Сизая дьяволица
— Захар! — расплылся в улыбке старый знакомый, развел руками. — Какими судьбами? Опять кур привез?
— Привез. Продал.
— Всех?
— Всех до последней.
— Ну, тогда с тебя причитается, — подмигнул Петрович и кивнул в сторону подсобки. — Заходи, обмоем.
В подсобке Петрович нацедил из бочонка две кружки, одну протянул Захару. Выпили. Самогон обжег горло, провалился внутрь горячей волной, растекся по жилам, и на мгновение в животе сделалось тепло.
— Как там у вас в деревне? — спросил Петрович, утирая усы.
— Да как всегда. Живем. Фабрику-то прикрыли, сам знаешь. Мужики кто куда подались, а я вот кручусь.
— Слышал. Говорят, по всей области так: то оптимизация, то еще какая хренотень. Ладно, твое дело — крестьянское, прокормишься как-нибудь бог даст.
— Прокормлюсь, — кивнул Захар.
— Волков, говорят, много развелось?
— Говорят, но сам пока не видел, — Захар допил, поставил кружку на верстак, и жестяное дно коротко звякнуло о дерево. — А говорить, сам знаешь, могут разное: у страха глаза велики — или просто языками потрепать, кому заняться нечем.
— Ну, дай бог, чтобы и не увидеть, — Петрович покосился на него, но развивать тему не стал. — Еще налить?
— Не, хватит. Взбодрился, согрелся. Домой пора.
Он пожал Петровичу руку на прощание. Вышел из павильона, вдохнул морозный воздух и зашагал к мотоциклу. Слова Степана про волков упорно лезли в голову, но Захар гнал их прочь и старался не думать об этом. Хищники далеко, бор знакомый, дорога накатана — что может случиться?
Завел мотор, вырулил с площади и взял курс на юго-восток — туда, где за полосой смешанного леса начинался проселок, сокращавший путь до дома на добрых полтора часа.
Первые километры за городом пролетели незаметно: дорога стелилась через открытое поле, засыпанное снегом, — ровная, прямая, с твердым накатом. Ветер дул в спину, подгонял, забирался под воротник, холодил шею, и мотоцикл шел ходко, оставляя за собой длинный шлейф снежной пыли.
Захар прибавил газу, наслаждаясь скоростью, холодом, одиночеством. Хотелось домой, к печке, к горячему чаю, к теплому боку жены. Но одновременно где-то под ребрами тлело смутное, неоформленное беспокойство: Степан не из тех, кто бросает слова на ветер. Если уж он заговорил про стаю, значит, и впрямь что-то видели. Захар припомнил прошлую зиму: тогда волки задрали собаку у Ковалевых, прямо во дворе, средь бела дня. А ведь тоже не верили, пока не случилось.
Он тряхнул головой, отгоняя дурные мысли, и снова поддал газу. Мотоцикл взвыл, дернулся вперед, и поле понеслось навстречу сплошной белой лентой.
Поле кончилось, начался лес.
Здесь, под кронами сосен, снег лежал глубже, рыхлее, не прибитый ветром. Дорога сузилась, пошла ухабами, запетляла между стволов. Приходилось сбрасывать скорость, лавировать, объезжать особенно глубокие рытвины, где мотоцикл мог засесть по самую ось. Сосны обступали все плотнее, свет, еще недавно заливавший поле, стал тусклым и серым, будто проходил через грязное стекло. Лес смыкался за спиной, отрезая путь назад.
Сумерки в бору наступали раньше, чем на открытом месте.
Захар включил фару. Желтый луч выхватывал из темноты то корявый сосновый ствол, то заснеженный валун, то след какого-то зверя, пересекавший дорогу. Ехал медленно, вглядываясь в колею, и мысли понемногу возвращались к дому. Оксана, наверное, уже покормила девчонок. Мариша помогает мыть посуду — старшая, ответственная. Ариша, как всегда, что-нибудь опрокинула. Ириша играет с куклой. Глаша спит. Оксана сидит у окна, ждет его. Он представил ее лицо в этот самый миг: подперла щеку ладонью, смотрит на дорогу, губы сжаты в тонкую полоску. Ждет. Всегда ждет, сколько бы он ни задерживался. И от этой картины Захару сделалось разом и тепло, и тошно: сколько раз он заставлял ее вот так сидеть, всматриваться в темноту, считать минуты?
Вспомнил, как утром она стояла на крыльце, придерживая живот, и ветер играл ее золотистыми кудрями. Вспомнил свой легкий поцелуй — в угол губ, почти по-братски. Надо будет сегодня поцеловать по-настоящему, крепко, чтобы поняла: он ее любит. Захар редко говорил это вслух, стеснялся, считал, что слова — не мужское дело. Но сегодня обязательно скажет, потому что жизнь — штука хрупкая, и кто знает, сколько еще таких вечеров отпущено.
От этой мысли снова потянуло холодом под куртку, и он поежился, вцепившись в руль крепче, и металл под перчатками отозвался морозом в ладони.
Замечтавшись, Захар пропустил рытвину.
Мотоцикл клюнул носом; люлька взвизгнула, подпрыгнула, заднее колесо ушло в снежную кашу, забуксовало. Двигатель взревел, захлебнулся и заглох.
— Ну, екарный бабай, — выругался Захар вполголоса и слез с сиденья.
Сапоги утонули в снегу по щиколотку, под подошвами что-то влажно хрустнуло — ветка, наверное. Оглядел колесо. Мотоцикл засел основательно: заднее колесо провалилось в яму, присыпанную снегом, и теперь крутилось вхолостую, не находя опоры. Снег вокруг уже пропитался водой: мороз, взявший отпуск, превратил дорогу в месиво, где лед перемежался с грязью, а грязь — с лужами.
— Вот же напасть, — пробормотал он, упираясь руками в руль и пытаясь вытолкнуть технику из ямы.
Мотоцикл не поддавался. Захар налег всем телом, мышцы напряглись, на лбу выступил пот, соленая капля скатилась в угол рта. Еще рывок, потом еще один. Колесо чавкнуло, провернулось и наконец выскочило на твердую поверхность.
Захар перевел дух, уперся ладонями в колени, чувствуя, как кровь молотит в висках, и так, согнувшись, постоял пару минут. Руки дрожали от натуги. Потом выпрямился, огляделся по сторонам и застыл, прислушиваясь.
Тишина навалилась разом.
Он не сразу заметил ее. Только сейчас, когда двигатель заглох и собственная возня прекратилась, Захар понял, что бор молчит. Вокруг стало не просто тихо — мертво: ни птичьего крика, ни шороха ветра в кронах, ни далекого стука дятла. Сосны стояли неподвижно, снег на их ветвях лежал плотными шапками, готовый сорваться в любой момент, но не срывался. Мир замер, и от этой тишины у Захара медленно, противно зашевелились волосы на затылке.
Поежился. По привычке достал телефон, глянул на экран. Связи нет, как он и ожидал: ни одной полоски, только время на дисплее — четверть пятого. Сунул обратно, достал пачку сигарет, закурил. Спичка вспыхнула, осветив на мгновение обветренное лицо с глубокой складкой между бровей, с трехдневной щетиной на подбородке — он так и не нашел времени побриться, хотя собирался со вчерашнего дня. Дым поднялся в холодный воздух, свернулся кольцом и растаял.
Захар затянулся, втянул горький табачный дым, задержал в легких, выпустил через ноздри. Посмотрел вперед, где дорога поворачивала направо и исчезала за соснами. Потом обернулся. Сзади, вдалеке, между стволов, поблескивала серебряная нитка — железная дорога. Там, на путях, горел семафор — маленькая зеленая точка в серых сумерках. Значит, люди недалеко. Значит, все в порядке. Он повторил это про себя несколько раз, как заклинание, но легче не становилось: слишком уж плотной, даже осмысленной становилась тишина — так молчит зверь перед прыжком.
Захар докурил, бросил окурок в снег, придавил сапогом.
Пора ехать. Он взялся за руль и в этот момент заметил движение.
Справа, между сосен, что-то мелькнуло. Не ветер, не падающий снег — что-то крупное, живое. Захар замер, вгляделся. Никого. Только стволы, снег, тени.
Показалось, решил он, но сердце уже сбилось с ритма, ладонь на рукояти руля стала влажной. Он заставил себя дышать ровнее: вдох-выдох, вдох-выдох, но воздух шел рывками, застревал в горле. Страх растекался по телу, сковывал мышцы, заставлял прислушиваться к каждому шороху.
Занес ногу над сиденьем, и тут движение повторилось, но уже левее. А потом еще и еще. Между деревьями скользили тени — низкие, быстрые, бесшумные. Они перестраивались, отрезали путь к отступлению. Захар насчитал три… нет, четыре… Боже мой, пять или больше!
Медленно опустил ногу обратно на землю. Правая рука сама потянулась к карману, где лежал нож; пальцы сомкнулись на рукоятке. Скулы свело, сердце тяжело, гулко застучало у горла. Воздух стал густым, как вода в замерзающей проруби. Холод заползал под куртку, лип к мокрой от пота спине.
В голове билась одна мысль: не дай Бог не успеть завести мотор, вырваться, доехать до семафора — людей, Оксаны, девчонок. Представил, как они завтра будут ждать его, выглядывать в окно, а дорога останется пустой, и от этой мысли внутри у него все сжалось в тугой ледяной ком.
Тени приближались.
Глава 5. Метка
Тени шли не броском испуганных зверей. Их движение подчинялось чужой воле: они перестраивались клином, отрезали путь к отступлению, заходили с флангов. Одна осталась за спиной — намертво закупорила колею. Две другие растворились в темноте между стволами, но Захар чувствовал их спиной, холодным покалыванием между лопаток. Снег под широкими лапами не хрустел стеклянным настом, а оседал глухо, влажно, почти беззвучно.
Лес замер перед ударом.
Прямо посреди дороги возник вожак. Дымчатый самец со светлым брюхом встал враспор, расставив лапы. Желтые глаза с темной каймой вперились в человека, не мигая. Из пасти, приоткрытой на ширину клыков, бил густой пар. Захар втянул его ноздрями — теплый, кисловатый дух псины, только гуще, ближе, с железистым привкусом свежей слюны. Он судорожно сглотнул. В голове мелькнуло глупое: «Только не беги. Если побежишь — точно догонят».
Захар видел этих хищников раньше — серыми тенями на зимних облавах, облезлыми тушами в тесных клетках зоопарка, куда возил дочек. Те тогда смотрели сквозь решетку пустыми глазами. А этот, вожак, стоял сейчас прямо перед ним, взвешивал его зрачками, как будто оценивал плотность мяса под курткой. Захар понял, что это — хозяин леса; в его неподвижности сквозила скука, которую волк превозмогал лишь из-за инстинкта не остаться голодным.
Пальцы сами нашли рукоять ножа. Лезвие тускло цапнуло блик света от мотоциклетной фары.
Этого хватило. Вожак тут же, не мешкая, взвился в воздух, и только чудо спасла горло от его клыков: Захар рухнул вбок, уходя с линии атаки, и челюсти клацнули в дюйме от кадыка, обдав лицо горячей мокротой и вонью сырого мяса. Но пудовый удар грудью в грудь вышиб остатки воздуха. Спина проломила корку наста; ледяная крупа рванула кожу тысячей игл, забиваясь за воротник. Нож вырвало из ладони, и он ушел в темноту, звякнув о мерзлый корень.
Захар перекатился, вскочил на четвереньки, шаря слепыми пальцами в снегу, когда левая голень взорвалась тупой, рвущей болью — челюсти сомкнулись на сапоге. Клыки пронзили толстую кожу, вошли в икру. Захар закричал — не от боли: она придет позже, — а от оглушающего животного осознания: все, ему конец!
Здесь, на пустой лесной дороге, в двух часах езды от теплой кровати, обещанных дочкам шоколадных батончиков и мягкого голоса Оксаны.
Он дернулся, пытаясь выдернуть ногу, но волк крепче сжал зубы. По ноге вниз, заполняя сапог, хлынуло что-то горячее и скользкое — кровь! В голове полыхнуло: Мариша просила привезти шоколадки с орехами, он поклялся на пальцах, что не забудет и обязательно привезет.
Металл ткнулся в кончики пальцев. Лезвие лежало в промятом снегу. Захар схватил его, даже не почувствовав холода стали. Ударил вслепую, вкладывая вес всего тела, — раз по черепу, два по шее, три, четыре, пока рука не онемела от отдачи.
Волчья кровь плеснула тугой струей. Теплая, соленая, густая масса залепила Захару рот, попала в глаз. Челюсти разжались, и вожак завалился набок, вспарывая снег когтями, захрипел.
Захар отполз на спине, отталкиваясь каблуками, не сводя взгляда с умирающего зверя. Тот еще пытался подняться, скребя передними лапами, но тело уже отказывало — мышцы опали, взгляд медленно затянула белесая пленка.
И тут налетела стая.
Захар сжался в комок, подтянув здоровую ногу к груди, ожидая удара, разрыва — того самого газетного ада, о котором рассказывал полупьяный Матвеич. Но волки проигнорировали теплое мясо человека, привлеченные запахом свежей крови. Они плотной массой окружили вожака, ткнулись носами в распоротый бок. Самый молодой, первогодок с редкой, свалявшейся шерстью, первым запустил клыки в ребра. За ним — второй, следом третий.
Стая пожирала своего бога. Хруст лопающихся суставов, влажное чавканье, утробное рычание. Оголодавшие, потерявшие кормовую базу, эти звери уже не различали своего и чужого. Осталось только живое, доступное мясо, горячая требуха, пропитанная дымящейся кровью.
А потом тишину пропорол звук. Вой — долгий, вибрирующий на пределе слышимости, от которого заныли все запломбированные зубы. Захар дернулся, обернулся. На гребне сугроба, четко подсвеченная сзади светом фары, стояла огромная волчица, с шерстью цвета старого серебра. Она задрала морду к черному небу, и из ее пасти рвались звуки, похожие на хрип кузнечных мехов. В этом вое звучала такая глубокая, запредельная тоска, что живот свело холодом сильнее, чем от укуса.
Этот вой походил не на плач по утрате, а скорее на обещание.
Звук оборвался так же резко. Волчица опустила голову и вонзила в человека желтые, леденящие душу глаза — в них ни злобы, ни любопытства, только чистый, звериный расчет и хищная ясность. Казалось, она знала, что делать дальше.
Их взгляды сцепились. То, что смотрело на Захара из янтарных глаз, враз вымело из головы боль в раздробленной ноге. Там не осталось ни ярости, ни безумия — только пустота. Она запоминала его: каждую пору кожи, дрожь колена, химический состав страха. Захар ощутил, как по затылку, от шеи к макушке, поползла ледяная змейка, ввинчиваясь в основание черепа.
Волчица медленно, тяжело шагнула к мотоциклу, не издавая ни звука. Обнюхала руль, задержавшись там, где сходились отпечатки его ладоней, прижалась боком к сиденью. Пар из ее ноздрей оседал на остывающем хромированном баке тонкой серебряной пылью. Развернулась и посмотрела снова. Захар сидел в истоптанном багровом месиве, сжимая окровавленный нож, и впервые в жизни чувствовал себя абсолютно прозрачным.
Он попытался перенести вес на руки, чтобы встать. Волчица не шелохнулась, впившись в него желтоватыми льдинками глаз. Только снег едва слышно скрипнул под тяжелой лапой, когда она сменила опорную сторону.
Тогда Захар вскочил и полез на ближайшую молодую сосну, цепляясь за ствол здоровой ногой, подтягиваясь на руках. Каждый толчок пятки отзывался белой вспышкой в искалеченной голени. Кора сыпалась трухой, смола мгновенно склеивала пальцы, ногти срывались с обледенелых сучьев, оставляя на древесине розовые мазки.
Наверху он перевалился через толстый сук, впечатался спиной в ствол, выдавливая из легких спертый воздух. Телефон выскользнул из нагрудного кармана еще на середине подъема. Теперь он лежал внизу, экраном в кровавом крошеве, — мертвый кусок пластика.
Внизу хруст прекратился. Стая насыщалась. Сизая продолжала стоять возле мотоцикла, глядя на сосну, и, казалось, ее взгляд прожигал ветки, добираясь до человека. Затем плавно развернулась и ушла в черноту бора, растворившись между елями. За ней, соблюдая дистанцию, один за другим канули остальные.
Захар остался висеть на ветке. Руки ходили ходуном, в затылке нарастал тяжелый шум. Время вытекло: десять минут или полчаса — разницы не осталось, только раненая нога отстукивала минуты тяжелыми, тошнотворными ударами пульса. Убедившись, что ветки больше не трещат, он начал медленно спускаться, преодолевая боль и дрожь.
В памяти всплыло наставление Матвеича: «Огня боятся». Пальцы, сведенные морозом и адреналином, не слушались. Захар отломал сухую сосновую лапу, крутанул колесико зажигалки раз, другой — искры летели вхолостую.
Наконец фитиль зацепился. Смола вспыхнула с сухим треском, выбросив сноп рыжих искр. Резкий запах паленого дерева на секунду забил звериную вонь, вернув на мгновение ощущение безопасности, тепла и печного духа.
С коптящим факелом в левой руке и тяжелым ножом в правой Захар доковылял до мотоцикла. Мотор схватывал через раз, чихал бензиновой гарью. Он давил на педаль, пока коленвал наконец не провернулся с утробным ревом. Вырулив на дорогу, выкрутил ручку газа до упора — насколько позволяли замерзшие амортизаторы и нога, превратившаяся в неподъемное бревно, пульсирующее болью. Факел полетел в снег через километр — огонь начал обжигать перчатку.
Впереди, на следующем увале, замаячили желтые точки деревни — теплые, обманчиво близкие.
— Еще немного, — рычал Захар. — Еще чуть-чуть — осталась самая малость…
И вдруг раздался низкий рокот. Рык лег на плечи гранитной плитой — совсем не похожий на тот прощальный вой.
Захар бросил взгляд через плечо. Параллельно, в десяти метрах, по целине неслась Сизая. Она не пыталась сократить дистанцию, не прыгала наперерез. Просто держала темп, клацая челюстями в такт оборотам двигателя, и клубы пара из ее пасти смешивались с выхлопом мотора. В какой-то момент Захару даже показалось, что она не гонит, а ведет его, заставляя переварить увиденное, прежде чем выпустить из своих владений.
Захар вогнал ручку газа в упор. Движок взвыл. Волчица прибавила тоже, переходя на стелющуюся, экономную рысь. Он выставил вперед руку с ножом, сорванным, сиплым голосом проорал:
— Ну, давай, мать твою, прыгай, если можешь!
Сизая даже ухом не повела.
Асфальтовый язык дороги, ведущей к деревне, блеснул впереди. Только тогда серая тень сбросила скорость, перешла на шаг, а затем остановилась. Захар оглянулся в последний раз, выворачивая шею до хруста.
Волчица стояла на кромке леса и смотрела вслед, запечатывая в памяти его запах, лязг цепи, липкий страх.
До самых ворот Захар не отпускал газ. Влетел во двор юзом, заглушил мотор коленом, спрыгнул и сразу сложился пополам: раненая нога отказалась держать вес, из голенища сапога на утоптанный снег хлюпнула густая темная лужа.
Скрипнула дверь веранды. Оксана вылетела на крыльцо с белым, перекошенным лицом:
— Господи, Захар!
Цепной Грот захлебывался лаем, грызя железо.
Захар стоял посреди двора, опираясь на седло, бледный до синевы, покрытый собственной запекшейся и свежей чужой кровью. Язык присох к небу, слов не осталось.
Он поднял дрожащую ладонь, коснулся своей щеки. Пальцы наткнулись на чужую шерсть, на загустевшую на морозе корку, и ноздри снова расширились, втягивая знакомый дух — теплый, кисловатый, звериный; он намертво въелся в овчину ворота, в трикотаж рукавов, оседал в легких свинцовой тяжестью.
Захар прикрыл глаза. Челюсть свело судорогой, зубы скрипнули на песчинках чужой крови, прилипших к деснам.
Глава 6. Рана
Оксана выбежала на крыльцо без платка, в одной шубейке, накинутой второпях, и мороз сразу цапнул ее за голые щиколотки, пробрав под шерстяные носки.
Кровь на снегу она увидела раньше, чем мужа: четыре черных пятна, расползшихся в ноздреватый наст, нож в опущенной руке Захара и пар, поднимавшийся от его плеч, как от загнанной лошади. На мгновение она споткнулась на ровном месте, потом кинулась к нему, не разбирая дороги, и только у самого мотоцикла остановилась, схватилась за грудь, выдохнула:
— Живой…
— Живой, — глухо подтвердил Захар.
— Нога. У тебя нога…
— Знаю.
— Что там было? — Оксана вцепилась в его рукав, будто боялась, что он исчезнет, растает, как пар от его плеч. — Я слышала, как собаки выли. Грот до сих пор на цепи рвется, никак не уймется. Что там случилось, Захар?
— Волки.
Он выдохнул это слово, и между ними повисла тишина. Оксана не сразу поняла, хотя слово короткое, простое. Переспрашивать не стала, только сильнее сжала его рукав.
Захар глубоко вздохнул, стараясь превозмочь боль.
— Все, — сказал он. — Потом. Дай сначала в дом войти.
Оксана подхватила его под руку, подставила плечо. Он навалился тяжело, неуклюже; от каждого шага по снегу тянулся красный след, а теплая кровь капала с голенища прямо на ее валенок, впитываясь в войлок темным пятном.
В сенях Оксана усадила его на лавку, бросилась к шкафчику над рукомойником, достала пластиковый ящик с красным крестом на крышке. Внутри, как всегда, половины не хватало, но перекись, бинты и пластырь нашлись. Вернулась с тазом и полотенцем, выставила все на лавку.
Оксана не суетилась — руки все делали сами. Она стянула сапог. Голенище поддалось не сразу — кровь схватилась на морозе, склеила кожу с портянкой. Тянула медленно, подавая сапог на себя, чуть покачивая, как вытягивают занозу. Руки помнили приемный покой, где она работала до декретов и детей, ночную лампу, десятки таких сапог. Помнили и другое: что после такого сапога обычно идут носилки, а после носилок — либо операционная, либо морг. Она отогнала эту мысль, но руки на секунду замедлились, и Захар это почувствовал.
Он зашипел сквозь зубы, вцепился пальцами в край лавки. Штанина намокла от крови, прилипла к ране, и отдирать ее пришлось долго, осторожно, смачивая теплой водой из таза.
Когда ткань наконец отошла, Оксана увидела то, что оставили волчьи клыки: четыре глубоких рваных отверстия, из которых сочилась темная, почти черная кровь. Вокруг раны уже расползался синеватый отек, стягивая края кожи.
— Господи, — прошептала она. — Кость цела?
Ответа ждала дольше, чем нужно, и все это время смотрела не на рану, а на его лицо. Искала то, что видела когда-то у других: бледность, испарину, стеклянный блеск. Ничего — только желваки и стиснутые зубы. Значит, не смертельно. Но где-то под ребрами все равно похолодело: если бы волк взял выше, она бы сейчас сидела не здесь, а на полу и выла. Оксана видела в больнице таких жен, которые не успели.
— Цела, — Захар поморщился от боли, когда она начала промывать рану, и пяткой впился в пол. — Иначе и пошевелить бы не смог. Ну, ничего, не в первый раз.
— Не в первый раз? — она подняла на него глаза, еще полные слез, и зрачки ее сузились. — А когда был первый? Ты мне не рассказывал.
— А что рассказывать? — Захар отвел взгляд, уставился в стену, на старые обои в цветочек, выцветшие до бледности. — Давно. На фабрике еще. Погрузчиком работал, доской защемило. Зажило.
— Зажило, — глухо повторила Оксана, и он не понял, чего прозвучало больше: упрека или горечи. — У тебя все всегда заживает, а я узнаю об этом только тогда, когда тебя снова приносят в дом на одной ноге. Ты хоть представляешь, каково это — ждать? Стоять у окна, слушать тишину и молиться, чтобы мотоцикл затарахтел за поворотом?
Она замолчала, перевела дыхание. Потом добавила:
— Ты каждый день уезжаешь — и я каждый день умираю понемногу. А ты потом приходишь и говоришь: «Зажило».
Захар открыл рот, готовый привычно бросить дежурное: «Да ради вас же все!», но осекся. Слова застряли поперек горла, обожгли изнутри, дыхание перехватило. А ведь по большому счету права жена, и от этой правоты хотелось завыть. Он и сам не мог объяснить, что тянет его в этот бор каждое утро. Знал только: не поехать — нельзя.
— Ты прости, — выдавил он наконец. — Не говорил, чтоб не пугать.
— А я пугаюсь хуже, когда не знаю, — она вернулась к его ноге, но плечи ее застыли, лопатки свело. — Незнание страшнее. Правда хотя бы ясна. Поэтому ты не пугаешь, а делаешь только хуже.
Перекись шипела на краях раны, взбивая розовую пену. Некоторое время Оксана работала молча, и только желваки на скулах ходили ходуном. Захар смотрел на ее склоненную голову, золотистые кудри, выбившиеся из-под платка, тонкие пальцы, испачканные его кровью, и горло сдавило, как если бы проглотил что-то горячее и непереваренное.
Из детской донесся плач Глаши, потом голос Мариши, успокаивающий, взрослый не по годам:
— Тихо, тихо, маленькая, все хорошо, папа вернулся.
Хлопнула дверь, в сени заглянула Ариша, увидела кровь, таз с красной водой, прижала кулачки к губам, и костяшки у нее стали белее щек.
— Пап?.. — голосок у нее дрогнул. — Ты ранен?
— Пустяки, Ариш, — он попытался улыбнуться, но губы дернулись, обнажив зубы. — Собака поцапала. Не волк. Собака.
— У нас нет таких собак, — сказала Ариша, взглянув на отца не по-детски подозрительно.
— Ариша, к сестрам иди, — велела Оксана, не оборачиваясь. — И дверь закрой. Нечего вам тут делать. Давай, иди. Живо!