Никто, кроме нас

ГЛАВА 3

Даниэль

Запах свободы.

Говорят, после освобождения ты испытываешь нечто особенное.

Ты свободен.

Но я этого не почувствовал. И там, за решеткой, и здесь, за ее пределами, я словно заключен в огромную бездну.

Без моей птички каждая частичка этого мира казалась чужой.

— Ну что, можно открывать шампанское? — встречал Тристан. Он стоял, облокотившись о капот машины, и широко улыбался. — Как мне к тебе обращаться? Дон Даниэль? Или господин? — не переставал подшучивать друг.

— Еще рано для этого.

Мы по-дружески обнялись и сели в его синий «Мазерати», где от палящего итальянского солнца, которое не щадит даже осенью, спасал кондиционер.

— Твой отец вызвал меня вчера. Мы занимались вопросами имущества и обсуждали некоторые нюансы. Думаю, сейчас самое время поговорить об этом. — Его довольная морда улыбалась, будто доном становлюсь не я, а сам Тристан.

— Возможно и так. — Я безразлично пожал плечами, откидываясь на сиденье из натуральной кожи, приятно отдающее прохладой.

Тристан, мать его, Костано обожает комфорт. Но, признаюсь, это сиденье было лучшим из тех, на чем грелась моя задница за последние пять лет.

***

Дом, который никогда не был для меня таковым, вновь заставил меня почувствовать себя чужим. Бесспорно, грандиозный особняк Конселло был великолепен.

Массивные колонны, возвышающиеся до небес, красивые ставни, шикарный бассейн и фонтан. Деревья вокруг, свежий воздух, тишина. Но аура самого дома была мертва. Ожесточена.

Сможет ли этот дом когда-нибудь увидеть свет? В нем никогда не было настоящего тепла. Особняк был словно окован льдом.

Выйдя из машины, я долго смотрел на то место, где прошло мое детство и половина жизни. Здесь зарождалась наша с Андреа история. Здесь она подошла к концу.

Кажется, с того дня, пять лет назад, ничего не изменилось, но изменился я. Не успел я переступить порог дома, как навстречу выбежала Инесс. Пять лет. Пять чертовых лет я не видел свою младшую сестру. Теперь ей двадцать, и передо мной стояла уже взрослая девушка. Но в ее улыбке все еще оставалась та самая Инесс. Озорная, взбалмошная и до боли родная. Конфетка повисла на моей шее, громко смеясь и крича:

— Господи! Я так скучала! Так скучала!

Ее голос был полон радости, но я все равно улавливал едва заметную грусть, которую она старательно прятала за улыбкой.

Я молился, чтобы не увидеть ее слез. Обнял Инесс в ответ, с легкостью оторвав от пола. Я так скучал по этой занозе в заднице, по ее игривому, нараспев: «Брати-и-и-к» и щенячьим глазам, когда она о чем-то просила.

— Я тоже скучал, конфетка. — Опустив Инесс, я поцеловал ее в лоб. — Надеюсь, ты не натворила глупостей без меня?

Сестра отстранилась. Яркая улыбка внезапно сменилась нервной усмешкой. Взгляд скользнул за мою спину.

Не трудно было догадаться, на кого она смотрела.

Я все еще отчетливо помнил то сообщение. Но Тристан понял меня. Думаю, несколько лет, проведенных им в Портофино, где он приводил все в порядок после Марко де Лазара, пошли ему на пользу.

— Брат, — Инесс схватила меня за локоть, прерывая гляделки, — никаких глупостей. — Она смущенно улыбнулась, показывая бриллиант, сверкающий на безымянном пальце. — Я помолвлена. Свадьба через несколько месяцев. — При этих словах сестренка нервно сглотнула, и это мне совсем не понравилось.

Я знал о помолвке, но все еще не мог свыкнуться с этой мыслью.

— Как ты согласилась?

Я прекрасно помнил злость Инесс, когда отец впервые заговорил о сыне Кизаро. Она была готова бежать. Что изменилось сейчас?

Инесс снова кинула взгляд на Тристана, и в ее темно-карих глазах мелькнула обида.

— Просто повзрослела.

— Конфетка… — Аккуратно приподняв ее подбородок указательным пальцем, я заставил Инесс посмотреть мне в глаза. — Ты знаешь: одно твое «нет», и я сделаю все, чтобы расторгнуть помолвку. — Мой настойчивый взгляд говорил сам за себя.

Инесс, шмыгнув носом, снова обняла меня крепко-крепко.

— Нет, брат. Все правда в порядке. — Она хлопнула меня по плечу. — Валентин оказался хорошим парнем, и совсем не такой, как его отец.

Об этом я тоже слышал. Валентин Кизаро постепенно занимал место своего отца. Люди были довольны его работой.

Постепенно на крыльце дома собирались все.

— Дядя! — Лукас и Нера выбежали первыми. Племянник в свои одиннадцать почти догнал меня ростом, а Нера оставалась такой же застенчивой. Тепло в их глазах радовало. Для них я все еще оставался дядей Даниэлем, несмотря на все, что произошло.

Габриэль и Каир тут же повисли на мне, обнимая крепко, по-своему шумно, наперебой заявляя, что новая стрижка мне идет куда больше. Волосы и правда стали короче, и, кажется, это заметили все. Я же терпеть не мог короткую стрижку. В тюрьме она была частью формы, частью жизни, где за тебя решали даже такие мелочи. Теперь я мог выбирать сам. Поэтому первым делом собирался отрастить волосы. Адриана вышла последней. Она на мгновение задержалась у порога, а потом обняла меня с сияющими глазами.

— Мы скучали, — выдохнула невестка, шмыгнув носом, что было ей совсем несвойственно. Благо она быстро взяла себя в руки и широко улыбнулась: — Пошли в дом. Наверное, ты соскучился по нормальной домашней еде.

Несмотря на внутреннее смятение, я ощущал тепло, которое этот маленький круг людей создавал вокруг. Быть может, мир, в котором мы живем, лишен настоящих любви и доверия, но именно такие моменты, в окружении семьи, по-особенному прекрасны и доказывают обратное.

За столом собрались все. Впервые за долгое время я позвал Габриэля и Каира сесть вместе с нами. За все время правления отца такого никогда не наблюдалось. Но сейчас, когда Дон не в силах даже встать с кровати, все будет меняться. Я изменю все.

От сестры я узнал, что Кристиана все время находится рядом с мужем, что давало Инесс больше свободы. Адриана занималась открытием фонда для детей-сирот. Она изменилась за эти годы. Ее глаза сияли, в них горела жизнь. Я был искренне рад. Ведь именно такой ее хотел видеть мой покойный брат.

У остальных было все по-прежнему.

Габриэль, Каир и Тристан продолжали активную жизнь холостяков.

— Моя мама все еще надеется меня женить, — заявил Тристан, — но все мы знаем, что…

— Что посадить твой член на замок невозможно, — перебил его Каир, и все рассмеялись.

Стол был заставлен всевозможными итальянскими блюдами, и сам его вид уже говорил о доме больше, чем любые слова.

В центре стояла горячая лазанья, от которой поднимался густой, пряный пар с нотами томатов, базилика и расплавленного сыра. Рядом тарелка с равиоли в сливочном соусе. Чуть в стороне пицца на тонком тесте, местами подрумяненная до хруста, с растекающейся моцареллой и щедрыми кусками прошутто.

Разнообразные закуски занимали отдельное место на столе: брускетты с помидорами и чесноком, политые оливковым маслом, оливки разных сортов — от почти сладких до резко соленых, вяленые томаты, артишоки, ломтики сыра, тонко нарезанная салями. Все эти ароматы перемешивались с запахом свежего хлеба, который, казалось, только что достали из печи.

Дри права. Я всерьез соскучился по нормальной домашней еде. По этой привычке собираться вместе, есть долго, с разговорами, перебивая друг друга, споря, смеясь, не торопясь никуда.

Я ел с неожиданным для себя удовольствием, не задумываясь, брал добавку, как будто тело само вспомнило этот простой, почти забытый язык тепла и заботы.

— А если честно, почему ты категорически отказываешься жениться? — спросил Габриэль, и все затихли, ожидая ответа нашего адвоката.

Тристан замер над тарелкой, его челюсть напряглась. Синьору адвокату явно не понравилась эта тема разговора.

Однажды ему разбили сердце, и он еще не был готов доверять женскому полу вновь. Ну, кроме ночных утех.

— Тот же вопрос могу задать и вам, — оглядывая друзей, бросил Тристан. — Почему вы еще не женаты?

Габриэль не стал уходить от ответа.

— Если когда-нибудь я встречу подходящую девушку, обязательно женюсь. — Отложив приборы в сторону и промокнув рот салфеткой, он заметил с хитрецой в голосе: — Я не отказываюсь жениться в принципе, а вот ты отказываешься.

— Да, — Тристан вцепился руками в край стола, — я не собираюсь связывать себя узами брака. И не буду.

— Какое самоуверенное заявление, Трис, — рассмеялась Адриана, положив мне в тарелку равиоли.

Сейчас она напоминала бабушку, задача которой накормить своего внука до отвала. Ладно, я не против.

— Пожалуй, я пойду. У меня вокал. — Инесс, молчавшая все это время, резко поднялась, сверля Тристана взглядом, развернулась и ушла.

Мне совершенно не нравилась вся эта муть.

— А что насчет тебя, Дэн? — посмотрел на меня Каир. — Слышал, после инцидента с товаром Дон Лоренцо решительно хочет женить тебя на восточной красавице. — Он поиграл бровями, а я был готов втащить ему, несмотря на многолетнюю дружбу.

Я знал, что он не со зла. В этом и был весь Каир: сначала его гребаный рот говорит, а потом голова думает. Хотя последнее утверждение оставалось спорным.

— Вито Гамбино продал своего брата за три гроша, и теперь бизнес пошел на спад. Зейд серьезно настроен отомстить, либо выдать за тебя свою дочь, что обезопасит его в будущем, — объяснил Каир.

Адриана кинула в него салфетку, стреляя возмущенным взглядом и явно намекая заткнуться.

— Этого не случилось пять лет назад, не случится и сейчас. — Аппетит резко пропал, я отложил приборы и сделал глоток красного вина. — Пусть горит его зад, мне не нужна его дочь. Тем более, я не могу на ней жениться, ясно?

Зара Гамбино не была итальянкой и по традициями клана я не мог на ней жениться, ведь в браке с прямой родословной Дона всегда требуется «чистая кровь».

— Тебе нужен наследник, Дэн, — вмешался Габриэль.

Все вокруг замерли, переводя взгляд с меня на друга.

Дри заметно напряглась и потянулась за водой, чувствуя возникшее напряжение. Она единственная, кто знала, что Андреа была от меня беременна.

— Не тебе решать, что мне нужно, а что нет, — сказал я, поднимаясь из-за стола и направляясь к выходу.

Да, прозвучало грубо. Но весь этот разговор вывел меня из себя.

Я не желал говорить о будущем, о детях, о семье. Потому что этого у меня просто так не будет.

«Я сделала аборт» — слова, которые прочно засели в голове и от которых сейчас жилка на шее запульсировала сильнее, а кулаки сжались до белых костяшек.

— Ты не хочешь стать отцом?

— Нет, и тема закрыта. Единственная женщина, которая могла сделать меня отцом, ушла пять лет назад.

Она лишила меня этого права.

Адриана опустила взор, теребя низ своей голубой рубашки. Каир откашлялся, пытаясь разрядить обстановку. Тристан же витал в своих мыслях, умно решив промолчать.

— Пора бы забыть прошлое, дружище, — устало вздохнул Габриэль.

Он всегда являлся голосом разума в нашей компании, и сейчас в какой-то степени был прав. Но так ли просто это сделать — забыть прошлое?

Нет, это невозможно. Прошлое можно лишь игнорировать.

— Ты в ответе за клан, за своих солдат, за семью и людей, которые верят в тебя, — продолжил он. — А ты думаешь о той, которая ушла.

В этом Габриэль тоже был прав, но он никогда не любил.

Он был жесток, непроницаем и хладнокровен, как и я когда-то. До встречи с Андреа.

— Габриэль, — шикнула Адриана, стреляя глазами в его сторону. — Ты переходишь границы.

— Ты меня не поймешь, — сорвалось с моего языка жестко.

— Почему же?

— Да потому, что никогда никого не любил! — Я сам не поверил, что повысил голос и яростно выплюнул эти слова. — Ты не знаешь, что значит просыпаться с человеком в голове и засыпать с ним же. Не знаешь, каково это — потерять того, ради кого впервые захотелось стать другим. — Я замолчал, тяжело дыша. Слишком многое вырвалось наружу. — Поэтому не говори мне, о ком я должен думать, Габриэль. Я и без тебя знаю, за кого отвечаю.

Всё вокруг стало превращаться в горящую массу или горел я сам, понять было невозможно.

И пока не сорвался окончательно, я покинул гостиную, не желая никого видеть.

Дорога до комнаты казалась длиною в жизнь. Не хотелось переступать порог спальни, в которой осталось слишком много воспоминаний.

Смятые простыни, волосы Андреа, разбросанные по подушке, ее сонный, ещё не проснувшийся взгляд, тихие возмущения вполголоса, тепло ее тела рядом… Все это всплывало в памяти слишком отчетливо, будто происходило прямо сейчас.

Четыре месяца общего проживания впиталось в эти стены: от первых раздельных ночей на диване до тех, когда мы уже не спорили, где спать, и молча оказывались в одной кровати. Ее размеренное дыхание рядом, привычное тепло на коже стало чем-то естественным, почти неизбежным.

И когда я открыл дверь, увидел, что ничего из этого не осталось. Ни запаха диких роз, ни следов ее присутствия, ни даже иллюзии, что здесь кто-то был.

Пять лет.

Это казалось невозможным, как и многое другое, что вдруг стало частью моей жизни.

И среди всех этих «невозможно» на первом месте оставалась Андреа.

В комнате изменилось абсолютно все. Атмосфера, запах, ощущения.

Видно, к моему приезду здесь навели чистоту. Все блестело, но не имело ценности. Я проследовал в гардеробную. Интуитивно потянулся к шкафчикам, где когда-то висели вещи Андреа. Но за дверями была пустота. Пыльная и удушающая. Она напоминала ту, что поселилась в моей груди.

Куда дели вещи? Впрочем, мне должно быть все равно. Но нет.

Опять, черт бы всех драл, невозможно.

Быстрым шагом направился на поиски экономки Джулии, но, как только распахнул дверь, врезался в девушку, появившуюся из-за угла. От неожиданности и испуга девушка выронила из рук все полотенца.

На вид ей было не больше двадцати. Рыжеватые волосы, россыпь веснушек на носу и щеках и зеленые глаза с безумным огоньком, который сразу выдавал ее несносный характер. На ней была форма домработницы.

— Синьор, — она растерянно опустила взгляд, боясь посмотреть на меня.

Разбираться с этим недоразумением не было желания. Я сразу перешел к делу:

— Мне нужна Джулия. Где она?

Услышав имя старой доброй экономки, девушка подняла взгляд.

— Бабушка… ой, — качнула она головой, — Джулия… она…

Девушка — очевидно, ее внучка — замялась, и это злило. Скажет она что-нибудь или нет?

— Бри, ты… — услышал я голос Джулии и обернулся.

Экономка застыла рядом с нами.

— Синьор, — кивнула она со сдержанной улыбкой.

— Синьор искал тебя, бабушка, — подала голос та самая Бри.

— Хорошо, ты можешь идти, — сказала ей Джулия и вновь обратилась ко мне: — Добро пожаловать. Рада вас видеть.

В ее теплых карих глазах промелькнуло что-то материнское. Невольно это вернуло меня в те времена, когда я впервые оказался в этом доме. Джулия заботилась обо мне больше всех, пока отец однажды не сказал ей: «Хватит бегать за ребенком! Ему пора учиться быть мужчиной».

После этого наше общение стало редким. Я тогда был слишком маленьким, чтобы понять, что произошло, но хорошо помню, как плакал, прячась от всех, потому что не знал, куда девать это внезапное одиночество.

Теперь казалось, что тот мальчик и я — это разные люди. Будто все, что было в детстве, осталось где-то в другой жизни, в которой не существовало настоящих последствий.

— Чего-то желали?

— Да. Где вещи Андреа? — спросил я серьезно, стараясь не давить на Джулию. К ней я всегда относился с уважением, поэтому позволить себе грубость не мог. Но узнать ответ хотел как можно скорее.— Мы убрали их, — тут же ответила Джулия, — на чердак. — И задумчиво поправив ленточку в волосах, добавила: — Кристиана велела их сжечь.

От этих слов кулаки сжались, как и челюсти.

— Но я не смогла.

— Спасибо вам, Джулия.

— Кто бы что не говорил, синьор, — вдруг произнесла экономка, — но я видела, как сильно вы любили синьорину, и не смогла сжечь те вещи. — Кивнув мне, она поторопилась удалиться, но я остановил ее:

— Ваша внучка.

Лицо экономки напряглось. Возможно, она и знала, как я любил Андреа, но это не мешало ей видеть во мне опасность. В конце концов я — Конселло. Во мне течет кровь человека, который никогда не славился великодушием. Того самого, что изнасиловал мою мать, работавшую в этом особняке, а затем отобрал у нее меня и лишил ее жизни. Чудовище. Именно таким был Лоренцо Конселло.

И одному Богу известно, за какие его смертные грехи теперь придется платить мне.— Она учится?

— Нет… — Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла вымученной. — У нас нет средств, чтобы оплачивать обучение.

— Она хочет учиться? — уточнил я.

— Это ее мечта, — тихо ответила экономка, и в ее голосе промелькнула гордость, но тут же погасла. — Но…

— Выберите университет. Я оплачу обучение.

Джулия удивленно уставилась на меня, разинув рот и замерев на месте.

— Но, синьор…

— Не нужно отказываться, — остановил я ее. — Я делаю это потому, что хочу поблагодарить вас за ту заботу в детстве. Порадуйте внучку.

Мы стояли в коридоре второго этажа. В тишине я уловил едва заметный шум за соседней дверью. Кто-то там затаился. Бри… или как там ее зовут… подслушивала. И, судя по паузам в ее дыхании, старалась не выдать себя.

— Габриэль поможет вам с оформлением документов и сдачей вступительных. Обратитесь к нему.

Экономка спешно поблагодарила меня, чуть не подпрыгивая от радости, и убежала, не переставая говорить «спасибо».

Я же поднялся на третий этаж и опустил лестницу, ведущую на чердак.

Под крышей пахло пылью и чем-то старым. Солнечные лучи, проникающие через маленькие круглые окошки, рассеивали темноту.

На чердаке хранилось как старое барахло, так и ценные вещи. Например, картины стоимостью в миллионы, которые не подходили под интерьер дома, но вызывали интерес в глазах Лоренцо Конселло. Их можно было продать, но отец никогда этого не делал. Он любил хранить все, что тешило его самолюбие перед другими.

Я обошел все помещение, пока наконец не увидел наполовину открытую коробку, из которой торчал кусок золотистой ткани. Я потянул за нее и вытащил карнавальную маску.

Она принадлежала Андреа, я прекрасно это помнил, ведь сам и покупал ее. Я крепче сжал маску, словно через тонкую материю мог прикоснуться к птичке, а потом поднес к лицу, вдыхая давно забытый и до боли любимый аромат диких роз. Аромат был еле уловимый, но даже это было прекрасно.

Я спрятал маску в карман.

Взгляд зацепился за прозрачный чехол с платьем, лежавший поверх коробок. Я поднял его, и в голове снова всплыла та ночь. И птичка в этом платье, легко порхающая в танце.

Порой, лежа на койке в тюремной камере, я прокручивал в голове именно этот танец. Плавные движения, белое платье и горящие глаза. Это позволяло не сойти с ума.

Сейчас я бы все отдал, чтобы увидеть ее вновь.

И странное чувство собственника зажглось внутри. Если когда-нибудь я увижу дьяволицу вновь, больше никогда не отпущу.

Больше. Никогда. Не. Отпущу.

А значит, ты ее найдешь.

***

Дверь в комнату отца была приоткрыта.

Я стоял перед ней добрых десять минут, не находя сил войти внутрь.

Я ненавидел его. И всю свою осознанную жизнь желал его смерти.

Перед глазами до сих пор стояла болезненная картина: дрожащая улыбка мамы и светло-зеленые глаза, пытавшиеся скрыть страх. А потом ее крики и ненавистный взгляд в сторону отца.

Выстрел. Тишина.

А теперь монстр был не в силах даже подняться с места.

На смертном одре.

Вот где ты в конце концов оказался, Лоренцо Конселло. Это твоя участь.

Набравшись смелости, я вошел в комнату, которая за последние несколько месяцев успела превратиться в подобие больничной палаты.

Лоренцо Конселло лежал в постели. В тонкие вены была вставлена игла, и, если прислушаться, можно было уловить равномерный стук капель, падающих из капельницы.

Отец медленно повернул голову — единственное движение, на которое он еще был способен. Увидев меня в дверном проеме, он застыл, и в его взгляде промелькнул страх.

Я не только видел это страх, но и чувствовал его запах. Он боялся меня, потому что не знал, чего от меня ожидать.

— Пришел меня убить, сын? — хрипло произнес дон, и уголки его губ дернулись в ухмылке.