Ангелина. Судьбе вопреки
Раз, в особенно трудное утро после бессонной ночи, Ангелина пришла на почту с черными кругами под глазами.
Зинаида Павловна, пересчитывавшая газеты, подняла голову и прищурилась:
— Опять не спала?
Ангелина молча кивнула. Они уже пили чай в подсобке — это стало своего рода ритуалом. Зинаида Павловна подвинула к ней кружку с отбитой ручкой, налила кипятка из закопченного чайника.
— Сны опять? — спросила она без обиняков.
— Да, — Ангелина смотрела, как расходятся в чае чаинки, опускаются на дно, образуя темный осадок. — Зинаида Павловна, а у вас бывает такое, что во сне вы не можете закричать? Открываете рот, а звука нет?
Начальница помолчала, потом тяжело вздохнула, поправила съехавшие на нос очки.
— Это тебя, Лина, прошлое не отпускает. Ты с ним не борись — ты его прими. Когда примешь, тогда и сны уйдут. А пока — терпи. Ты же у нас терпеливая.
Ангелина кивнула и ничего не ответила. Она и сама знала, что терпеливая. Терпение оставалось ее единственным талантом — единственным, что она унаследовала от матери. Та тоже терпела до последнего, до самой смерти. И сейчас Ангелина продолжала терпеть, потому что не знала другого способа жить.
А через неделю та же Зинаида Павловна, выдавая Ангелине зарплату — несколько мятых купюр и мелочь, которую она потом будет пересчитывать и перекладывать в старую жестяную коробку из-под печенья, — вдруг задержала ее руку в своей и сказала совсем другим, почти материнским тоном:
— Ты бы, милая, о замужестве подумала. Чего одной куковать? Годы идут, а ты все в девках. Так и состаришься одна, и кошки будут жрать твой труп.
Последние слова она произнесла с усмешкой, но Ангелина отчего-то не улыбнулась в ответ. Молча взяла деньги, сунула их в карман и вышла из подсобки, оставив кружку с недопитым чаем на столе.
Весь остаток дня она разносила письма и думала: а ведь правда, годы идут, и никого рядом, и никто не ждет. Она попыталась представить себя через двадцать лет: все в той же комнатушке, у той же печки-буржуйки, с теми же книгами, от которых уже рябит в глазах. Картина вышла такой четкой, что засосало под ложечкой. Представила свои морщинистые, в старческих пятнах руки и поняла, что этими руками не от кого будет даже принять стакан воды.
С того дня мысль об одиночестве, раньше глухая и фоновая, зазвучала в ней с новой, пугающей отчетливостью. Она все чаще ловила себя на том, что разглядывает мужчин на улице, но не с интересом, а с тревожным, оценивающим прищуром: этот? не этот? кто угодно, только не одной. Вглядывалась в лица прохожих, водителей грузовиков, в мужчин, стоящих в очереди в магазине, и каждый раз чувствовала, как ее внутренний голос произносит одно и то же: «А вдруг?».
И чем пристальнее всматривалась, тем яснее понимала, что в ответ никто не смотрит. Она оставалась прозрачной, незаметной, пустым местом в людском потоке. Это открытие ранило глубже, чем любое слово.
— Чего смотришь? — буркнул как-то незнакомый молодой парень в промасленной спецовке, перехватив ее взгляд у сельпо.
— Извините, я не нарочно. Задумалась.
— Задумалась она... Иди, куда шла.
Она пошла. И больше старалась не смотреть. Возвращалась в свою каморку, садилась на продавленный диван и сильно, до побелевших костяшек, сжимала руки на коленях. Не плакала, только смотрела в темное окно, за которым ветер раскачивал голые ветки, и слушала, как в печке догорают дрова.
Глава 5. Сломанная кукла
В селе все друг друга знали, и новости разлетались быстро. Особенно о том, кто с кем закрутил, кто на ком женился, кто кого бросил.
Ангелина поневоле оказывалась в курсе всех этих сплетен — они обсуждались на почте, в очереди в магазине, на автобусной остановке. Она давно привыкла пропускать их мимо ушей. Но однажды среди привычного шума голосов и машин она услышала имя, которое позже изменит ее жизнь навсегда.
Михаил.
О нем говорили по-разному. Одни — с осуждением, другие — с завистью, третьи — с откровенным презрением. Казалось, что этот человек самим своим существованием провоцировал окружающих на эмоции. Бобыль, красивый, но беспутный. Высокий, широкоплечий, с черными кудрями и глазами синего цвета, похожими на акварель. Когда он шел по улице своей ленивой, вальяжной походкой, женщины невольно оборачивались, а мужики хмурились и сплевывали под ноги.
По поселку о нем ходили легенды, сложенные из амурных похождений и разбитых женских сердец. Говорили, что он вдовец: жена то ли умерла при родах, то ли сбежала, не выдержав его характера, — версии разнились. Что он пьет, но не запойно, а так — для настроения и куража. Говорили также, что у него золотые руки, но нет ни кола ни двора: все, что зарабатывает, половину отдает сварливой матери-старухе, остальное спускает на гульбу и мимолетных подруг. О нем судачили шепотом, осуждали за легкомыслие и ветреность, но втайне завидовали его свободе и неуловимому шарму. От него исходил магнетизм, животная притягательность, перед которой трудно устоять. И Ангелина, сама того не желая, стала жертвой этого магнетизма.
Впервые она увидела его на почте. Михаил зашел отправить кому-то перевод и, заполняя бланк, вдруг поднял глаза и посмотрел прямо на нее. Ангелина, сидевшая за стойкой, залилась краской и уткнулась в бумаги. А он усмехнулся и, чуть склонив голову, сказал:
— Чего краснеешь, красавица? Я ж не кусаюсь.
И, насвистывая что-то легкое, вышел.
За окном прогрохотал вечерний автобус, который каждый день проходил ровно в 18:45. Ангелина машинально взглянула на часы, и мелкая дрожь пробежала по стеклу — отголосок знакомого звука, который именно сегодня показался ей особенно громким.
Каждый день этот автобус катил по главной улице, забирал тех, кто работал в городе, и увозил в сторону огней, которые над лесом наливались тусклым заревом. «Это село дышит», — говорили в селе. И правда: за этим заревом, в низине, где туман ложился особенно густо, тянулась ржавая сетка, а за ней угадывались низкие, длинные силуэты корпусов — то, что осталось от птицефабрики, где когда-то кипела жизнь.
Теперь там только ветер гулял, а по весне, когда таял снег, из оврагов выносило всякий хлам: обрывки проволоки, куски пластика. В этой тишине и отстраненном равнодушии опустевшего места Ангелина особенно остро чувствовала собственное смятение, будто ее внутренний жар спорил с промозглой пустотой покинутого пространства.
Михаил ушел, а она все сидела, прижав руки к пылающим щекам, и чувствовала, как внутри разливается тепло, желанное и оттого еще более опасное.
В тот вечер Ангелина вернулась в свою каморку, зажгла керосиновую лампу и долго стояла посреди комнаты, сама не зная зачем. Потом опустилась на колени перед старым чемоданчиком, вмещавшим ее нехитрое имущество, откинула крышку и достала со дна истертую пластмассовую куклу в стареньком платьице. Она досталась ей случайно еще в младших классах и заменила ту тряпичную, которую много лет назад пинала Машка. Кукла смотрела нарисованными глазами, и один глаз почти стерся от времени.
Ангелина прижала куклу к груди и вдруг с пронзительной, почти физической ясностью вспомнила тот день, когда женщина из опеки показала ей паспорта родителей и произнесла тихую, безжалостную фразу: «Запомни их. Больше у тебя ничего не останется». Вспомнила, как водила пальцем по фотографии матери, пытаясь запомнить каждую черточку, клятву, которую дала себе тогда, молча, без свидетелей: «Я не буду как они, не умру под завалами. Выживу и создам семью, самую настоящую, крепкую, такую, какой у меня никогда не было. И мои дети никогда не узнают, что такое приют».
Она сидела на полу, обняв старую куклу, и безмолвно шевелила губами. За окном сумерки сгущались, в печке потрескивали дрова, а где-то на краю села протяжно завыла собака, ей вторила другая. В этой вечерней тишине прошлое подступало ближе, и даже треск поленьев казался шепотом воспоминаний.
С того дня она стала замечать Михаила повсюду. То он проезжал мимо на видавшем виды мотоцикле с коляской. То сидел в чайной с какими-то мужиками, громко смеялся и стучал кулаком по столу. То шел по улице с женщиной — всегда разной, яркой и крикливо одетой. Ангелина провожала его взглядом и ненавидела себя за эту слабость.
Она, привыкшая к равнодушию, не смела и мечтать о его внимании, хоть и знала о его репутации и ненасытной жажде приключений. Ей казалось, что серая мышка вроде нее не достойна даже мимолетного взгляда этого человека, пусть и с гнильцой внутри. Но мечты — странная штука: чем недостижимее объект, тем сильнее он манит.
И Ангелина, сама того не замечая, начала фантазировать. Представляла, как он посмотрит на нее — не так, как на всех, а по-особенному. Скажет что-то теплое, нежное, важное. Возьмет ее за руку, и они пойдут по вечернему селу вдвоем, и все увидят, что она — не пустое место, не бесплотная тень, а женщина, которую выбрал сам Михаил.
Эти фантазии доставляли ей радость и боль одновременно. Она понимала, что им никогда не суждено сбыться, но продолжала мечтать, потому что больше у нее ничего не оставалось.
Однако судьба, полная иронии и неожиданных поворотов, распорядилась иначе. Случилось, что Михаил обратил на нее внимание, но сделал это исключительно из безысходности: в селе ни одна незамужняя женщина не рискнула бы связать с ним свою судьбу.
— Уж лучше в девках помереть, — смеялись они, — чем за такого замуж выйти!
Михаил призадумался всерьез. Время неумолимо подгоняло, напоминая о годах, уходящих в прошлое, и о необходимости обзавестись семьей, чтобы не коротать остаток дней в одиночестве — старым пеньком в глухом лесу. Да и от людских пересудов, от косых взглядов, порой ранящих сильнее ножа, хотелось схорониться за стеной брака. Он задумал жениться не от пылкой любви и уж точно не от головокружительной страсти, а от практичной расчетливости и страха остаться одному.
Их знакомство развивалось медленно, почти незаметно. Михаил стал заходить на почту чаще, чем требовалось, — то за конвертом, то за маркой или просто «погреться». Заговаривал с Ангелиной, шутил, подмигивал. Она робела, краснела, отвечала невпопад, но внутри ликовала.
Михаил заметил ее! Говорит с ней! Он, кажется, даже проявляет интерес!
Она и в мыслях не держала — или не хотела, — что интерес этот к ней не как к женщине, а как к запасному, даже последнему варианту. Тому, кого выбирают, когда все остальные уже разобраны.
Михаил увидел в девушке тихую пристань, спокойную гавань, где можно переждать бурю жизни. Страсти и огня в ней, разумеется, не искал — ему требовалась покорность и тихая преданность, хозяйка в доме, мать будущих детей, а не возлюбленная, с которой можно делить радости и печали.
Ангелина это чувствовала тем самым шестым чувством, что выработалось за годы унижений. Понимала, что не нужна ему как женщина, но старалась даже не думать об этом. Потому что если начать думать, придется признать горькую правду, а признавать ее не хотелось.
И она согласилась. Хотя знала, что он не любит ее и что его предложение — вынужденный шаг. Но искренне верила, что сможет завоевать его уважение своей заботой, преданностью и любовью, которая годами томилась в ее груди, готовая излиться на того, кто хотя бы немного позволит ей приблизиться. Верила, что любовь способна творить чудеса — исцелить даже самое израненное сердце.
В глубине души Ангелина понимала, что обманывает себя. Что любовь — это не то, что можно заслужить, и чуда не произойдет. Но она так устала от одиночества и никомуненужности, так устала просыпаться по ночам от собственных криков и лежать в темноте, слушая, как воет ветер за окном. Ей нужен кто-то рядом, живой, теплый и настоящий, кто заглушит собой ту тишину, что до сих пор звенела у нее в ушах.
Как-то во время вечерней прогулки по центру села, когда они для людей изображали будущую подвенечную пару, Михаил остановился и неожиданно спросил ее:
— Чего тебе хочется больше всего?
Этот вопрос застал ее врасплох. Она сначала растерялась, но потом наспех собрала мысли в кучку и ответила тихо, пряча глаза:
— Детей хочу, семью настоящую…
— А-а, вот оно что! — рассмеялся Михаил. — Значит, любишь это дело, да?
Ангелина вся зарделась, не зная, куда девать себя.
— Или в девках еще засиделась? — его насмешливость хлестнула обжигающей пощечиной.
Вдруг протянул к ней руку и почти дотронулся до груди, но почему-то передумал, обхватил ее за тонкую талию и притянул к себе настолько близко, что она ощутила на своем пылающем лице его дыхание, слегка подернутое перегаром.
— Да ты не бойся, у меня в таких делах опыт богатый — враз снимаю пробки!
От этих слов у нее внутри все перевернулось. Она представила себе этот «опыт» — череду женщин, прошедших через его постель, их лица, тела, запахи, — и ей стало дурно. Не от ревности. От унижения, понимания того, что ей отведена незавидная роль очередной галочки в его списке, затычки в жизни. Что он не видит в ней ни женственности, ни души, только удобную, безотказную функцию.
Ангелина высвободилась из его объятий и быстрым шагом пошла обратно, почти побежала. А он за ней вдогонку, смеялся, извинялся, говорил, что пошутил, потому что «здесь все так шутят».
Позже, успокоившись, ей самой показалось, что напрасно погорячилась — могла бы свой «от ворот поворот» в другой раз продемонстрировать. Подумала вдруг, понадеялась, что ей удастся разжечь в его душе угасающий огонь и растопить лед равнодушия. И пусть ее решение отчаянно, почти безумно, но она готова рискнуть всем, чтобы обрести хотя бы видимость счастья!
Поэтому, не раздумывая вовсе, вступила в этот брак, не зная, что ждет ее впереди: тихая семейная жизнь или горькое разочарование. В ее груди теплилась надежда, слабая, но все же дающая силы двигаться вперед, к своей долгожданной мечте — стать кому-то нужной. Она надеялась в глубине души, что когда-нибудь он увидит в ней не «женщинку», а настоящую женщину, способную любить и быть любимой, и полюбит ее так, как она мечтала всю свою жизнь.
— Ой, не ходи за него — пожалеешь, — предупредила девушку бабка Серафима, что жила в доме за Волчьим оврагом, которой Ангелина носила почту. — Хоть и вымахал в два метра красоты, но мозгов у Мишки нету, обо всем мать кумекает, а у него все помыслы промеж ног. С кем он здесь ни тягался, к какой девке ни старался пригреться, да так никому в мужья и не понадобился. Вот и к Ксанке моей тоже клинья подбивал, да она, умница, враз отбила и Захарку в мужья выбрала. Теперь живут и горя не знают — вона, гляди, внучку за внучкой даруют, шестого мальчонка ждут…
Старушка осторожно взяла ее под руку, приблизилась почти вплотную и произнесла заговорщицким тоном:
— А потому, говорю, послушай меня, старую, — не ходи за него, всю жизнь сопли на кулак мотать будешь!
Ангелина вежливо улыбнулась, кивнула и ничего не ответила. А про себя подумала: «Ну и пускай мотать буду. Лишь бы не одной оставаться в этой вечной тишине».
В ночь перед свадьбой ей снова приснился снег, падающий сквозь пролом в потолке, руки матери, уже посиневшие, но все еще обнимающие ее, и голос чуть слышный, тающий льдинкой на ладони: «Ангелок…»
Она проснулась в слезах и до рассвета не сомкнула глаз. А утром в доме будущей свекрови надела свадебное платье и пошла в сельсовет.
Навстречу своей судьбе и погибели.
Михаил ждал ее у крыльца. Когда она подошла, он взял ее под руку, и Ангелина вдруг почувствовала, какие у него пальцы: жесткие, с въевшейся под ногти машинной смазкой. Совсем не такие, какими их воображала. От этого ощущения невольно вздрогнула, но он не заметил.
Ангелина еще не знала, что Михаил не спасет ее от стужи, которая просто затаилась на время и очень скоро напомнит о себе снова.
Глава 6. Торжество без любви и с баяном
Привередничать Ангелине не приходилось: жизнь не баловала ее шелками и кружевами, не предлагала выбор между принцем и герцогом. Судьба подсунула Михаила — неизбежность, от которой не увернуться, заноза под ногтем, с которой свыкаешься, потому что вытащить больно.
Уставшая от вечной борьбы за кусок хлеба и теплое место под солнцем, она не сопротивлялась. Сама себе удивлялась: куда подевалась та девочка, что когда-то мечтала о большой любви, о человеке, который закроет собой от любой беды? А теперь безропотно принимала все, что плыло в руки, даже не пытаясь отгрести в сторону. Усталость накопилась такой глубины, что сил на бунт не осталось — только тупое, почти животное согласие плыть по течению, сохраняя хотя бы видимость покоя и благополучия. Внутренний стержень, который держал ее в самые тяжелые годы, совсем истончился и сломался.
Дело с замужеством и правда не застопорилось. Все устроилось с поразительной, пугающей легкостью и скоростью. Пара натянутых встреч походила на примерку чужой жизни: сидели напротив друг друга, говорили о каких-то пустяках, а внутри у Ангелины разрасталась пустота. Не дыра даже, а затхлое, ровное ничто, в котором гасли все звуки и краски. Заявление в ЗАГС — сухой клочок бумаги, подписанный рукой, дрожавшей не от волнения, а от усталости. Михаил тогда хмыкнул, заметив ее неуверенность, и подтолкнул локтем:
— Давай-давай, расписывайся, чего тянуть-то? Не на пожар, чай, а замуж выходишь!
И она расписалась, ощущая, как чернила ложатся на бумагу приговором, который сама себе подписала.
Свадьбу собирали наспех. Не пир на весь мир, а торопливое мероприятие во дворе родительского дома Михаила, за тремя сколоченными на скорую руку столами, накрытыми клеенками в синий горошек.
Мать Михаила, Варвара Прокопьевна, взяла приготовления в свои цепкие руки и распоряжалась каждой мелочью с властностью генерала перед смотром. Она отдавала команды соседкам, резавшим салаты в летней кухне, гоняла Михаила за самогоном к дальнему родственнику, сама пересчитывала тарелки, вилки и рюмки — разномастные, собранные с миру по нитке, но в достаточном количестве.
Пахло жареным луком, дешевым табаком и нагретой солнцем пылью со двора, который подметали второпях, поднимая серые клубы.
— Шевелись, девка, не на курорте! — прикрикнула Варвара Прокопьевна на Ангелину, когда та замешкалась с раскладыванием нарезки. — Невеста называется. Стоит, как неродная.
Ангелина молча взяла тарелку с колбасой. Возражать ей даже в голову не приходило.
За час до выхода к гостям Варвара Прокопьевна затащила ее в свою спальню — комнату с тяжелыми темными шторами и запахом нафталина, пропитавшим каждый угол. Из шифоньера, скрипнувшего старыми петлями, она извлекла что-то белое, пожелтевшее от времени, пахнущее затхлостью долгого хранения.
— Вот, мое свадебное. Другого не обессудь — на новое денег нет, а фату у соседки одолжила, — Варвара Прокопьевна развернула платье и встряхнула, подняв облачко пыли. Ткань, когда-то бывшая белым шелком, теперь отдавала желтизной и хранила на сгибах следы застарелых складок. — Сюда, давай, руки поднимай!
Платье село плохо. Ангелина почувствовала, как грубая ткань легла на плечи, под мышками закололи чужие швы, в груди на размера два больше, и Варвара Прокопьевна, чертыхнувшись, принялась подкалывать изнутри булавками.
— Худая ты больно. Кожа да кости. Мужику мясо нужно, а не скелет, — приговаривала она, орудуя булавкой так, что Ангелина вздрагивала от каждого укола. — Ну ничего, на наших-то харчах быстро отъешься, коли слушаться умеешь да помалкивать. Терпи, недолго уже…
Ангелина терпела. Стояла, глядя на свое отражение в мутном зеркале старого трюмо, и не узнавала себя. Из глубины стекла на нее смотрела другая женщина в чужом платье и фатой, пришпиленной к волосам так туго, что кожа на висках натянулась до боли.
Дверь скрипнула. Она обернулась и встретилась взглядом с дедом — отцом Михаила, Сергеем Фомичом. Он стоял в дверях, высокий, сутулый, в мятом пиджаке, висевшем на плечах слишком свободно, и смотрел на нее молча.
В его выцветших глазах, окруженных сеткой морщин, Ангелина увидела то, чего не выразить словами: сочувствие, смешанное с виной. Старик смотрел на нее, затянутую в пожелтевшее платье жены, и в его молчании звучало больше, чем в любых напутствиях: он знал цену предстоящему. Лучше других понимал, что значит войти в этот дом и попасть под власть Варвары Прокопьевны. Сам давно уже сдался, сломленный многолетним подчинением, и теперь видел, как та же участь настигает новую жертву.
— Ты чего стоишь, старый? Сглазишь еще невесту! — заворчала Варвара Прокопьевна и замахала на мужа руками. — Ступай, ступай, нечего тут!
Дед отступил в тень коридора, но перед этим успел еще раз взглянуть на Ангелину. Она заметила, как дрогнули его губы, и поняла: он хотел что-то сказать. Может, ободрить, предостеречь или извиниться за все, чему предстояло случиться. Но под окриком жены втянул голову в плечи и растворился в темноте коридора.
Ангелина осталась стоять, глядя в опустевший дверной проем, и впервые за весь день почувствовала, как к горлу подступает ком. Вовсе не от обиды на Варвару Прокопьевну, а от этого молчаливого взгляда Сергея Фомича, в котором плескалось бессилие.
За столами гуляли шумно. Гости, по большей части дружки Михаила и какие-то его дальние родственники, орали песни, стучали стаканами, лезли целоваться. Ангелину обдавало запахом самогона, дешевой колбасы и винегрета. Платье жало в подмышках, фата сбилась набок, но поправить ее никто не спешил. Она чувствовала, как грубая ткань натирает кожу, оставляя красные полосы, но эта физическая боль отвлекала от другой, куда более страшной — от осознания, что все это происходит с ней наяву.
Варвара Прокопьевна весь вечер поджимала губы и демонстративно вздыхала, глядя на невестку.
— Тощая больно, — бросила она кому-то за столом, даже не понижая голоса. — Ишь, долго не протянет на нашем-то хозяйстве.
— Ничего, мамаша, откормим! — загоготал кто-то из приятелей Михаила, и по столу прокатился пьяный смешок.
Ангелина сделала вид, что не услышала. Она вообще многому научилась делать вид в тот день: каждое слово или косой взгляд она упаковывала в непроницаемую тишину, пряча за вежливой полуулыбкой растущую горечь.
Баянист, пожилой мужик с красным лицом и мокрыми от пота усами, старательно растягивал меха, выводя «Уральскую рябинушку».
— А ну, давай веселую! — крикнул Михаил, уже успевший опрокинуть несколько стопок, глаза его блестели пьяным маслом. — Чего, как на поминках, тянешь!
Баянист послушно переключился на плясовую.
Михаил сидел рядом с Ангелиной, но телом и вниманием принадлежал всем, кроме нее. Молодые женщины, видимо, его бывшие подружки, кокетничали с ним, нисколько не стесняясь ее присутствия.
Одна, чернявая и бойкая, в красном обтягивающем платье, подсела почти вплотную и что-то шептала ему на ухо. Михаил скалился, довольный вниманием, и отвечал ей таким же интимным шепотом. Время от времени поглядывал на Ангелину с пьяной бесцеремонностью — проверял, видит ли она, оценила ли степень его мужской востребованности.
— Мишка, а помнишь, как мы с тобой тогда, за клубом, прямо на скамейке, а? — громко спросила чернявая, косясь на Ангелину.
— Молчи, дура! — отмахнулся Михаил, но глаз его хитро блеснул, и он подмигнул девице, явно довольный произведенным эффектом.
Другая, полногрудая блондинка с ярко накрашенными губами, поднялась из-за стола с рюмкой и направилась к жениху.
— Горько! — выкрикнула она, но смотрела при этом не на невесту, а на Михаила, и в ее голосе слышалась издевка. — Что ж ты, Михаил, невесту не целуешь? Али перед старыми подругами стесняешься?
Михаил загоготал, поднялся и влепил Ангелине влажный, пахнущий водкой поцелуй куда-то в щеку. Гости засвистели. Ангелина ощутила на себе липкие взгляды этих женщин, оценивающие, насмешливые, изучающие ту, которой достался их бывший любовник.
— Ну и целуйся с ней теперь, — бросила чернявая с притворной обидой. — А я думала, ты меня ждать обещал.
— Мало ли что я обещал, — отмахнулся Михаил. — Я парень холостой был, кому хотел, тому и обещал.
И снова подмигнул ей — теперь уже не таясь, открыто, на глазах у новоиспеченной жены. Ангелина поймала этот взгляд, эту игру в соблазнение посреди свадебного стола, и почувствовала, как внутри нее все сжалось в тугой ком. Она отвернулась к столу, принялась крошить пальцами кусок хлеба, превращая его в горку серых крошек. Наверное, для них, подумала она, все это выглядело смешно и безобидно.
Ей стало страшно, но не от Михаила, а от самой себя: от того, что позволила себе так легко сдаться, променяла надежду на тихое отчаяние и безмолвное подчинение. Руки похолодели, хотя вечер выдался жаркий, душный, и липкий пот стекал по вискам, смешиваясь с дешевыми духами.
Потом начались пляски. Баянист, взмокший и красный, наяривал «Цыганочку», и гости вывалились из-за столов в круг.
Михаил вышел первым — пьяный, расхристанный, рубаха выбилась из брюк, потемневшая от пота между лопаток. Он пустился вприсядку, колени ходили ходуном, потом вскочил, притопывая так, что земля вздымалась клубами пыли, и начал выхватывать из толпы женщин одну за другой.