Ангелина. Судьбе вопреки
Чернявую он схватил за локоть, дернул на себя. Та, взвизгнув, упала ему на грудь, и он, не теряя ритма, повел ее по кругу. Пальцы его скользнули с ее плеч на талию, сжали бока, прошлись по спине — ниже, еще ниже, — и замерли на выпуклости ниже поясницы. Женщина откинула голову, хохоча, и Михаил прижал ее к себе так, что между ними не осталось воздуха. На несколько секунд он замер, вжимаясь в нее бедрами в такт музыке, и что-то шепнул в самое ухо. Та снова взвизгнула и игриво шлепнула его по груди. Он отпустил ее, развернул, толкнул обратно в толпу.
Блондинка ждала своей очереди. Ангелина заметила это по тому, как та заранее выступила из круга, поправила волосы и облизала губы. Михаил не заставил себя ждать. Он поймал ее за запястье, притянул к себе одним резким движением. Блондинка прильнула к нему всем телом, положила руки на плечи, и они завертелись медленно, вразвалку, не попадая в такт. Он хватал ее за талию, бока, сжимал плечи до красных следов на коже; опускал ладони на ее бедра, подтягивал ближе. Она льнула к нему, прижималась животом и грудью, запрокидывала голову, подставляя шею, и Михаил, наклонившись, что-то шептал в ямочку между ключиц. Со стороны это напоминало прелюдию, а не пляску.
Ангелина сидела за столом, одна среди пустых тарелок и опрокинутых рюмок, вдавленная в стул чужой, ненужной тенью. Гости не смотрели на нее — все внимание поглотил круг, где ее муж, еще не ставший мужем, тискал чужих женщин на глазах у всей деревни. Ей казалось, что каждое прикосновение, которое он раздавал другим, отнимало частицу ее самой, которую она так бережно собирала внутри все последние месяцы. В груди поднималась горячая, удушающая волна унижения. Не ревность даже, а что-то более жгучее. Стыд за него и за себя, сидящую здесь и терпящую его выходки; за то, что все видят: невеста — ничтожество.
Она опустила глаза и увидела свои пальцы, побелевшие, судорожно сжимающие край скатерти. Она не помнила, когда успела вцепиться в нее так, что ногти прорвали ветхую клеенчатую ткань. В висках стучало. Ей вдруг представилось, как она встает и уходит — просто исчезает, не попрощавшись, и никто не замечает. Даже Михаил. Возможно, он заметил бы только к утру, когда исчезли бы все остальные женщины.
Пьяный круг снова взорвался хохотом. Михаил, уже едва держась на ногах, пытался обнять сразу двоих. Чернявая снова прижималась к его боку, а блондинка, запрокинув голову, хохотала, пока его ладонь блуждала где-то на ее бедре.
От этого зрелища Ангелина почувствовала, как защипало в носу, но заплакать сейчас означало окончательно признать поражение.
Она подняла голову и встретилась взглядом с дедом. Сергей Фомич сидел в дальнем конце стола, сгорбившись над нетронутой рюмкой, и смотрел на нее с той же вымученной грустью, что и в спальне перед свадьбой. Он качнул головой, почти незаметно, но Ангелина поняла этот жест: «Терпи, девочка. Ничего не поделаешь». Она до боли закусила губу и снова опустила глаза в стол, чувствуя, как щеки горят огнем.
Гости разошлись далеко за полночь, некоторых пришлось насилу выпроваживать. Двор опустел, столы покрылись лужами пролитого самогона, окурками в тарелках и крошками. Последние крики стихли за воротами, и по двору растеклась тишина, нарушаемая только далеким лаем собак и скрипом половиц в доме.
Ангелина стояла посреди комнаты, не зная, куда идти и что делать.
Варвара Прокопьевна возникла на пороге неожиданно. Окинула невестку хозяйским взглядом, подошла ближе, поправила на ней сбившуюся фату и вдруг заговорила неожиданно мягко, но в этой мягкости не звучало ни нотки искренности.
— Ну, невестушка, отгуляли. Теперь слушай меня внимательно. Мужик — он что скотина: за ним глаз да глаз нужен. Пить будет — молчи. Гулять будет — терпи. Баба в доме — за все ответчица. Посуду помоешь, полы подметешь, чтобы к утру ни крошки, ни окурка. Приберешься — ступай к мужу. Он хоть и выпивши, а свое дело знает.
Ангелина слушала и чувствовала, как оцепенение расползается по телу. Ее посвящали в правила игры, которую она уже проиграла.
— Белье постельное я свежее постелила, — продолжала Варвара Прокопьевна, одергивая на Ангелине платье и вытаскивая булавки. — Утром простыню проверю. Сама понимаешь, что я найти должна. Не подведи, не опозорь дом. Распускаться не давай, но и нежности мужику ни к чему. Дело должно быть сделано, остальное — блажь.
С этими словами она сдернула фату с головы Ангелины одним резким движением. Шпилька больно оцарапала кожу, несколько волосков осталось на заколке. Ангелина дернулась, но промолчала.
— Ну, ступай. Да не дрожи ты так, чай, не на казнь идешь. И это… — Варвара Прокопьевна задержалась в дверях и бросила через плечо, уже не оборачиваясь: — Внука мне роди. Остальное не важно.
Дверь закрылась. Ангелина осталась одна, растерянная и подавленная.
Потом наступила первая брачная ночь. Ангелина вошла в спальню, маленькую комнату с разложенным диваном и выцветшими обоями в цветочек, и ее качнуло от запаха перегара и застарелого табака, въевшегося в каждую щель и нитку застиранного пододеяльника.
— Ну что, жена, заходи — долг исполнять будем! — голос Михаила оглушил ее, окатил ледяной водой.
Она стояла на пороге, впившись пальцами в дверной косяк. Внутри нее разливалось онемение, настолько сильное, что она уже перестала его ощущать. Осталась только пустота, ровная и бесконечная, от которой перехватывало дыхание и сжимало желудок.
Все, отступать поздно и некуда.
Ангелина отпустила косяк и шагнула в комнату.
Глава 7. Гименею и не снилось
Михаил уже ждал в чем мать родила, распаленный и нетерпеливый. Глядел похотливо и бесстыдно, цинично демонстрируя свою готовность.
Ангелина зажмурилась, пытаясь мыслями убежать от надвигающегося кошмара, перенестись в тот тихий уголок памяти, где еще сохранились обрывки молитв, которые шептала в детстве. Вся его внешняя красота, поразившая ее при первой встрече, стала сейчас отвратительной, отталкивающей. Она вспомнила, как впервые увидела его — высокого, плечистого, с обаятельной улыбкой, — и не могла понять, как та первая картинка уживалась в нем с нынешней животной распущенностью. Память отказывалась соединять эти два образа, разрывая сознание надвое.
Михаил потянулся к ней, и Ангелина едва сдержала крик, когда он грубо схватил ее за запястье:
— Чего стоишь? Пошла сюда, делами пора заниматься! — и рывком притянул к себе.
Ладонь его, горячая и влажная, сжала руку с такой силой, что захрустели косточки. Он дернул резко, заставляя упасть грудью ему на колени, и тут же перехватил, опрокидывая на спину. Диван жалобно скрипнул, принимая двойную тяжесть.
Ангелина успела заметить потрескавшийся потолок, желтое пятно сырости в углу, и в следующую секунду Михаил навалился всем телом, вдавливая ее в продавленный матрас, лишая дыхания. В груди сдавило так, что она инстинктивно распахнула рот, хватая воздух, а он лишь плотнее прижал ее к постели, не замечая или не желая замечать.
От той ночи у нее осталось воспоминание, омерзительное и вязкое, засосавшее в себя любые краски мира. Все происходило поэтапно, и каждый этап впечатывался в сознание четкой, резкой, нестираемой картиной.
Сначала последовал осмотр. Отстранившись, Михаил сел на пятки, все еще удерживая ее за бедра, и оглядел с видом хозяина, принимающего товар. Ангелина попыталась прикрыться, но он отвел ее руки и хмыкнул. В этом осмотре демонстрировалось не столько знание женского тела, сколько предвкушение обладания: разглядывал ее деловито, привычно, прикидывая, что теперь ему дозволено то, в чем прежде себя ограничивал.
Она лежала перед ним, ощущая себя выставленной на торги вещью, и жгучий стыд заливал лицо краской, а Михаил не спешил, смаковал ее беспомощность, растягивая минуты унизительного ожидания.
— Девственница, что ли? — спросил с кривой усмешкой, и в голосе его прозвучала издевка пополам с удивлением. — Вот не ожидал. В наше-то время. Ну ничего, научим.
Ангелина зажмурилась до боли в веках. Михаил не просто констатировал факт, он превратил его в насмешку, в унизительное открытие, которое теперь принадлежало ему и которым он вправе распоряжаться по своему усмотрению. Он смеялся над ее неопытностью, и этот смех обжигал сильнее пощечины. Ей хотелось провалиться сквозь матрас, доски пола и саму землю, лишь бы не видеть этой ухмылки, не слышать этого голоса.
Потом началось то, о чем Ангелина прежде не подозревала и не могла подозревать. С другими женщинами, с теми, что кокетничали с ним за свадебным столом, липли и вздыхали по нему, Михаил держался иначе. С ними он умел быть нежным, щедрым на комплименты и неторопливые ласки, знал, как расположить к себе, вызвать ответное желание — именно поэтому они его и хотели.
Жене выпала другая доля. С ней, что теперь принадлежала ему безраздельно, никуда не денется, связана штампом и общим кровом, он разрешил себе все то, что прежде держал под спудом. Всю темную, изнаночную жажду власти, которая копилась годами и не находила выхода с любовницами, потому что любовница могла уйти, обидеться, выставить за дверь. Жена — нет. Стерпит.
И он дорвался.
Озверелость пьяного мужа нарастала. Грубая сила не оставляла места для нежности или ласки. Ангелина пыталась вырваться, но он перехватывал ее запястья одной рукой и заводил над головой, прижимая к подушке. Она открывала рот, чтобы закричать, но широкая горячая ладонь тут же запечатывала ей губы, и вопль тонул, превращаясь в глухое мычание, которого он даже не замечал.
Двухметровый красавец, предмет зависти и воздыханий, сейчас обратился в безжалостную машину, не слышащую ничего, кроме собственного хриплого дыхания. Она извивалась под ним, пытаясь сбросить его тяжесть, но каждый рывок натыкался на каменную неподвижность его торса, и попытки освободиться лишь разжигали азарт. Михаил скалился в темноте, наслаждаясь ее бессилием, и это наслаждение проявлялось в каждом его движении — резком, безжалостном, лишенном даже намека на человеческое тепло.
Пьяное возбуждение не проходило. Минуты тянулись бесконечно, а он все не останавливался — бесконечный, неутолимый, движимый не страстью, а каким-то мутным, алкогольным неистовством, которое требовало выхода и не находило его.
Каждый новый толчок отдавался у нее где-то в позвоночнике тупой, нестихающей болью. Ангелина до крови закусила губу, чтобы не закричать — не хотелось доставлять ему лишнего удовольствия, хотелось сохранить хотя бы эту крошечную территорию внутренней тишины, куда он не сможет вторгнуться. Но когда Михаил переменил позу, развернув ее к себе спиной, и вошел с новой силой, она не сдержалась, и глухой стон прорвался сквозь стиснутые зубы.
— Ага, нравится? — прохрипел он, вдавливая ее лицом в матрас. — То-то же. Знал, что понравится…
Это длилось долго и мучительно. Дерзкие прикосновения причиняли невыносимые мучения. Мощное, глубокое проникновение, длившееся целую вечность, разрывало ее изнутри, отзываясь спазмами в напряженных до предела мышцах. В голове потом не укладывалось, как удалось выдержать все это неистовство. Кожа на запястьях, там, где он держал ее, начала саднить, а потом и вовсе онемела. Она перестала чувствовать свои руки, и это онемение пугало сильнее самих мучений, словно отнимало у нее последнюю связь с собственным телом, делая его окончательно чужим.
В течение всего этого кошмарного буйства Ангелина чувствовала себя сломанной куклой, разорванной на части и выброшенной на помойку. Сознание то уплывало, то возвращалось, и она ловила обрывки реальности: вот край подушки, мокрый от ее слез, вот темный затылок Михаила, мелькающий перед глазами, когда он склонялся над ней и наблюдал за процессом проникновения.
В какой-то момент ей показалось, что она смотрит на происходящее со стороны — сверху, из угла комнаты, где на потолке расплывалось то самое желтое пятно. Это отстранение, неестественное и пугающее, стало единственным спасением. Она вцепилась в него, как в спасательный круг, позволяя сознанию отделиться от тела, которое больше ей не принадлежало — Михаил продолжал терзать ее с методичной, неостанавливающейся жестокостью.
Финал наступил внезапно. Ритм его движений сбился, дыхание перехватило, и Михаил издал дикий, нечеловеческий вопль удовлетворения. В приступе животной агонии он сделал последний, самый глубокий толчок, вкладывая в него всю скопившуюся ярость.
Острая, нестерпимая боль пронзила Ангелину насквозь, поднялась от низа живота к груди и взорвалась в голове ослепительной вспышкой. Ее выгнуло дугой, пальцы скребли простыню, рот раскрылся в беззвучном крике.
А затем все исчезло, и только темнота, мягкая и глубокая, накрыла ее целиком, вырывая из реальности на несколько мгновений.
Очнулась она от давящей тяжести: Михаил обмяк прямо на ней, не отстранившись, и его расслабленное тело вжимало ее в постель. От него разило перегаром и потом, и этот запах, смешанный с ее собственной кровью и унижением, стал запахом ее замужества. Она попыталась столкнуть его, но он лишь что-то пробормотал во сне и перевернулся на бок, наконец освободив ее. Ангелина осталась лежать неподвижно, боясь пошевелиться, и влажный холодок между ног напоминал о том, что случившееся — не сон, не кошмар, который растает с рассветом, а отныне и навсегда ее реальность.
А потом — жуткий, утробный храп, прорезающий тишину глухой ночи; храп, ставший символом ее новой жизни, жизни без любви, надежды и будущего.
Ангелина лежала во тьме, ощущая себя погребенной в склепе собственных надежд, заживо замурованной в этом чужом доме, среди чужих запахов и звуков. Та, что недавно дрожала от предвкушения близости — пусть и вымученного, но все же предвкушения, — теперь стала чужой сама себе и невыносимо грязной; каждая клетка кричала о необходимости смыть с себя его прикосновения. Слезы катились по щекам, обжигая кожу, но не смывали въевшийся в нее ужас. Слабый, безмолвный протест против той непоправимой мерзости, что обрушилась на нее в первую брачную ночь.
Она попыталась отодвинуться к стене, подальше от храпящего тела, но диван предательски скрипнул, и Ангелина замерла, боясь разбудить его. Не хотела продолжения. Не хотела вообще ничего — только исчезнуть, раствориться без следа, перестать существовать.
Прислушалась к его дыханию: ровное, глубокое — спит. И только тогда позволила себе повернуться на бок, лицом к холодной стене, к этим дурацким цветочкам, которые теперь станут ее единственными безмолвными свидетелями. Она прижалась лбом к прохладным обоям и закрыла глаза, чувствуя, как по вискам стекают капли пота — его или ее собственного, уже не разобрать.
Комната давила гнетущей тишиной. Казалось, сами стены сговорились молчать о случившемся, делать вид, что ничего не произошло. А в голове Ангелины бушевала буря: воспоминания врезались осколками, разрывая израненное сердце. Мечты, которые еще вчера казались ей яркими и вдохновляющими, теперь обернулись насмешкой, жестокой иронией судьбы.
Она чувствовала себя обманутой, выпачканной в грязи, преданной мужем и самой жизнью. Перед глазами вставали картинки из прошлого: какой трепетной, нежной, наполненной шепотом признаний представляла она первую брачную ночь. Горькая усмешка тронула губы.
Ангелина прижала ладонь ко рту, заглушая рвущийся наружу смех. Смех над собственной глупостью, который граничил с истерикой и мог разбудить весь дом.
— Дура… Я и правда дура! — шептала беззвучно, задыхаясь в слезах.
Слова застревали в горле, душили петлей. Как могла она быть настолько наивной и слепой? Поверить в чудеса, когда вокруг царила суровая, безжалостная реальность? Ведь жизнь не раз учила ее, швыряла в отчаянные ситуации, закаляя волю и укрепляя веру в собственные силы.
Ангелина припомнила все прежние уроки: голодные дни, когда приходилось считать каждую копейку и отказывать себе в самом необходимом, ночи в холодной комнате, где дыхание превращалось в пар, насмешки сверстниц над ее бедной одеждой, перешитой из старых платьев.
Разве все это не готовило ее к стойкости? Не научило не полагаться на чужую помощь, а рассчитывать только на свои силы? И вот теперь она здесь, в чужой постели, в чужом доме, сломленная и уничтоженная собственным выбором, который даже выбором назвать нельзя.
Обида на саму себя жгла сильнее любого телесного страдания, выворачивая наизнанку все, что она о себе знала и думала.
В груди клокотала смесь отвращения и вины: отвращения к прикосновениям, к самому факту существования этого человека, который лежал сейчас рядом, погруженный в непробудный сон; вины за то, что не смогла защититься и позволила случиться этому унизительному кошмару.
Она снова и снова прокручивала в голове момент, когда Михаил схватил ее за руку. Может, стоило вырваться? Убежать? Закричать? Но кому кричать, если все вокруг уже спали и ее бы просто не услышали. А если б и услышали, то наверняка сделали вид, что так и надо: «Муж и жена — дело житейское».
Получается, сама виновата в том, что произошло, спровоцировала его на жестокость? Эта мысль засела глубоко, пустила корни в сознании, отравляя душу медленным ядом. Ангелина понимала разумом, что это неправда, но разум молчал, придавленный грузом стыда и унижения, а чувство вины тихо, вкрадчиво, убедительно нашептывало свои доводы.
В тот момент Ангелина еще не знала, что впереди ее ждет долгий и мучительный путь — путь к исцелению, прощению и возвращению к самой себе, путь, усыпанный осколками разбитых иллюзий и отравленный чувством вины. Она еще не догадывалась, сколько сил и мужества потребуется, чтобы выжить и не сломаться под тяжестью этого кошмара.
В голове мелькнула мысль о побеге: собрать вещи прямо сейчас, пока он спит, и уйти куда глаза глядят. Даже представила, как нащупывает впотьмах свои туфли, пробирается к двери, стараясь не наступить на скрипучую половицу, и выскальзывает в ночь босиком, в измятом платье, с одной только мыслью: «Прочь, прочь отсюда».
Но куда? Обратно в свою каморку, туда, где ее никто не ждал, где все двери для нее закрыты, а каждый взгляд оценивает и отталкивает? Она отогнала эту мысль. Некуда бежать.
Некуда!
И все же где-то в глубине души, за слоем боли и отчаяния, теплилась искорка надежды. Придет время, а оно обязательно придет, когда она сможет снова почувствовать себя целой, полюбить и быть любимой.
Эта искорка едва тлела, но не гасла, подпитанная то ли природным упрямством, то ли памятью о той девочке, которая умела ждать и терпеть. И Ангелина, сама того не осознавая, держалась за нее из последних сил — так держатся за ускользающий сон, обещающий утешение.
Когда-нибудь погребенная заживо она восстанет из этой могилы и обретет новую жизнь.
Глава 8. Беременность в аду
Ангелина сидела у окна, разглядывая осенний пейзаж, в котором отражалось ее внутреннее состояние. Серые тучи нависали низко, придавливая землю к безмолвной скорби. Листья, когда-то яркие и полные жизни, теперь медленно увядали, теряя краски под натиском холодного ветра. Они опадали один за другим, как мечты, которые горели в ней когда-то, но теперь превратились в пепел, оставляя горький осадок утраты. Каждый лист, отрываясь от ветки, совершал свой последний танец — бессильный, обреченный, красивый только в своей беспомощности.
Жизнь в доме свекрови напоминала позднюю осень, и ничто не навевало пушкинского настроения. Стены, пропитанные недовольством и упреками, невысказанным «ты здесь чужая», сжимались вокруг нее мрачными тучами, готовыми разразиться дождем. Ангелина научилась различать настроение дома по звукам: скрип половиц, хлопанье дверей, тяжелая поступь свекрови — каждый оттенок предвещал либо очередную бурю, либо затишье перед ней.
После первой брачной ночи Михаил протрезвел только к обеду следующего дня, и первые часы его пробуждения Ангелина провела в страхе, ожидая продолжения кошмара. Но продолжения не последовало. Михаил вышел из спальни хмурый, с красными глазами и тяжелой головой, и первым делом спросил воды. Ангелина подала ему кружку, стараясь не встречаться взглядом. Он выпил, крякнул, оглядел ее, бледную, с синяками на запястьях, с воспаленными от слез глазами, и ничего не сказал. Только задержал взгляд на ее руках чуть дольше обычного.
Ангелина поняла, что он ничего не помнит. Ни деталей, ни животной ярости, ни ее попыток вырваться и закричать. Но по ее виду, по тому, как она вздрагивала при каждом его движении, догадался, что натворил что-то страшное, и в его глазах промелькнул стыд. Он не сказал «прости» и не попытался оправдаться, но в нем что-то изменилось. Возможно, временно, возможно, из-за того, что вина терзала его изнутри, требуя хоть какого-то искупления.
В следующие дни и недели, когда Михаил приходил к ней по ночам, а он приходил, потому что считал это своим супружеским правом, то вел себя иначе. Не ласково, нет, но и без прежней жестокости. Больше не зажимал ей рот рукой, не выворачивал запястья, не вдавливал лицом в подушку. Стал осторожнее, почти неуклюже бережным, и эта неуклюжесть выдавала в нем человека, который впервые попытался контролировать свою силу. Иногда, в полутьме спальни, проводил ладонью по ее волосам — жест, которого она не ждала и который пугал ее сильнее прежней грубости, потому что не знала, как к нему относиться. Вся замирала, боясь дышать, а он отстранялся и отворачивался к стене.
Порой в его сознании проскальзывала мысль, которую вслух никогда не высказывал: она — его жена, мать его будущих детей. И с этой мыслью приходило смутное, почти неосознанное понимание того, что жену и мать нельзя превращать в жертву. Он сам себе не смог бы объяснить, откуда взялось это понимание, — скорее всего, из детства, из тех редких моментов, когда его собственный отец, полностью покоренный властной женой, все же умудрялся проявлять к кому-то тихую, почти незаметную заботу. Михаил не анализировал этого — просто чувствовал: есть грань, которую переходить нельзя. И однажды ночью, уже засыпая, пробормотал сквозь дрему: «Терпи, жена. Ничего. Прорвемся». Ангелина не ответила, не до конца понимая, что он имел в виду, но запомнила эти слова — первые, которые прозвучали почти по-человечески.
Она не обольщалась. Понимала, что это не любовь и даже не раскаяние — лишь временное отрезвление, которое может исчезнуть в любой момент, стоит ему снова напиться или попасть под влияние матери. Но в первые недели после свадьбы это отрезвление дало ей короткую передышку, которая позволила не сломаться окончательно. А потом случилось то, что изменило все.
Первая беременность пришлась на самое уязвимое время ее жизни, поселившись незваным гостем в доме, где царили не любовь и забота, а бесхребетность мужа и сварливость свекрови, разъедавшая все живое. Ангелина узнала о своем положении не сразу. Все списывали тошноту на переутомление, слабость — на осеннюю хандру, задержку — на стресс. Но когда деревенский фельдшер, пожилая женщина с теплыми руками и усталыми глазами, подтвердила беременность, Ангелина вышла из амбулатории и села на скамейку у забора, не в силах идти дальше. Внутри нее зародилась новая жизнь, и эта жизнь теперь зависела только от нее.
Варвара Прокопьевна восприняла новость о беременности невестки с противоречивыми чувствами. С одной стороны, она ждала внука — это укрепляло род, продолжало фамилию, подтверждало ее статус хозяйки большого дома, в котором будет звучать детский смех. С другой — она не собиралась менять своего отношения к невестке. Беременность не делала Ангелину равной, не давала ей права голоса.
— Ну что ж, — поджала губы свекровь, выслушав новость. — Хоть на что-то сгодилась. Смотри у меня, береги пузо. Не вздумай потерять.
И в этом «не вздумай потерять» сквозило не беспокойство о здоровье невестки, а предупреждение: ты здесь для того, чтобы родить, и если не справишься, то окончательно станешь бесполезной.
Слова свекрови, точно зазубренные пилы, все глубже врезались в нежную душу Ангелины, оставляя рубцы, которые не заживали. Утренняя тошнота смешивалась с дурнотой от постоянного напряжения, токсикоз переплетался с чувством собственной никчемности. Ангелина просыпалась по утрам и первым делом прислушивалась к звукам дома: где свекровь, в каком она настроении, скоро ли начнется очередная буря. Научилась по шагам Варвары Прокопьевны определять, стоит ли сегодня выходить из комнаты или лучше притвориться спящей.
— Вот сидит, пузо отращивает, а я тут одна горбачусь! — гремело над ее головой, когда она, обессиленная, пыталась прилечь на диван после мучительного утреннего приступа. Варвара Прокопьевна стояла в дверях, подбоченясь, и ее тень падала на сноху, накрывая ее с головой, как черное покрывало.
Ангелина молчала, глотая обиду. Хотела защититься: «Я же ношу твоего внука…», но слова застревали в горле, боясь вырваться наружу и разбить и без того хрупкий мир. Она знала: если ответит, будет хуже. Начнется крик, потом Михаил услышит, выйдет, увидит только разъяренную мать и заплаканную жену, но, как всегда, встанет на сторону матери. Так проще — молчать, стиснуть зубы и переждать, пока буря стихнет.