Старый рыцарь

Не стал Фолкмар рассказывать, что просиживал штаны в другой таверне, на окраине Дальних Рубежей. Больше никуда его и не брали. А в таверны принимали либо из жалости, либо из хвастовства. Мало кто мог позволить себя целого рыцаря, или даже половину. Совсем не потому, что стоили они дорого. Настоящий рыцарь не пойдет бить пьяные рожи, чтобы заработать на кусок хлеба. Даже межевые не опускались до такого. Уж лучше подадутся в разбой, ежели совсем туго.

В последнее время Фолкмара не брали даже в таверны. Слишком стар он был и немощен.

— На турнир? — прыснула розовощекая Хельга, — А не порубят ли тебя там на куски?

— Может, и порубят. Как мне узнать, если не попробую?

Хельга зашлась заливистым смехом. Закинув на плечо полотенце, она поставила перед ним еще одну кружку пива.

— Так уж и быть, по старому знакомству пиво по прошлой цене.

— Но тогда было дороже, — удивился Фолкмар. Хельгу хоть и вздуло, что настоявшееся тесто, но она ничуть не изменилась. Все такая же добрая, пронырливая баба.

— Эх! Значит, прошелся уже по кабакам, а ко мне не заглянул. Да, сейчас много кто разливает, потому и дешевле.

— Вышел Торвальд в моорее… в море бушующее, в море пенистое… Взял горпун и меч, горпун и мееч… — затянул тонкий мелодичный голосок. Фолкмар обернулся.

Таверна как всегда набита битком, несмотря на то, что солнце еще высоко. Здесь отдыхали и солдаты, и путники, и местные пьяницы, и просто захожие, позарившиеся на запах вкусного гуляша. Аоэстред — большая столица. Сколько бы здесь не разливали, всегда будет мало.

У дальней стены зала поставили небольшую сцену с деревянной рамкой, закрытой синей тканью. Видимо, для кукольного представления. Но сейчас представления не было. В свете дрожащего пламени свечей покачивалась девушка на высоком деревянном стуле с расписной лютней в руках. Она пела, играя плечами и телом, как танцовщица. Одета пестро, в мужскую одежду, а на голове шляпа с большим страусовым пером.

— Видишь ту трубадуршу? Это все мой Тодрик. Муж-то у меня почил пару весен назад.

— Рубек умер? Сочувствую, — изъявил вежливость Фолкмар, хотя на самом деле завидовал ему.

— Его унесла весенняя хворь. С тех пор Тодрик тащит в таверну все, что ни попадя. Статую эту, еще с прошлого лета пригрел кукольников толпу. Окна выкрасил во что-то срамное. Глядишь, принесет какую-нибудь деревянную рыбу с титьками. Вчера уже договаривался с моряками за бочку вина, еле углядела. Смотри. Вон он там, стоит. Вымахал, да?

Тодрик действительно вымахал. Фолкмар помнил его мальчишкой весен четырех, а теперь в тени таверны стоял грузный бородатый мужчина в шитой рубахе и шелковых красных шароварах. В руках он держал резную трость, выдающееся пузо удерживал шелковый кушак. Тодрик довольно взирал на сцену, отплясывая левой пяткой.

— Хватит уже про этого Торвальда, и так ясно, что убьёт он эту ящерицу! — крикнул кто-то из глубины таверны.

— Да! Каждый день одно и то же, давай что-нибудь новое!

— Ишь ты, другое им подавай, — проворчала Хельга, натирая полотенцем и без того чистую столешницу, — Раньше пили, морды друг другу били вот и вся потеха. Теперь и песня не та, и ноты не тянет, — Хельга понизила голос, — Скоро начнут замечать, что я им вино разбавляю.

— Ты разбавляешь, когда они совсем пьяные. Тогда уж никакой разницы.

— Да она всегда разбавляет, — громко пробасил кто-то из темноты, — Не верьте ей, обманывает, гадюка!

— Слышал? Вот и жди от них благодарности.

Тодрик подошел к девушке. Пока он шептал ей что-то на ухо, завсегдатаи обсуждали Торвальда. Купец в длинном шерстяном халате сказал, что этих ящериц наловил в молодости столько, что можно солить в бочке, только почему-то никто о нем не поет и баллады не слагает. Невысокий солдат в походной кольчуге добавил, что, видимо, ему и девки не дают, раз после стольких ящериц он так и не женился. Под дружный хохот таверны откинулась синяя ткань кукольного театра.

Девушка переместила стул к краю сцены, чтобы все увидели представление.

— Давай, Крепкая Элья! — поддержал ее невысокий солдат, — Спой покрепче, да чтоб не как эта моча, что Хельга подает!

Девушка затянула свою мифическую песню, и в театре закружили деревянные звезды.

— На небе живут двенадцать богов,

И Мать, и Жница, по небу скачущий Гонец, — пела Элья без всякой рифмы, но так складно и красиво, что никто не жаловался, как на слабый Хельгин эль.

На темно-синем тряпичном фоне заплясали деревянные декорации. Двенадцать богов выстроились в созвездие Жеребца маленькими яркими звёздочками. Там были и серебряные, и желтые, и синие, и даже красная где-то в области сердца огромного жеребца, и одна зеленая — в его глазах.

— Питались они нектаром Солнца, пили родники Луны и смотрели вниз на людей, — послышался мужской голос за кукольной ширмой. Бренькая на лютне, Крепкая Элья притихла, давая сказителю слово. — Но это рассказ совсем не о сытой жизни Богов… а вот о них!

Из созвездия вдруг исчезли три зведы: зеленая, красная и серебряная. В это же время на синее полотно выскочили три куклы. Одна со щитом и деревянным мечом, похожим на маленькую спичку, другая вся в черных одеждах и с зелеными пуговицами вместо глаз. Третья появилась в красной рубахе и с длинной седой бородой.

— Знаете их? Эти трое навели шороху на небе и земле!

В зале послышались смешки.

— Шороху на небе и земле, война на небе и земле, — пропела Элья, — Воин, Безумный и Мудрец!

Красная кукла перевалилась через деревянную рамку ширмы, посмотрев на затоптанную сцену, а потом перевела взгляд вглубь таверны.

— Квасите, бездельники? — надутым и строгим голосом спросил бородатый Мудрец в красных одеждах, — Вы делаете это неправильно. Я научу, как нужно!

На этот раз смех уверенно прошелся по головам.

Кукла в красном сделала большой прыжок на сцену с деревянных облаков вниз, на такой же деревянный лес. Вокруг высились фанерные деревья, под ними росли выкрашенные в коричневое грибы. Кукла шла и шла, а позади мелькали соломенные дома, трава и зеленые ели.

— И вот Мудрец покинул небо, чтоб дать народу хлеба, — пела Элья под бодрый шаг куклы, — Хлеба и огня, и заветы на века-а-а-а…

— С тех пор стали строиться города, по морю начали ходить корабли, — произнес голос за ширмой, а по синему деревянному морю проплыл не менее деревянный корабль, — Еда вариться в котлах, сталь коваться в кузницах, бабы стали брюхатиться быстрее, — за пузатой пастушкой погнался какой-то мужичек без штанов и в одной шерстяной шляпе, а та спрятала вышитые румянцем щеки в тряпичные ладони на палках, — Ой, а в этом, кажется, виноват совсем не Мудрец!

Пока пропойцы занимали глотки хохотом, у Фолкмара болели его старые колени. Кроме коленей болели так же и старые раны, и шрамы от этих ран тоже. В кишках засело острие стрелы, которое все время упиралось ему в бок. Со временем оно, видимо, сточилось, и он ощущал колкость только когда чихал.

Он столько раз умирал и воскресал, что уже потерял счет. Каждый раз смерть оставляла на его теле какой-нибудь шрам, а что еще хуже — воспоминание. От одного он отходил быстро, вставая почти сразу, от другого оправлялся долго, тяжело, проклиная все на свете. Особенно ту куклу в черном с зелеными пуговицами вместо глаз, которая и была повинна в его страданиях. Это она сделала так, чтобы он, умирая, каждый раз вставал.

Иной раз он помрет совсем невинно, от старости. Дряхлые кишки даже никто не пронзит копьем, его не уморит голод, и никто не утопит его в реке. Вот только с утра старик опять откроет глаза.

Как же Фолкмар мечтал умереть навсегда, никогда больше не вставая! Тогда закончится эта бесконечная боль, он перестанет чувствовать свои раны, у него больше не будут ныть колени, ломить шею при первых же признаках грозы. В конце концов, кишки не захотят покинуть его каждый раз, когда он соберется гадить.

Свои раны он скрывал от всех, кроме Ницеля. Тот смазывал их мазями, когда Фолкмар стонал и просил пить. А потом, когда становилось получше, они заливали шрамы в кабаках. Неизвестно, какие именно шрамы были у Ницеля, но Фолкмар подозревал, что душевные. Все-таки быть его слугой непросто. А оруженосцем, наверное, совсем невыносимо. Интересно, что там делает Дуг?

Было выпито уже две кружки пива. Первый хмель ударил в голову, отпуская страдания, полученные от пива накануне. Таяла так же и боль в костях. Только так Фолкмар мог почувствовать, что еще живой. Мертвым он чувствовал себя все остальное время. Живой мертвец. С бьющимся сердцем, чувствующий боль, но все же мертвец. Который должен оставаться в могиле, а не ходить по земле.

«Если бы у меня были родители или хотя бы дети, я мог бы жить у них», — иногда думал Фолкмар.

Но родителей у него никогда не было, а дети если и были, он никогда их не знал. Несколько раз объявлялись девицы, утверждающие, что понесли от него ребенка. С ними он, конечно же, забавлялся, вот только ни один из детей не был на него похож. Особенно тот смуглый, с черными как смоль волосами, смахивающий на свинопаса с Кривой Пичуги. Фолкмар тогда посоветовал девице сходить к тому свинопасу, и она пошла. Чем окончилось дело, узнавать он не стал. В тот же вечер они с Ницелем уехали.

— Безумный бог с зелеными глазами влил яд в уши богам,

Позор небесам, позор небесам!

«Рифма появилась», — подумал про себя Фолкмар.

— Где это видано, чтобы бог спустился за землю! Позор Мудрецу, вопил Безумный, вернуться я ему не дам! — пропела Элья. — Вернуться я ему не дам!

«И снова пропала».

— Хельга, меня мучает жажда! — поднял пустую кружку заезжий странник, пока десять тряпичных кукол ломали лестницу в небо. По ней пытался забраться Мудрец в красном, чтобы вернуться домой.

— Так помочись в кружку и выпей, или оторви свою задницу и подойди сам! — закричала Хельга и зрители засмеялись в самый трагичный момент представления.

Мудрецу так и не удалось забраться обратно на небо. Его скинули другие боги. Только Великий Воин стоял в стороне и смотрел на это безобразие пуговками вместо глаз.

— Тайра-то умотала к горе Перемен, представляешь? — обратилась Хельга к Фолкмару, — Оставила меня совсем одну. Говорит, на турнире найду себе благодетеля. Потаскушка. Да ведь точно найдет, красивая как племенная кобыла. За ней многие здесь ходили, были и богатеи. Все перебирала, междуножьем своим, все не нравится. А от Тодрика помощи не жди, тряпку в жизнь в руки не возьмет. Правда, торгуется хорошо. У меня так не получается. Давеча три бочки с элем выторговал за полцены. Еще пива? Так уж и быть, третья бесплатно, сколько уж не виделись, — Хельга наполнила кружку, рядом поставила большую тарелку горячей похлебки, — Больше мяса, как и просил. Но похлебка закончилась. Если захочешь добавки, могу подать гуляш… Погоди-ка…

Зоркий взгляд Хельги упал куда-то поверх плеч Фолкмара, она гневно кинула мокрое полотенце на широкое плечо и двинулась вперед. В проем двери робко просунул голову Дуг. Он обескураженно оглядывал таверну в поисках своего наставника. Для этого ему пришлось просунуть еще и тело.

— А ну пшел вон! — прогремела Хельга, решившая использовать мокрое полотенце в качестве оружия, уже наматывая его на кулак, — Не хватало мне еще тут щенков с Псового! С каких это пор вы суете свой нос в приличные заведения?!

— Отверженный, Отверженный, Мудрец теперь Отверженный, гремели небеса…

— Хельга! — поспешил за ней Фолкмар. Перепуганный Дуг дал было деру, но Хельга оказалась быстрее. Тридцать весен в таверне научили ее стремительности. Она схватила Дуга за шкирку и успела хорошенько встряхнуть. — Эй, отпусти его. Этот парень со мной. Он мой оруженосец.

— Правда? А где же Ницель?

«Она даже не подумала, что я мог посвятить его в рыцари. Конечно, когда мы уходили, он был уже слишком стар, чтобы начинать. Эта вина будет всегда на моих плечах. Самая глубокая моя рана».

— Так получилось, что он умер. Время его подошло к концу.

— Жаль его. Хороший был мужчина, хоть и бесхарактерный, — ответила Хельга, разматывая оружие с кулака.

Она окинула взглядом Дуга с ног до головы: босые ноги, грубая рубаха из мешковины, веревка вместо пояса, шерстяные штаны, ставшие ему уже давно малы… и он очень давно не стригся.

— Пустишь его? Я за эль заплачу.

— Не надо. Сказала же, это угощение. Ладно, раз уж оруженосец, пусть проходит. Только не натопчи мне здесь. Нанесешь с пяток песка, потом гони псов с таверны.

— Спасибо, Хельга, — и все-таки добрая она была женщина, подумал Фолкмар.

— Если будете садиться — выбирайте какой-нибудь дальний стол, не пугайте мне постояльцев. Тут одного барчука покусала молочная сука, он шарахается от всего, что напоминает ему о собаках, — бросила она, удаляясь.

— Тебе чего? — нахмурившись, спросил Фолкмар Дуга.

— Конюший спрашивает, нужно ли чистить Чемпиона. Говорит, если хотите чистого коня, нужен еще медяк. Иначе он к нему не притронется.

— Я тебе, кажется, ясно сказал — следи за Ницелем, или у тебя уши смолой заросли? Так я дам подзатыльник, и она вылетит.

— Чемпион просто стоит, к нему никто не подходит. А кто приезжает, сразу идет в таверну, — Дуг с обидой вытер сопливый нос, — К тому же господин Ницель так смердит, что к нему не подлетают даже мухи.

Это была чистая правда. Верный слуга и при жизни-то не отличался ароматами, а после смерти и вовсе дал себе волю.

В таверне было тепло, сухо и пахло вкусно. Дуг не спешил откланиваться, стараясь подольше погреться, но был начеку. Он пялился на разноцветный пол, на куклы, на сладкоречивую девушку с лютней, но больше его занимали запахи. Дуг принюхивался с момента, как только просунул голову в проем. Все-таки Ницель сильно отличался от гуляша.

«Он голоден, — со вздохом подумал Фолкмар, — он просто нищий мальчишка, который хочет есть. Не надо поступать с ним так же, как с беднягой Ницелем».

— Видишь вон тот стол в углу? Тащи туда тарелку с похлебкой и мое пиво, они у Хельги. Да смотри не пролей. Будем уходить, возьму еще орешков на вечер. Здесь их очень вкусно жарят.

Долго объяснять Дугу не пришлось. Детей с трущоб не напугать мокрыми полотенцами, когда они привыкли к подбитым сталью сапогам.

— Сьер Фолкмар отправил меня за похлебкой, — Дуг обхватил обжигающе-горячую тарелку, замерзшие пальцы впервые за несколько лун ощутили тепло. В ночлежки по весне пробиралась сырость, тогда мерзли даже кости.

Хельга схватила мальчишку за тонкое запястье:

— Ты же знаешь, мальчишка, к кому в оруженосцы пошел? — спросила она тихим голосом.

Дуг посмотрел на нее счастливыми карими глазами:

— К человеку, который кормит меня похлебкой, госпожа.

— Так знай — он проклят.

Хельга совершенно не умела хранить секреты. Хотя она не считала своим долгом хранить то, что хранить не обещала. Фолкмар никогда не просил держать его тайну в секрете, потому как знал, что женщины, даже самые сознательные, обязательно когда-нибудь все разболтают. Окончательно он в этом убедился, когда одна немая прачка выдала тайну своего господина, ходившего к ее сестре на ночную побывку. Выдала она ее несколько раз, чтобы об этом уж точно узнала вся страна.

Когда Фолкмар нечаянно отдал концы и воскрес прямо на глазах у Хельги, та и сама не говорила некоторое время. Однажды она попросила его умереть на глазах у остальных, чтобы ей поверили. Но старик никогда не умирал нарочно, он все же считал, что смерть — сокровенное, священное действо, которое нельзя выставлять на потеху толпе. Особенно, когда это твоя собственная смерть. С тех пор прошло много времени, и все забыли и про него, и про ее рассказы.

— Он стар, госпожа. Но разве старость проклятье? — спросил Дуг, ожидая, что его отпустят и он наконец сможет утащить еду.

— Я видела, как он умирал и вставал вновь. Его старость — самое настоящее проклятье. Видят боги, они даровали людям возможность уйти, когда придет их час. А кто-то из них забрал у него такую возможность. Хлебнешь ты с ним горя, уж поверь мне. Уходи сразу, как только он посвятит тебя в рыцари. Если посвятит... Своего-то слугу он так и не удосужился.

— А сир Фолкмар заплатил за похлебку?

— Заплатил, — опешила Хельга.

— Тогда отдайте мне ее, меня ждет сьер.

Хельга отпустила запястье мальчишки.

— Ишь, какой дерзкий, — проговорила она с недовольством, — Ницель-то был повежливей. Иди и делай что хочешь. Охота мне советы давать для таких, как ты.

В то время как Великий Воин вразумлял других богов, Дуг сосредоточенно поглощал кусочки мяса и овощей.

— Ты пропустил начало, — сказал Фолкмар, — Но это не беда. Эту байку можно послушать в первом попавшемся храме. Правда, там будет не так смешно. Обычно на этом моменте Воин не раздает тумаков богам, а разговаривает чинно и грозно. От проповедей может свести зубы, и если это увидят клирики, то тумаков получит Хельга. И эти трубадуры тоже.

— Только Воин не послушал Безумного, — запихивая похлебку за обе щеки, проговорил Дуг, — Это я знаю. И вразумил остальных.

— Видимо, часто вы воровали по храмам, раз отложилось в голове, — ответил Фолкмар, — Но не говори с набитым ртом, а то все вывалится. Покупать еще одну я не стану.

— Я пить хочу. Можно мне глоток пива?

— Эээ, нет, хватит с меня и одного пьяницы, — Фолкмар имел ввиду себя, — Похлебка и так мокрая, чего тебе еще надо? Но, если хочешь пить, я возьму горячего чабреца.

Дуглас поморщился.

— Мы каждый день пили горячий чабрец, а иногда просто жевали и запивали холодным, когда не было щепы развести костер. Вокруг Аоэстреда полно чабреца, — Дуг с невероятной проворностью управлялся с ложкой, — А еще лаванда, я от нее чихаю. И еще листья с деревьев, от которых только сильнее хочется есть. Это те, которые от вшей помогают.

— Тогда вам нужно жить в этих деревьях. В Псовом переулке сегодня выведешь, а завтра снова подхватишь, — ответил рыцарь, подумав, что Дуг, скорее всего, имеет ввиду бергамот.

В этот самый момент Воин принялся гоняться за Безумным по небу. Тот убегал, получив хороший пинок под зад. Для того, чтобы заключить в темницу мятежного бога, он даже не использовал зубочистку-меч и свой деревянный щит. Обходился он исключительно маленьким кожаным сапогом, который то и дело встречал задницу Безумного. Такого успеха у зрителей Воин, наверное, не видывал никогда. Они начали хохотать и хлопать в ладоши, не обошло веселье и Дуга. Он смеялся и смеялся, показывая на сцену пальцем.

«Таких представлений в Псовом переулке не встретишь. Может, он видел заезжих кукольников, да щенят гонят с площадей всякий раз, как только их заприметят», — подумал Фолкмар, отметив, что растет еще один богохульник.

— Смотрите, он лупит его по заднице, — хохотал Дуг.

— Не смейся, иначе похлебка пойдет носом. Что, тебя никогда по заднице не лупили? И что в этом смешного?

— Но это боги, сьер. Не люди. Это Воин.

Дуг пожал плечами, а Фолкмар пододвинул ему кружку пива. Робко заглянув внутрь, Дуг сделал глоток, потом еще один.

— Свой глоток ты сделал, — сказал старик, забирая кружку.

— Аааа! Помогите! Спасите! Оооо… мое мягкое местечко, смотрите, какое все красное! — кричал Безумный голосом за ширмой, — Я не хочу, не хочу в темницу!

Но ни расшитый оранжевыми нитками Отец огня, ни Спящий в звездном одеянии, ни брюхатая Плодоносная Мать не откликнулись на отчаянные завывания мятежника. Он был заточен в небесную тюрьму прямо на тряпичной сцене — маленькую бочку, выкрашенную в коричневый.

— Возвращайся, Отверженный, станешь ты опять Мудрец, возвращайся братец наш, и ссоре нашей навек конец, — пропела Элья, когда десять богов кидали Отверженному лестницу, — Нет, ответил он, о нет! Теперь я хожу среди живых, и нет на небе место мне, а только на земле. Среди полей, озер и рек, и будет так вовек! Я рожусь, и я умру, но иного не решу!

Тряпичная кукла в красном шла и шла по деревянной земле, потряхивая седой длинной бородой. Дуг доел похлебку. Осторожно отодвинув от себя деревянную тарелку, он втянул жидкое, потекшее из носа, обратно.

— Да, жалко этого старика, — заявил длиннолицый солдат, залпом осушив кружку.

— Что, и тебе жалко этого старика? — спросил Фолкмар Дуга.

— Отверженный сам это выбрал.

— Так-то оно так, но большая радость ходить по земле и дохнуть все время, — ответил Фолкмар.

Дуг пожал плечами:

— Многие говорят, что звезды на небе — это боги. Но ведь это просто звезды, и разговаривать они не умеют. Некоторые из них падают с неба. Мы с ребятами каждую ночь это видим. У них большие хвосты и на звезды они совсем не похожи. Их нападало уже столько, что все вокруг должны быть богами. Только боги не лупят детей мокрыми полотенцами. Они точно не на небе.

— Больно ты понимаешь, лупят они или не лупят. От Безумного можно ожидать чего угодно. Возьмет и напрудит тебе в кружку.

— Как вам? У этого пива запах как у вымоченной в воде кожи. Наверное, это потому, что оно бесплатное.

— Если будешь молоть языком, дам по затылку так, что вылетят зубы, — разозлился Фолкмар. А ведь Дуг был совершенно прав, Хельга разбавила-таки его пиво, — Это тебе не трущобы. Я твой наставник, рыцарь, и ты должен относиться ко мне почтительно, и думать, что говоришь.

На сцене осталась пузатая пастушка, за которой гонялся мужчина в шерстяной шляпе, она затянула прощальную песню. Некоторое время все смотрели только на нее.

— Отверженный да не взойдет вновь, кричал Безумный из темницы, не снимая оков. Затаил он обиду, затаил, — пела трубадурша.

— Слыхали? Королева опять непраздна, — сказал длиннолицый солдат, жуя булку с луковыми кольцами и сыром.

— Так сколько ей? Чай, не молода уже, — ответил его собутыльник с большими мускулистыми руками. Волосы его были сальными, рубаха тонкая и на лице была видна копоть, выдававшая в нем кузнеца.

— Просто король любит бывать промеж ног у королевы, — включился лысый мужичек с соседнего стола, — Никак не уймет свой хер, вот лезут и лезут.

— Молчи, балда! — не поленился повернуться к нему кузнец и дать деревянной ложкой по лбу, предварительно вынутой из гуляша, — Покуда он там, ты жуешь пшеницу, а не овес.

— А тебе что, завидно? — внезапно появилась Хельга, поставив перед лысым мужичком пиво, — У тебя-то, видать, давно в спячку ушел.

Расхохотались все, кто сидел вокруг.

— Да что в этом короле такого? — поинтересовался Фолкмар у Хельги.

— Как, ты не знаешь? У него самое большое достоинство на континенте, — сказала она, положив перед ним мешочек с жареной лещиной.

Из-за соседнего стола внезапно выскочил кузнец, подняв высоко над собой кружку:

— За короля Реборна, у которого самый большой хрен в мире!

— За короля! — охотно поддержали его, подняв вверх кружки с пенным, — Да! За Реборна «хрен до небес»! — кто-то даже захотел налить всем за его счет, но потом все же добавил, что только тем, кто пьет сегодня по первой.

Для Фолкмара это было уже слишком, и он, откланявшись, утащил за собой Дугласа. За такими попойками обычно следовал мордобой, и неважно, сколько песен спели до этого. Подобными развлечениями Фолкмар уже давно не баловался, да и слишком долго проработал вышибалой в таверне, чтобы получать от этого удовольствие, которое следовало. К тому же, он рыцарь, хоть и старый, а рыцарю не пристало лупить людей почем зря. Только ради дела.

Ницеля они нашли там же, где и оставили. Конюх так и не подошел к Чемпиону. Оно и не удивительно, ведь Фолкмар ему не заплатил. Ну ничего, подумал он, теперь у него есть оруженосец, который должен начищать круп коня. Это дисциплинирует и учит порядку.

Проверив снаряжение, рыцарь не нашел сапог у Ницеля. Его портянки развязались с ног и упали в грязь. Голые пятки торчали из-под шерстяного пледа.

— Это не я, сьер, клянусь вам, — испуганно сказал Дуг. — Я не брал сапоги.

— Конечно не ты. Зачем они тебе? Они слишком большие для твоих ног, и ты никак их не продашь, чтобы я не заметил. К тому же, у правого сапога не было подошвы. Странно, что они взяли только сапоги и больше ничего не тронули, — Фолкмар проверил все, и действительно больше ничего не пропало. Походный рюкзак был на месте, на нем висело огниво на самом видном месте, совершенно не тронутое. Внутри лежали мази Ницеля, целый мешок вяленой говядины, жесткой, как подошва, по мешочку пшенки и овса для его слабых зубов, точило, несколько ножей, тряпки, пропитанные маслом и еще куча всякой всячины.

— Может, их отпугнул запах? — спросил Дуг.

Это было похоже на правду. Прикасаться к добру мертвеца была плохая примета. А от Ницеля начинало пахнуть совсем не тем, чем обычно, хоть пока и не так сильно.

— Сегодня был длинный день. Наверное, путь Ницеля на этой земле пора закончить, — тяжко вздохнув, сказал Фолкмар. На мгновение он оглядел свое добро и призадумался, — Дуг, сбегай-ка к Хельге в таверну и спроси, есть ли у нее лопата.