Сизая дьяволица

Глава 7. Матвеич

Поздно вечером пришел Матвеич. Явился без стука, как всегда. В сенях сразу стало тесно — он занимал собой половину проема. Широкий, кряжистый, с той медвежьей посадкой, когда кажется, что человек не идет, а переваливает вес с ноги на ногу. Старый дубленый полушубок сидел на нем мешком, плечи распирали кожу, и от всей фигуры густо несло овчиной, табаком и сухим декабрьским ветром.

Лицо у него обветренное, коричневое, будто выделанное вместе с кожей, с глубокими залысинами на висках и седой щетиной. Левый глаз чуть прищурен — то ли от мороза, то ли от привычки смотреть на мир сквозь прицел. Под глазами мешки, у рта две глубокие складки, как у человека, который больше молчит, чем говорит.

В руке он держал бутылку из мутного стекла, заткнутую бумажной пробкой. Широко перешагнул порог, поставил бутылку на стол. Внимательно оглядел Захара, сидевшего у печи с перевязанной ногой, и хмыкнул:

— Доигрался.

— Здравствуй, Матвеич.

— Здравствуй, Захар, — Матвеич бесцеремонно скинул полушубок, повесил его на крюк у двери.

Под полушубком оказалась вылинявшая армейская рубаха, заправленная в суконные штаны, и широкий ремень с латунной пряжкой, потускневшей до цвета старой бронзы. На левой руке не хватало двух пальцев — безымянного и мизинца; культи заросли гладко, давно. На правой, у запястья, белел старый шрам, похожий на след от удавки. Руки большие, узловатые, с плоскими ногтями, похожими на лопатки.

Матвеич прошел к столу твердым, широким шагом, по-хозяйски; половицы под его весом прогнулись.

— Вот чуял я, что не зря глотку рвет твой Грот, — сказал он, тяжело и шумно опускаясь на стул. — Потому и пришел — узнать, послушать. А тут, глянь-ка, все и так на виду: рана, бинты, рожа покривленная.

Оксана вышла на кухню, встала у печи, сложив руки на груди.

— Доброго вечера, Ксана, — поздоровался с ней старый охотник. — А налей-ка нам по маленькой. Вижу, разговор будет долгим.

— Может, тебе не пить, а дело говорить, коль пришел? — отрезала она. — Захар еле шевелится, а ты сразу за бутылку.

— С хозяйкой не спорю, — Матвеич усмехнулся, но рот растянулся, а под глазами-льдышками все осталось неподвижным. — Только разговор этот, Ксана, такой, что без стакана не выдюжишь. Это не на свадьбе гулять. Ты налей, а сама рядом сядь. Тебе тоже послушать положено. Ты в этом доме не последняя.

Оксана подошла к буфету, достала две стопки и разлила самогон. Матвеич опрокинул свою залпом, не глядя, как опрокидывают не первую в жизни; крякнул, вытер усы тыльной стороной ладони — той, где не хватало двух пальцев.

Захар выпил медленнее: самогон обжег горло, но не прогнал холод, засевший глубоко под ложечкой.

— Ну вот, теперь можно и послушать. Рассказывай, — велел Матвеич.

На этот раз Захар рассказал все, без утайки: про схватку, про вожака, про то, как стая рвала своего, про то, как волчица смотрела на него — не как зверь, а как кто-то, кто принимает решение.

Оксана сидела молча, глядя на мужа неподвижными глазами, и в них застыл страх, который она даже не пыталась подавить.

Матвеич слушал, не перебивая. Только лицо его, красное от мороза и выпитого, постепенно мрачнело, а пальцы, лежавшие на столе, медленно сжимались в кулак, пока суставы не побелели.

— Значит, говоришь, она сидела и смотрела, как стая добивает вожака? — переспросил Матвеич, когда Захар замолк. — И не вмешалась?

— Нет. Просто смотрела. А потом встала и увела их. Но чуть позже — рванула за мной, пыталась догнать, когда я выехал на мотоцикле…

— Не догнала?

— Нет. Но гналась долго. Я уж думал — все, догонит. По целине шла ровно, как по дороге.

— Не догнала, потому что не хотела.

— Что? — нахмурился Захар.

— Ты слышал, что я сказал. — Матвеич посмотрел на него исподлобья. — Хотела бы догнать — догнала бы.

— Почему ты так говоришь? — вмешалась Оксана. — По-твоему, ему мало досталось? Вон, погляди — прокусила ему ногу, слава Богу, кости не задела.

— Не ворчи, хозяюшка. А лучше плесни-ка нам по второй и закусить дай чего доброго.

Оксана смерила его взглядом, но возражать не стала. Достала из буфета тарелку с нарезанным салом, миску с солеными огурцами, поставила на стол. Разлила по второй.

Матвеич не торопился. Понюхал стопку, крякнул одобрительно. Потом взял ломтик сала, обмакнул в соль, положил на хлеб и только после этого выпил. Жевал медленно, основательно, будто давая себе время обдумать услышанное.

Захар ждал. Нога под бинтом ныла ровно, тупо, и он привыкал к этой боли, как привыкают к тиканью часов. Сейчас все внимание — старику: он, видимо, знает больше, чем говорит.

Матвеич доел, вытер пальцы о штанину, откинулся на спинку стула. Посмотрел на Захара не мигая, тяжело, без осуждения и жалости.

— Шерсть серебристая? — спросил он вдруг.

— Да, как серебро, — ответил Захар, и внутри него все заныло.

— Глаза янтарем горят — смотрит так, как иной человек взглянуть не решится?

Захар молча кивнул, нахмурился. Краем глаза уловил, как Оксана вся напряглась, но не вымолвила ни слова.

— Сизая, — произнес Матвеич.

— Что?

— Волчица. Та, что смотрела на тебя. Сизая. Я ее знаю. Лично, так сказать.

Матвеич налил себе третью, но пить не стал — повертел стопку в пальцах, глядя на мутную жидкость. Затем расстегнул нагрудный карман рубахи и достал потертый кожаный кисет. Развернул на столе. Внутри лежал плоский кусок бересты, на котором глубоко, ножом, процарапан знакомый след: три пальца вместо четырех.

— Лет пять назад я нашел их логово. В том же бору, только дальше, у оврага. Щенков хотел забрать — продать можно было: за волчат хорошо платили, мода тогда пошла на гибриды. Не успел. Она меня опередила.

— Как — опередила? — спросил Захар, сдерживая дрожь в голосе.

— Выследила, — криво усмехнулся Матвеич, и усмешка дернула щеку, но тут же погасла. — Я, охотник с тридцатилетним стажем, не заметил, как волчица села мне на хвост. Шла за мной от самого логова. А когда я к деревне вышел, встала у меня на пути. Прямо на дороге. И смотрела — вот так же, как на тебя сегодня.

— И чего она хотела? — Оксана подалась вперед. — Если б хотела порвать — порвала бы. Сколько всего люди рассказывают.

— Она не хотела порвать, — покачал головой старый охотник. — Она хотела, чтоб я ушел. Не просто испугался и уехал — ушел навсегда, с мыслью, что это место для меня закрыто. Насовсем. Сизая не защищалась — она выселяла меня. Как выселяют чужого с порога.

— И ты? — Захар невольно взялся за стопку, но со стола не поднял, вслушиваясь в каждое слово Матвеича.

— Выстрелил. Да поздно. Она увернулась, дробь ушла в заднюю лапу. Я потом след нашел — вот он, на бересте. Три пальца. Отстреленный отгрызла начисто. С тех пор так и ходит, трехпалая. Я ее след из тысячи узнаю.

Матвеич взял стопку, медленно выдохнул и выпил. Причмокнул и поставил стопку на место — стекло коротко звякнуло о стол.

— Она мне тогда показала, что я не имею права быть в том бору. А я ей показал, что мне плевать на ее требования. Тоже мне нашлась хозяйка — буду я слушаться какой-то собаки-дикарки! С тех пор и воюем. Только война эта тихая, без выстрелов, на выдержку — кто кого. Одно время как-то притихла. Не знаю, то ли потому, что стая схорониться решила от наших вылазок, то ли еще по своим делам каким-то волчьим. А теперь, гляжу, снова объявилась.

— По-твоему, волчица, эта зверюга, понимает, что такое мстить? — спросил Захар.

— Еще как понимает. После того, как я ей лапу отстрелил, она овец резала у пастухов, кур таскала, телку задрала у Ковальчуков. И повсюду — ее трехпалый след, ни с каким другим не перепутаешь. Но меня и мое хозяйство не трогала. Будто понимала, что тогда я промахнулся и не стал добивать. Вот и она не добивает меня, а хочет заставить помнить и бояться.

После этих слов некоторое время все сидели молча. В печи тихо, уютно потрескивали дрова. За окном, в темноте, глухо брехал Грот — захлебываясь, зло, будто чуял слова, которые здесь звучали. Сквозняк из-под входной двери полз по щиколоткам, студя ноги даже сквозь толстые носки.

— Ты думаешь, она вернется? — спросил Захар.

— Не думаю — знаю, — Матвеич подался вперед, уперся локтями в стол. — Обязательно придет. Не сегодня, так завтра. Не завтра, так через неделю. Но придет. Она запомнила тебя — твой запах, твой мотоцикл, твой страх. Ты убил ее самца, осиротил ее щенят. Волки не прощают такого. А Сизая — особенно.

— И что же, теперь вся семья будет жить как в осаде? — Оксана встала, подошла к окну и вгляделась в темный двор. — Дети не смогут выйти за калитку? Я не смогу белье повесить, не оглядываясь через плечо?

— А ты думаешь, я сам себя об этом не спрашивал? — Матвеич повернулся к ней, и в голосе прорезалась горечь, старая, как копоть на сводах печи. — Я двадцать лет в этом лесу. Знаю каждую тропу, каждую сосну. А Сизая знает меня. И пока она здесь, я не могу ни уйти, ни остаться. Уйду — она придет за моими. Останусь — придет за мной.

— Так, может, не надо было ее трогать? — Оксана обернулась; глаза сузились, и желтый свет лампы скользнул по радужке. — Может, не надо было искать логово, не надо было щенков забирать?

— Может, и не надо. — Матвеич согласился неожиданно, без вызова. — Может, все это из-за жадности моей и вышло. Только теперь не отмотаешь. Теперь жить надо. И защищаться. А лучше покончить со всем — раз и навсегда.

Захар взял свою стопку и выпил залпом, ничем не закусил, только выдохнул и спросил:

— Получается, у нее теперь двойной повод мстить: тебе — за щенков, мне — за самца.

— Хм, получается, что так.

— Что же делать?

— Готовиться. — Матвеич выпрямился на стуле, и тот под ним жалобно скрипнул. — Ружье держи заряженным. Собаку не спускай с цепи. Двор укрепи получше. А главное, ходи и оглядывайся. Потому что Сизая не нападет сразу — точно знаю. Она будет ждать, наблюдать, выбирать момент.

— Черт возьми, она же просто волчица! — вскрикнул Захар, уже слегка охмелев.

— Она — Сизая, — тоже повысил голос Матвеич и стукнул по столу кулаком — пудовым, узловатым, — так, что подпрыгнули стопки и тарелка с огурцами.

— Не буяньте, дети спят, — проговорила Оксана негромко, но твердо и отчетливо. — А не уйметесь, выброшу бутылку.

— Ладно, ладно, — старый охотник выставил вперед ладони, будто сдаваясь, и плечи его сразу опустились, стали не такими грозными.

— А если я сам пойду? — Захар поднял голову, и в голосе зазвучало то упрямство, которое Оксана знала настолько же хорошо, как и боялась. — Найду ее раньше. Закончу это.

— Один в лес пойдешь — не вернешься. — Матвеич произнес это без угрозы, просто как факт. — Ты в бору чужой, приезжий. А Сизая в нем родилась, выросла и своих детей растила. Она знает, где ты проедешь, раньше, чем ты сам об этом подумаешь. Там ее земля, и если ты туда сунешься один, это будет не охота, а кормежка — праздник для волков.

Захар хотел возразить, но Оксана обошла стол и положила ладони ему на плечи. Пальцы у нее ледяные, и холод пробился даже сквозь шерстяную рубаху. Захар вздрогнул, накрыл ее кисти своими ладонями и сжал — коротко, почти судорожно.

— Не смей, — сказала она тихо. — Не смей оставлять нас. Я не для того тебя перевязывала, чтобы ты снова уехал и не вернулся. Слышишь?

Он кивнул, не доверяя голосу.

— А если облаву устроить? — спросила Оксана старого охотника.

— Тоже дело, — кивнул Матвеич. — Давно уже не выходили. Завтра же мужиков соберу — перетрем, что куда. Только вот…

— Что?

— Разрешение нужно. Из района. А Коростылев не даст. Я ему уже писал — бумагу относил, и звонил. Отписка пришла: отстрел запрещен, а за самовольство — штраф в таких МРОТах, что за всю жизнь не отработаешь. Он теперь за волков горой стоит — в районе сказали: ни шагу в сторону, а то выговор влепят. Но я все равно соберу. Хоть самовольно.

— А если узнают? — спросила Оксана. — Оштрафуют, ружье отберут.

— Пусть отбирают, — Матвеич встал и потянулся за полушубком. — Но дело нужно делать, иначе всем худа полный воз огрести. С пустыми руками я тоже воевать умею. Лучше, правда, когда с дробовиком или ружьем. А узнают — скажу, что защищался. Статья такая есть: крайняя необходимость. Когда зверь пришел к твоему дому, тебе уже не до запретов.

Накинул полушубок — движение привычное, будто влезал в собственную шкуру, — и у двери обернулся. В проеме он снова стал огромным, как в начале вечера, и теснота вернулась в сени.

— Ты, Захар, вот что запомни. Сизая — не просто волчица. Я много их видел, всяких. Но эта… Она думает. Не как мы, по-своему, по-звериному, но думает. И если решила, что ты — враг, уже не отступит. Пока кто-то из вас не умрет.

— Подожди, — Захар привстал, морщась от боли в ноге. — А если я просто уеду? Не в лес, а вообще. Уеду из деревни, с семьей. Может, тогда она отстанет?

Матвеич остановился, не оборачиваясь. С минуту молчал, и только морозный воздух клубился у порога, оседая белой пылью на ворсе придверного коврика.

— Может, и отстанет. Но лучше, если ни ее, ни волков вообще не станет в наших краях.

Он постоял еще, будто хотел что-то добавить. Потом мотнул головой, отгоняя навязчивую мысль, толкнул дверь. В дом ворвался ледяной воздух, пахнущий снегом, хвоей и далеким дымом чужих печей.

— Ружье заряжай, — повторил старый охотник уже с порога, не оборачиваясь. — И жену слушай. Она баба умная. Умнее нас с тобой, вместе взятых.

Хлопнула дверь. Матвеич шагнул в темноту, откуда доносились только лай Грота и шум ветра в соснах.

Захар провел ладонью по затылку и медленно опустился на стул. Оксана подошла, села рядом, взяла его руки в свои. Захар сжал ее пальцы. В горле стоял ком, и слова не шли.

Оба молчали, глядя на печь, в которой догорали последние поленья.

Глава 8. Другая жизнь

Ночью Захар долго не мог уснуть. Лежал на спине, глядя в потолок, где паук медленно плел паутину между двумя балками, и слушал каждый звук. Скрипнула рассохшаяся доска внизу — просто дом остывал, но Захар почувствовал, как дернулась жила на шее. Он потрогал это место пальцами — тонкая нить под кожей, горячая, как натянутая проволока.

На фабрике, когда рвался трос, происходило так же: сначала тишина, потом — удар. Только здесь трос рвался внутри него, и никто, кроме него, этого не слышал.

Оксана дышала рядом — ровно, спокойно. Но Захар знал, что она тоже не спит: слишком тихо лежит и размеренно дышит. Так дышат, когда хотят, чтобы другой думал, что ты спишь. Он повернул голову на подушке — наволочка сухо зашуршала, напомнив звук рвущейся старой мешковины.

Хотел заговорить, но не знал, с чего начать. Слова, которые репетировал весь вечер, пока Матвеич сидел за столом и цедил самогон, теперь казались пустыми, будто выдуманные не для нее, а для самого себя. «Прости»? За что? За то, что вернулся живым? За то, что убил зверя? За то, что все они теперь будут жить под невидимым приговором, который вынесла им трехпалая волчица?

Он снова видел ее глаза — не звериные, без голодного блеска. Так смотрят, уже зная, что ты мертв, а ты все еще дышишь и потому кажешься себе лишним. Сизая смотрела на него, как смотрят на врага, которого победили, но сам враг пока этого не понял. Захар попытался вспомнить, когда видел у кого-то такое выражение глаз, и вспомнил: давно, еще на фабрике, где работал грузчиком.

Начальник смены Ковалев — маленький, вертлявый, с вечной улыбкой, от которой не становилось теплее, — никогда не кричал, не грозил, не махал кулаками. Просто смотрел, и тот же холод стоял у него в глазах: ты уже проиграл, просто еще не понял. Захар тогда уволился — не выдержал этой тишины во взгляде, — но от волчицы не уволишься.

Подумал вдруг: а может, и от Ковалева тоже не уволился. Может, всю жизнь только делал вид, что уходит, а на самом деле — оставался. И в каждом новом месте находил другого Ковалева, другую волчицу и другого себя, который раз за разом проигрывал одну и ту же партию.

Вспомнил слова Матвеича: «Ты убил ее самца — осиротил ее щенят». Но разве он виноват? Ему пришлось так поступить — защищаться, чтобы не погибнуть самому.

Но Оксана спросила: «Ты убил?» и Захар ответил: «Да», и в этом простом ответе уже лежало все — без «почему» или «зачем».

Да, убил. Захар вдруг понял, что «да» — самое честное слово, которое он произнес за последние годы. Все остальное звучало или «может быть», или «наверное», или «как получится». А тут — «да». И от этой простоты становилось страшнее, чем от волчьего воя.

Он перебирал те мелкие решения, которые привели его в этот бор. Зачем поехал той дорогой? Мог бы вернуться через поле, мимо фермы Ковальчуков, — дальше на четыре километра, зато открыто, безопасно. Нет, поехал напрямик, через лес: бензина оставалось в обрез, заправку пропустил, понадеялся на старую дорогу и на свое «авось, обойдется».

Бензин. Чертов бензин. Из-за него свернул с наезженной колеи, чтобы сократить путь, из-за него волки подошли так близко, что бежать уже некуда. А теперь вся семья будет жить как в осаде — из-за цепочки случайностей, начавшейся с полупустого бака. Вспомнил, как мать говорила: «Не бывает пустых баков, бывает пустая голова». Тогда смеялся. Теперь — не до смеха.

Захар закрыл глаза, и снова перед ним она — Сизая. Волчица стояла на холме и смотрела так, будто выносила приговор. И где-то глубоко, под ребрами, шевельнулось странное чувство — не страх, не вина, а что-то похожее на уважение. Она не спешила отомстить — поджидала удобного случая, знала, что такой случай непременно настанет. И это знание казалось честнее любого людского суда.

— Ты не спишь? — вдруг прошептала Оксана.

— Нет.

— Я тоже.

Короткий обмен репликами походил на перестук капель по жестяному карнизу, и после него по комнате снова разлилась тишина.

Потом Оксана повернулась к нему. Послышался шорох одеяла, и ее теплое дыхание коснулось его плеча.

— О чем думаешь?

— О том, что все могло сложиться по-другому, совсем по-другому, — ответил он, не открывая глаз. — Если бы я заправился в городе, не поехал через бор и не вернулся с рынка на час раньше.

— Если бы, — повторила она, и слово повисло, как пар на морозе. — Мы все живем в этих «если бы». Я вот думаю: если бы я тогда не вышла за тебя, где бы ты сейчас был? В городе, в своей квартире, с работой и подругами. И не знала бы, что такое — ждать мужа из леса.

Захар повернул к ней голову. В темноте ее лицо угадывалось бледным пятном, только глаза блестели, отражая слабый свет от окна. И в этом блеске он увидел не упрек, не жалость, а что-то третье — то, для чего у него не нашлось слова. Может, это звучало как «все равно» или «несмотря ни на что», а может, просто «я здесь».

— Жалеешь? — спросил он.

— Нет, — она положила ладонь ему на грудь. — Но иногда думаю, как все могло бы сложиться. Это не то же самое, что жалеть.

Захар сглотнул. Горло сдавило. Да и что тут скажешь? Она имела право и думать, и жалеть, и задавать вопросы, на которые у него нет ответа. Хотел сказать ей: «Я тоже иногда думаю, что ты могла бы стать счастливее с другим», но не сказал. Потому что это звучало бы не правдой, а попыткой вызвать жалость. А ее, эту жалость, он ненавидел больше страха.

Где-то далеко, в лесу, завыли волки. Захар вздрогнул, приподнялся на локте. Рука сама потянулась к тумбочке, где обычно лежал телефон, — проверить время, посмотреть, не пропустил ли чей звонок. Пальцы нащупали пустоту: холодную, пыльную поверхность. Телефон остался там, в бору, под сосной, экраном вниз. Он отдернул руку и в этот момент понял: там, под сосной, остались не только стекло и пластик. Там остался тот Захар, который еще мог позвонить, попросить помощи, услышать чей-то голос. А теперь он сам, точно отключенный телефон: снаружи цел, внутри — пустота.