Сизая дьяволица

Вой повторился — долгий, тоскливый, многоголосый. Стая оплакивала вожака или созывала остальных на охоту. А значит, скоро им понадобится новая жертва.

— Слышишь? — прошептала Оксана, и ее рука скользнула по одеялу, нашла его ладонь, сжала.

— Слышу, — Захар в ответ сжал ее пальцы — ледяные, хотя в доме топилась печь. — Это они. Те самые, я уверен.

— Далеко?

— Не знаю. В лесу звук обманывает. Может, за километр или за два. А может, и ближе, чем кажется.

— Они воют по нему? По вожаку?

— Наверное, — он вслушался в многоголосый волчий хор, от которого становилось не по себе. — Или собирают стаю. Волки всегда воют перед охотой. Так они договариваются.

— Договариваются, — повторила Оксана. — Им проще — они хотя бы знают, чего хотят. Не то что мы, люди, вечно колеблемся, боимся чего-то.

Он молчал.

— Ладно, давай спать, — прошептала она. — Утром все пройдет.

— Не пройдет, — ответил Захар тихо.

Спорить или объяснять не стал. Не захотел отнимать у нее эту последнюю надежду. Пусть верит, что утро принесет облегчение, — хотя бы у нее останется эта вера. Но он уже знал, что ничего не пройдет, потому что с этой ночи у них началась другая жизнь.

До рассвета так и не заснул — лежал и считал вдохи жены, слушал, как за стеной ворочаются во сне дочери, а иногда, пару раз, вздрагивал от малейшего скрипа. Вспомнил, как в детстве боялся темноты и мать говорила: «Темнота — это когда просто нет света, а не присутствие кого-то». Тогда это помогало. Теперь — нет. Потому что знал, что темнота не всегда бывает пустой: в ней может кто-то стоять и смотреть на тебя.

Захар поморщился, отгоняя от себя эти детские страшилки. А когда первые серые лучи просочились сквозь занавески, забылся коротким, тревожным сном, в котором снова видел сизую шерсть и желтые, холодные глаза.

Ему снилось, что он стоит на краю бора и смотрит, как между соснами движутся бесшумные, текучие тени. Одна из них, самая большая, поднимает голову. Он не видит глаз, но чувствует взгляд — тяжелый, как рука на затылке. Но нет в этом взгляде ненависти — только вопрос, на который ему никогда не удастся найти ответ.

Захар проснулся от собственного крика: простыня прилипла к ребрам, пульс тарабанил в висках. Крик вырвался короткий, обрубленный, как если бы кто-то схватил за горло и не дал договорить. Посмотрел на другую половину кровати — Оксана уже встала, и слышно, как на кухне позвякивала посудой. Он снова лег и подождал, когда сердце вернется в прежний ритм. Не возвращалось — оно теперь всегда будет биться чуть быстрее.

Утро не принесло обещанного Оксаной облегчения. Поднялся с тяжелой головой, пересохшим ртом и болью в ноге, напоминавшей о себе при каждом движении. Сел на край кровати и посмотрел на свою багровую, вздутую пятку. Осторожно отвернул край бинта; темная полоса шва казалась почти черной на воспаленной коже. Пальцы на ноге двигались, но неохотно, через силу. Подумал вдруг: если начнется заражение, фельдшер не успеет. И эта мысль не испугала — просто добавилась к списку того, что уже нельзя изменить.

Спустил ногу с кровати, перенес вес на здоровую пятку и осторожно опустил раненую стопу на холодный пол. Мышцу бедра свело судорогой. Переждал волну дурноты, вцепившись в спинку кровати, и только потом выпрямился.

По полу тянуло холодом. Стоял босиком и чувствовал, как холод поднимается вверх, к коленям, к животу, к горлу. И где-то там, в этом холоде, растворялось все — вчерашний страх, сегодняшняя боль, завтрашняя неизвестность. Оставалось только тело, которое надо двигать: шаг, еще шаг, потом еще.

Оксана разобралась с посудой и уже хлопотала у печи. От чугунка валил густой пар, и, судя по запаху, на завтрак всех ждала пшеничная каша. Быстро становилось зябко: дом старый, стены держали тепло неохотно. Оксана привычно подбрасывала дрова, не глядя, будто делала это с закрытыми глазами; двигалась проворно, почти резко — так двигаются, когда боятся остановиться. Ведь остановка — это повод подумать или погрустить о чем-то. А ни думать, ни грустить она сейчас не хотела. Захар это знал и никогда ей не мешал.

— Фельдшера бы вызвать, — сказала она, не оборачиваясь. — Или в район съездить, в травму.

— Заживет, — он сделал пробный шаг к столу, стараясь не наступать на пятку. — Не в первый раз.

— Укол бы сделали. От столбняка.

— Говорю же, заживет, — Захар сел за стол, придвинув табурет больной ногой вперед, чтобы лишний раз ее не сгибать. — Нечего фельдшера гонять по такой погоде. Сам сделаю. В аптечке, думаю, ампулы еще не перевелись.

— Ампулы? — она резко обернулась, полотенце в руках замерло вместе с чугунком. — Ты хоть знаешь, как их колоть? Тут дозировка, стерильность, да и срок годности проверить надо. А вдруг они просрочены?

— Я посмотрю. Не впервой. У нас на фабрике мужик один, Степаныч, фельдшером ходил недоучившимся. Он меня и научил: и уколы ставить, и раны зашивать. Так что справлюсь.

Он не сказал, что Степаныч спился и умер через год от заражения крови, после того как сам себе зашил руку. Не сказал, потому что это касалось не Степаныча, а его.

— Ну да, конечно, я и не догадывалась о твоих навыках, — Оксана поджала губы, но спорить не стала — знала: если Захар решил, что справится сам, его не переубедишь.

— Ампулы я после завтрака гляну, — сказал Захар, отставляя тарелку. — А ты вот что скажи: ночью на дворе ничего странного не слышала? Кроме волков?

— А что я могла слышать? — Оксана поставила перед ним кружку с чаем, от которой шел густой яблочный дух. — Грот брехал. Я под утро вставала, смотрела в окно. Вроде тихо.

— Брехал долго?

— Не знаю. Может, с полчаса. А что?

— Ничего, — Захар поднял ложку, но есть не спешил. — Просто если Грот брехал, значит, кто-то ходил рядом. Он впустую не брешет.

Вспомнилось, как прошлой зимой Грот сорвал голос, облаивая пень на опушке. Пень как пень. А через два дня на том месте нашли широкие волчьи следы и среди них — с отпечатком трех пальцев. Тогда только посмеялись, теперь все выглядело иначе. Собаки иногда видят то, что людям не дано, и Грот не брехал просто так.

— Может, заяц прошел, — предположила Оксана. — Или пробежала лиса.

— Может, — Захар наконец поднес ложку ко рту. — А может, и не заяц.

Дом просыпался в привычном утреннем порядке. Ариша первой скользнула к раковине, быстро умылась и сразу к столу — ей хотелось быть рядом с Оксаной. Мариша шла следом, собранная, по делу: поправить заслонку, убедиться, что тепло держится. Ириша и Глаша держались друг за друга, наблюдая за сестрами.

Почуяв неладное, все девочки вели себя тихо: не бегали, не ссорились. Мариша, старшая, сидела, низко склонившись над тарелкой, и методично крошила хлеб в кашу. Из мякиша она выстраивала маленькие крепостные стены и ни разу ни на кого не подняла глаз. Захар смотрел на ее тонкие, быстрые пальцы с обкусанными ногтями и думал: она строит стены, потому что чувствует — что-то идет. Дети всегда чувствуют.

Ариша, напротив, старалась казаться веселой — чересчур старалась: стучала ложкой по краю чашки, болтала без умолку, и голос ее звенел слишком громко. На нее иногда искоса поглядывала Ириша, но с большим удовольствием уплетала кашу. Только Глаша, самая младшая, ничего не замечала: сидела на своем стульчике, болтала ногами и с серьезным видом выкладывала из каши узоры на краю тарелки.

Завтракали молча. Только Глаша, еще не понимавшая, отчего все такие хмурые, стучала ложкой по столу и требовала каши, потому что не хотела есть то, что выложила узором на краю своей тарелки.

— Пап, а правда, что волки нападают только на тех, кто их боится? — вдруг спросила Ариша, и все за столом замерли.

— Кто тебе это сказал? — Захар поднял на нее глаза.

— Мальчишки в школе говорили. Что если не бояться, волк не тронет.

— Врут твои мальчишки, — он отложил ложку. — Волк не смотрит, боишься ты или нет. Он смотрит, можешь ли ты защититься. И если не можешь — порвет, как бы храбро ты ни стоял.

Хотел добавить: «И люди такие же», — но вовремя одумался и не добавил. Ариша еще маленькая, пусть думает, что люди не волки, что между ними есть разница и эта разница, конечно, в пользу людей.

— А ты ведь смог, — сказала Ариша тихо. — Вчера.

— Смог, — Захар кивнул. — Но лучше бы не пришлось.

— Хватит об этом за столом, — вмешалась Оксана, и девочки разом умолкли. — Ешьте. Еда остывает.

Захар отставил кружку, поднялся, опираясь на здоровую ногу. Посмотрел на свои большие, в трещинах руки с въевшейся грязью под ногтями. Эти руки убили. Эти же руки сейчас держали ложку; они же гладили дочерей по голове, обнимали жену.

Он не знал, как это совместить. Может, и не надо ничего совмещать, а просто жить дальше — с собой, с тем, что произошло и уже не изменить.

За окном, за двойными рамами, стоял серый день. Где-то там, за огородом, начинался лес, и в нем стояла волчица. Захар не знал этого наверняка, но постоянно чувствовал на себе ее взгляд: на затылке, между лопаток, в самом низу позвоночника. Взгляд, который не отпустит, станет его ношей — как шрам или еще одна жизнь, которая началась этой ночью.

Глава 9. Следы

После завтрака Захар направился во двор. Нога ныла — боль впивалась в кость мелкими ледяными иглами, однако ступать мог. Осмотрел забор, проверил замок на сарае, подошел к будке Грота. Пес встретил его визгом, заюлил, закрутился на цепи так, что звенья глухо звякнули.

Захар присел, почесал его за ухом, и пес прижался теплым боком к колену.

— Ну что, дружище, карауль. Теперь от тебя многое зависит.

Грот лизнул руку шершавым языком и вдруг замер, уставившись в сторону леса. Шерсть на загривке встала дыбом, из горла вырвался низкий утробный рык — такой, от которого по спине полз предательский холод.

Захар проследил за взглядом пса. Ничего — только темная полоса ельника на краю поля, присыпанная снегом. Ветви не шевелились, даже птицы молчали, и от этой глухой тишины стягивало затылок.

— Что, почуял чего? — прошептал Захар, положив ладонь на голову Грота. — Ну, держись, держись.

Пес снова лизнул ладонь. Захар усмехнулся, поднялся.

Двор выглядел мирно, даже уютно: снег, выпавший за ночь, сверкал на солнце, с крыши свисали прозрачные сосульки, от курятника доносилось сонное кудахтанье. Теперь он смотрел на двор иначе — не глазами хозяина, довольного своим домом, а глазами солдата, оценивающего укрепления перед боем.

Слабые места нашлись сразу. Забор, подгнивший у земли, рухнет от хорошего удара. Крыша курятника протекает — давно собирался починить, но все на потом откладывал. А главное, лес подступал слишком близко. Между крайними соснами и огородом лежало всего метров двести открытого пространства. Волк преодолеет их за полминуты. Захар прикинул: подпорки у прогнивших столбов, проволока, новые столбы — работа выйдет долгая, на несколько дней. И это оказалось даже кстати: отвлекало от мыслей, воя по ночам и ледяного взгляда волчицы, который вонзился в памяти, как заноза.

Захар уже шагнул к сараю за досками, когда Грот сорвался с места. Цепь лязгнула, натянулась до звена — и карабин, проржавевший за зиму, выскочил из кольца, как гнилой зуб. Пес метнулся через двор, перемахнул через подгнивший забор — тот даже не качнулся, — и исчез в снежной пелене.

— Грот! — Захар рванул следом, забыв про ногу.

Боль резанула по бедру, но он успел добежать до калитки, рвануть щеколду, выглянуть на поле.

— Грот! Ко мне! Грот!

Тишина. Только снег, ровный, как простыня, и темная стена ельника. Ни лая, ни визга, ни шороха. Пес пропал.

Захар постоял еще минуту, вглядываясь в лес, потом вернулся во двор. В груди поднималась тошнота — не от боли, а от бессилия. Грот ушел в лес. Единственный, кто чуял волчицу, — и все равно ушел. Оставалось надеяться, что инстинкт приведет его назад. Собаки всегда возвращаются. Если живы.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.