыми зубами и встревоженно глядя в потемневшее зеркало. Она неуверенно одернула косую полу, пробежалась кончиками пальцев по строгим пуговицам и подняла глаза на берегиню. — Ну… почти попал. Я ещё никогда не видела Зимнего короля живым, хочу посмотреть. — Отражение кикиморы недобро улыбнулось. — Может, попрошу для себя какой милости у его величества.

Атка представила себе, как прихорошившаяся перед важной встречей Марка станет кланяться Максу и что при этом непременно ляпнет своему зонтику, и вся эта затея сразу же показалась до ужаса нелепой.

— Знаешь, я собиралась сохранить ему не только жизнь, но и рассудок, — задумчиво проговорила берегиня.

— Он уже почти что наш, — отмахнулась Марка. Она сосредоточенно возила темной помадой по губам и недовольно щурилась. — И потом, а у тебя какой был план? Или ты собиралась его с завязанными глазами вести за собой? Тебе придется рассказать ему, от чего ты хочешь его спасти.

— Я хотела сперва тебя расспросить, как Мара выбирает себе мужа, и вместе с тобой подумать, как мы можем ему помочь. А не просить у него мягкой зимы, будто его смерть — решенное дело!

Марка бросила помаду в корзинку в прихожей и потянула берегиню за руку, увлекая прочь из квартиры. Запертая железная дверь не помешала им пройти. Когда-то на ней висели бумажные пломбы с синими печатями, потом Марка их сорвала, потому что опечатанная дверь привлекает гораздо больше внимания. Квартира давно стояла никому не нужная. Именно в таких немёртвых, потерявших подлинных хозяев жилищах — не всегда, но довольно часто — обустраивали себе гнезда те, кто прежде жил вблизи людских поселений и кто мог позволить себе брать чужое без спросу. Кто-то вроде кикимор.

— Видишь, в чем закавыка: мне самой интересно, кого и почему Мара выбирает себе в мужья, — на ходу рассуждала Марка, оживленно жестикулируя. — Я всегда видела их уже на Зимнем балу, когда они становились... ну, ты понимаешь, холодными, — хмыкнула кикимора и тут же поскучнела: — Чем дальше, тем больше они остывают, знаешь ли. А потом, весной, они все равно впадают в спячку, как медведи, и уже никогда не просыпаются. Во время бала говорят, что сердце короля неизбежно остывает, потому как это заложено в суть человеков, а я вот что думаю: это любовь Мары остывает, вот она и убирает надоевшую игрушку в ящик. Нашёлся бы король, который не заснёт через три месяца! Посмотрела бы я на то, как королева влюбится в смертного по-настоящему!

— Такое уже было когда-то, — тихо сказала Атка. — Я помню то время, когда Зимний король не заснул и весна не наступила. Очень давно.

Марка бросила косой взгляд на берегиню, ради разнообразия открыла дверь подъезда и выпорхнула во двор. По-летнему тёплый ветер шелестел в золотых кронах берез. Кикимора развела руки и покружилась на пятке.

— Как же она могла не наступить? — весело воскликнула она. — Или ты веришь в то, что солнце над нашей землей могло остыть так же, как сердце Зимнего короля?

Атка посмотрела на чистое небо без единого облачка. Ветер растрепал светлые пряди её волос, и она убрала их за ухо.

— А ты веришь, что юную девушку безлунной ночью нагнали каратели близ безымянной лесной речки, но не сумели убить окончательно?

Услышав про карателей, Марка перестала кружиться. Даже солнечные лучи вдруг перестали скользить по её зеленому жакету, и вся ночная пряха как-то разом потемнела, будто шагнула в тень. Впрочем, Атка знала, что слово «будто» тут лишнее. Она спохватилась, что сказала явно не то, что стоило, и продолжила:

— Мы не всё можем объяснить, что происходит, Марка. Мы можем только продолжать жить в новой реальности, даже если кажется, что происходит что-то немыслимое. Почему та девочка стала Маркой, а её сестра в ту ночь умерла — на этот вопрос ни Навь, ни Явь не даст ответа.

— Откуда берегиня всё это знает? Её же там не было, да? — мрачно спросила Марка, опустив глаза к зонтику, который сжимала обеими руками так сильно, что рисковала сломать.

Атка подошла к ней и положила ладонь на костлявое плечо. Кикимора прикосновение терпеть не стала, вывернулась и с независимым видом отошла.

— Ты об этом написала книгу, чтобы все человеки знали о Марке и её сестре? — Марка вдруг заговорила на языке Третьей империи, который Атка давненько уже не слышала в Восаграде.

— Не беспокойся об этом. От меня никто ничего не узнает, — вздохнула Атка.

Она могла бы добавить, что ей хватает забот с живыми, чтобы беспокоиться о тех немертвых, кто ещё не вышел из своего тёмного леса. Тем более что она не верила в способность тёмных выйти из своего персонального леса. Атка считала, что он с ними навсегда, куда бы они ни пошли.

Берегиня могла бы ещё много чего сказать, но промолчала, радуясь, что её мысли закрыты от внимательных глаз юной кикиморы. Быть может, если бы Марка была старше тех камней, что наполовину вросли в землю у корней березы, их беседы текли бы иначе...

— Надеюсь, что так и будет, — проговорила кикиморка, недовольно нахмурившись. — Если человеки будут смеяться над Маркой, Марка найдет способ отомстить берегине.

— А если не будут смеяться? Если ужаснутся? Возненавидят тех карателей в кожаных плащах, которые так паскудно смеялись и бросили умирающей девушке марку «за услугу»?

— Хватит об этом, — грубо оборвала та. Нахохлилась и сунула руки в карманы, а зонтик — под мышку. Зашагала мимо общежития техникума к остановке, аккуратно обходя выложенные красным кирпичом цветочные клумбы.

Её холодная злость ожгла сердце, как кнутом. Вот уж чего Атка не хотела, так это обидеть Марку, упомянув её прошлое. Напротив, хотела хоть на миг затеплить в её сердце сострадание. Но не вышло. Так что мудрее будет молчать, и поэтому Атка ничего больше не сказала.

Марка шла, опустив голову, и пинала попавшиеся под ноги мелкие камешки. Когда она проходила мимо увядающих кустов акации, шумная компания задиристых воробьев притихла. А потом вдруг разом вся ватага вспорхнула и улетела. Атка проводила их взглядом и подумала, что, если кикимору не успокоить, та всю живность в округе распугает. Она догнала подругу и, преодолевая внутреннее сопротивление, положила ладонь на плечо. Рука разом онемела до самой ключицы, будто тысячи крошечных ледяных игл вонзились в кожу.

— Марка, послушай, — морщась, попросила Атка. Но руку не убрала. — Я была неправа и зря заговорила об этом. Прости.

Кикимора растянула губы, показав заостренные зубы. Ни искорки тепла не было в её глазах, которые сделались темнее омута.

— Там, откуда я родом, есть старая песня о Гертруде. «То не ветер воет над морем, то бедная Гертруда плачет о своем любимом, который не вернулся с войны. Холодна вода Северного моря да темна безлунная ночь», — на родном языке Марки эти слова звучали в лад, но Марка не пыталась петь, просто рассказывала, и голос её звучал сухо и строго. — «На другом берегу, на чужбине, другая жена родила ему сына. И бедная Гертруда плачет о любимом, который взял на корабль молодую жену и сына. Холодна вода Северного моря да темна безлунная ночь...» Ты понимаешь, о чем эта песня, берегиня?

— Зависит от того, чем она закончится, — покачала головой Атка. Песню эту она не знала, но опыт подсказывал, что если в речитативе говорится о тьме и холоде, то всеобщего примирения и слез радости от финальных строк ждать не стоит. Но читающую стихи кикимору, рядом с которой даже стоять больно, она на своем веку видела впервые. Атке показалось важным позволить Марке проговорить всё, что её захочется сказать.