Сага о Фениксе. Том 1
Юэн облегчился, когда крепко-накрепко бросился его обнимать… Он как маленький ребёнок, которого посмели обидеть, что страшась не дал сдачи. Джеймс, и сам чуть разрыдался, — держался.
— Ох, плаксёна! — утешает он. — Такую «мелочь» превращать в трагедию! Ну, коцанули меня в грудь – я-то в порядке! Всё поправимо, Юэн…
Ой, про омлет забыла! Лирел, — фух! — метнулся ставить турку с намолоченными зернами латинского кофе.
— Джеймс, я не знаю, что на меня на шло, правда…
— Ну, не начинай, пожалуйста!
— Прости, не знаю как остановится. Я по-прежнему злюсь на себя, ненавижу за то, что…
— Но, Юэн, это обман, — братской любовью переубеждал Джеймс. — Тень манипулировала тобой… Она хочет, чтобы ты убивался чувством вины! Как ты этого не поймёшь?!
— Но я говорил…
— Знаю, знаю… Будь я на твоём месте, не многим отличился!
— Но я допустил это, понимаешь?! Я позволил ей. Признайся: ты специально обходишь факты стороной.
— Нет, это ты не видишь фактов! Наоборот, ты спутал ей все карты, понимаешь?! — Джеймс встряхнул плечи друга— однозначно лучшего.
— И ты так просто прощаешь? — Признаться честно, в такие моменты отдельные люди бывают убийственными занудами. «Юэн-ай, услыште! » — хочется сказать.
— У всех есть косяки, Юэн… Услышали, поняли, сделали выводы.
Джеймс не постеснялся пальцем стереть с его лица засохшие струйки душевного надлома. Ой-ой-ой…
— Знаешь что, Юэн?! Я не позволю, чтобы какое-то тёмное Альтер Эго заставляло тебя «киснуть».
— Не будь у меня магии, этого бы не случилось.
— Опять двадцать пять! Вот ещё чего удумал! А ну-ка, соберись! Даю зуб, это сейчас «ляпнул», кто угодно, но не Юэн.
Джеймс напряг все эмоционально-позитивные извилины, чего не скажешь об Юэне-ёй.
— Как хочешь, а мой «кореш» Юэн не «ссыкло»! — Ловко выкручивается. Фразочки-то какие чудные, но грубые— не западные даже. — Эй, сорвиголова, про крылья помнишь?!
Какие крылья? Эх…Кто бы что ни говорил, а временами «грубая сила» не повредит — приводит человека в чувства. Слова Джеймса растопили толщу айсберга и Юэн растаял. Как говорится в одной старинной пословице: «Один в поле — не воин».
— Друзья, Юэн? — крепко прижимался Джеймс, согрев объятиями.
— Друзья.
Обнялись…Ох, Лирел уже снял со сковороды воздушный, правда чуть подгоревший с низов блин омлета, после поджарил хлеб, приготовил масло и помыл овощи для салата? Молодец, какой! — самостоятельный, не то что мать, которая подсматривает и подслушивает за людьми, пока семилетний ребёнок завтрак готовит. Ничего не скажешь: хорошо устроилась!
— Так, а теперь предлагаю на такой душещипательной ноте принять предложение надрать Тени её наглую задницу. Ты согласен пойти на «мстя»?
Джеймс, как бы каламбурно ни извивался, относился к проблемам оптимистичнее что ли.
— На мстя? Ну не знаю… — Юэн-ёй медлит с ответом, несомненно, подыгрывает. — Подумаю. Пытать на личном допросе или публичной порке?
— Узнаю моего затейливого друга! Общество серых кардиналов нервно курит бамбук в сторонке? Бу-а-а-а!
Ох, умеет же Джеймс-ёй поднимать боевой дух. Невероятное облегчение. Да, мы — люди обожаем усложнять жизнь. Хорошо, что есть оптимисты на свете.
Вот где это видано: два молодых мага трапезничают в кругу обывателей.
— Мам, кажется, магов притягивает в наш дом… — Что-что, а Лирел прав как никогда. Омлет слегка подгорел, но удался на славу, и никто не жалуется. Жаль, что Кейтесс спит – всю ночь работал над чертежами для курсового проекта.
— Всегда к вашим услугам, боец!
Юэн, ой, приревновал, — ясно: Джеймс перетянул одеяло кумира Лирела с него на себя, но ничего не попишешь, — друг и смерть уболтает.
В межсезонье хватка терния ослабляется, и, вот, вместо горьких шипов прорываются почки, цветы, а после плодоносят сладкие ягодки…
Облачные выдаются дни. Феврали всегда такие скучные. Юэ-ёй замечает, что на Айседальское солнце, при отсутствии зимой снега, излучается бриллиантом. Охотно верится. Края здешние пустошные, скудные на переменчивость погоды. Когда лето? На Северных островах ждешь солнца как манны небесной, как любящая жена мореплавателя. Ах, долго ещё ждать, долго…
— Юэн, я должен тебе еще кое-что рассказать, — Джеймс шепчет, да так, что слышно. — Очень важное, от Учителя. Он боиться, что ты можешь от него отвернуться, если узнаешь кое-что нелицеприятное.
С каждым сантиметром шаг Юэна-ёй замедлялся. Вдруг он застопорился, прикрыв рот рукой. Ветер помешал расслышать намёки нового душевного удара грома…
— Джеймс-ай, а прокатите на драконе?
Лирел-Лирел! Учишь-учишь манерам, а бестолку — настойчивый такой! Не время же!
— Так и знал, — Джеймс-ёй скривил ироничную физиономию, затем хохоча свистнул подзывая огроменного тёмно-фиолетового дракона с толстой чещуей. А глаза! Как у морского волка! — Акселорн, всё же придётся повилять своим старым задом!
— Мама, мама, Джеймс-ай прокатит меня на драконе! Ура!
Лирел, который шёл позади, бежал теперь впереди всех, махал красненькой шапкой. И что для детского счастья надо? Пустяки…. Кейтесс проснулся… Кричит. Лирел прав, всё важное проспал студент.
Глава 10. Долина Люриэйнов
1
Высоко-высоко барабанит атмосферный фронт. Внизу шторма. Беснуются волны: их голодные пасти танцуют под гипнозом беспринципных ветров. Джеймс спешит — тяжкий перелёт через морской север, качный, ухабистый.
Юэн… Его жизнь окончательно разделилась на до и после. Учитель скрывает правду…Профессор Мюррей — родной отец. А Льёван? Льёван…Скверный из него шпион. И он связан по рукам и ногам. Грешные мы, грешные…
Потерпи Акселорн, потерпи, дружочек — больше не потревожу. Лети, лети — время ещё есть.
— Ещё чуть-чуть, дружок, мы обещали… — Джеймс умеет держать слово. Жалеет дракона, не молодой всё-таки. — Ну, ладно тебе: выручим, а после оторвёшься на мне сколько душе влезет.
Мысли Юэна заняты прощанием с Айзес-юй. Дай ей долгих лет жизни…Странное всплеск очищения.
— Будьте спокойны, — Юэн, с какой-то сознательной неохотой расцепил руки с Лирелом. Славный мальчик, тоже талантливый и добрый, грустил. — Айзес-юй, спасибо вам за всё!
— Ну, что вы Юэн… — обняла Айзес-юй. — Кажется наша встреча не случайна.
— С этим спорить не смею.
Действительно. Лирел не постеснялся признаться:
— Юэн-ёй, жаль, что ты уезжаешь.
— Ох, Лирел.... Может быть пересечёмся где-нибудь на всемирной выставке. Как думаешь успеешь создать шедевр, художник?
Запылали голубые глаза. Ах, такие же, как тогда — когда Юэн пришёл на первый урок магии, когда на заболел в своё шестнадцатилетия и выздоравливал, засыпая в обнимку с луком, который ему подарили, и повторяя слова наставнической гравировки, когда всякий раз гладишь его по голове за упорство и усердие, испытывая тихую безмятежность в эпицентре штормового хаоса. Это взгляд полный не надежды, а веры. Длинненькие пальчики мальчишки обхватывают талию, и не отпускают. Юэн также гладит, всматривается в прямой волос оттенка топлённого масла, и чётко представляет, как был совсем маленьким и требовательным на объятия Льёвана — он готовится к воссоединению с родным отцом, Элизабет-юй. Его душа ждёт возвращения домой… И в этом доме каждому близкому есть место, даже заблудшим…
Первое марта — восходит знак Водолея, созвездие-покровитель Юэна… Уже элли поют, как он волнительно перебирает пальцы, перебрасывает взгляд с мнимого горизонта и вслушивался в заливные трещотки чаек, что кружат вблизи волшебных кекур, стражей врат и залива: на их округлённых верхах склонились могильные сосны, чьи извилистые ветви и хвойная шапки одаривают смертных ароматом солёного покоя.
До его часа рождения, до заката, восемь часов. От Улийского перевала и Змеиного залива до Туманной Обители пешком шесть километров. Акселорн идёт на снижение, войдя в пространство морского коридора, окружённый высоченными сопками с кедровыми перелесьем, несравнимый с мифичностью фьордов божественных высот.
Юэн сошёл на заброшенной паромной станции. Джеймс обещал «ждать в Ильверейн» и «передать хорошие новости… как договорились. Акселорн умчался.
Причалило паромное судно, управляемое худощавым пожилым мужичком — он молчал, однако искусился:
— Чаво, в тэку глушь прибыль? В се крой, ток, летом прижать — воздухом таёжым духят, да по сопыкам лазют, чо краще.
Толкового мага скрежет речи перевозчика на другой берег не вызывает неприязни – знает, что к чему.
— Я направляюсь в Туманную обитель. Она, говорят, за теми лесами. — Глаза Юэна указали на перевал.
Паромщик смуро вытаращился, и обеспокоено спросил:
— И чо ж тыд чёрти несу?!
— Почему же черти?
— Место сила. Ведьмовское. Оракуловщина.
— Неужели люди там пропадают? Призраки? Злые духи? — злословит Юэн, чем нарочно провоцирует язык паромщика выплеснуть слухи.
— Тифу на язы! — Ворчит, старичок, будто укорили в чём. — Скоки перевожу ничо таки нет. Я в страхи не верю. В тэй земли дух, чо кровь стынет. Зло туман, зло туман.
— А почему-Оракуловщина-то?
— Говор таков. Дияна приятыл-ы от властии: щита искала. Горя, иеё, учительница бурящая. Чо сказ, знате! — Ругается. Тяжко объяснять, а глаза Юэна, словно хохочут. — Херим, херим! Тьфу, их, идейних! Просите.
— Так, почему вы считаете, что здесь Оракул обосновалась? Поговаривают, она давно в извечных странствиях.
— Ну эток… Чо кривжы. Слых!
— Понятно.
Кратко протянутое «понятно» многое значит…. Например, старичка уважили. Господин Сон и его паромщик затерялись. Не испугался Юэн. Духи-сопровождающие, всё понимают, а говорят криво. Крепко держался паромщик — пугал, испытывал. Смеются его усики…
Перед восхождением на перевал, у подножия древесных врат обители Юэн отрезал пучок волос, поджёг его как знак просьбы о благосклонности и покровительстве на пути Всевидящего и наимудрейшего ворона — хранителя тайги. Тигр-то, как лесничий. После поклона показалась крутая тропа.
За перевалом небо затянулось плотнее шрамов на лице, туман поглощал дальнюю видимость —торчат только треуголки пихтового бора, да полу оголённые макушки елей. В низине ущелья, словно стадо кабанов, несётся темно-сизая река. Клич диких ворон, игольчатый покров деревьев, утрачивавший ярко-теневой окрас, словно обмазанный болотистой смолью, не внушает гостям доверия.
Юэн протаптывает жёсткий снег, руки его сильно окоченели, и так холодные, а покрасневшие щёки зашелушились. Над речными порогами шаткий навесной мост. Юэн, качаясь, спешит пропасть в туннеле тисовых аллей.
Позади мёртвая тишина — на извилистом спуске лес спит, ветер, и тот, кажется обессиленным. За рядками чёрных берез между толстыми льдинами просачиваются ранние весенние ручьи…Выглянули каменные мегалиты из-под зарослей камыша ледяного озера, словно запертая кратере сопки. Малое сохранило время: не оставила и следа от первых магических храмов, кроме наскальных руинов с чертежами аркад, — только деревья-призраки живут в вечной заводи.
Пришёл… В корявой землянке у холмистого выступа, в жилище горит очаг с каменной печью, прочие атрибуты аскетизма притаились в темноте. Пахнет полынью, дубовым мхом и пихтой — дрова потрескивают, угли сверкают пыльцой пламенных искр.
— Я счастлив, что ты пришёл Юэн.
Молчит, не знает как ответить. Ну, ничего… Откровение – это необходимость, иначе всё остальное утратит смысл…. Юэн присел на тёплый пол, уложенный сухой травой, и согласился испить воду с сиропом из соцветий синего тараксакума.
2
Юэн внимает смыслу метафор — для этого их и создавали. Его уловка превосходна. Есть надежда, есть…Он ни прагматик, ни математик, ни скептик, а улавливает суть превосходства бинарной системы….
— Ты никогда не задумывался почему всю жизнь странствую в Мире Магии? Не использую заклинаний, техник? Сторонюсь прикосновений… Моя аура лишь колеблется?
— После случившегося, эти вопросы не имеют мотива.
Ох, Юэн, Юэн, ласково злословит…
— Простите, Учитель. Язык как у змеи.
— Понимаю, но и ты меня пойми, Юэн…Моя сущность гаснет. Не появись ты: кто знает чем эта печальная история кончилась?
— По тому ничего не рассказали? Из-за проклятия?
— Страх, Юэн, только страх… Думал, что если передам знания, которые не передал матери, то это оградит от роковой ошибки… Теперь сам видишь, какой твой Учитель…
Усидчивая нетерпеливость передалась Юэну от матери вместе с самолюбивой проницательностью так и не поутихла.
— Учитель, а знаете что? Не вежливо как-то отказываться, если пригласили поиграть.
Этот тон…. Действительно, змеиный…
— Прошу, Юэн этот путь опасен. Месть – никому пользы не приносила.
— А я в пользе не нуждаюсь, Учитель. Я просто хочу преподать маленький урок. — Что он задумал? Не предполагал, что у него помимо провинциальности, есть запредельная, хладнокровная смелость. Озорник, не иначе… — И простите за дерзость, Учитель, однако не в том ли состоит урок, чтобы подарить пользу тому, кому выгодна игра кошки-мышки с вами, а теперь со мной.
Юэн ловок в столь хрупком мастерстве. Сейчас, он обращается к причине обременений, страданий и сомнений. Кажется, кто-то желал пощекотать себе нервишки? Ну, что ж, пускай! Старикам поздно сопротивляться, неизбежность перемен. Ах, Юэн, ах какой хитрец! Бесценному ученику учитель обязан подыграть.
— Учитель, вы сказали, что иллюзии — зеркало реальности, от которого мы чаще всего отворачиваем взгляд и закрываем глаза. — В подтасованном стеснении заявил Юэн. — Так, вот: я хочу их открыть.
Превосходно, ученик… Превосходно!
— Знаешь, что значит твоё имя?
— Юэн значит «мгновение».
— Твоя мать думала иначе, когда нарекала. Юэн — «заветная мечта», словно что-то несбыточное, недосягаемое для неё. — Не сейчас, Олфрай, только не сейчас… Не время слёз. Юэна нельзя подвести. — Не против, если исправлю давнюю ошибку, когда открою имя твоей магической сущности.
Юэн кивнул, и непременно должен испытать это… Это придаст ему сил и его план сработает. Кто-слишком долго заигрался в иллюзию…
Запах сумерек. На еловых лаптях шелестел снег. Юэн в непроницаемой повязке идёт позади. Звуки голубиного пробуждения — лесные духи высовываются из невидимой материи и толпясь наблюдают за обрядом. Слышны настроечные мелодии, словно ожили из каменных статуй коренных магов удэхэ: они кружились над краем ритуальных скал, где растительный спиральный орнамент и цвета священной одежды сливают их с ожившими деревьями. Удары унты, словно дрожь неба перед грозой, металлический звон головных обручей и женских передников, словно течение горной речки после таяния льдинок по весне, стрекотание язычков на муэнэпробуждают мир в низинах тростника, камыша и болотных лугов.
Обрядовый танец проводят все, кто учили и оберегали Юэна — это укрепит связь и защиту ауры…
От лёгких касаний ветра дрожат свечи драконьего пламени. Мурашки бегут от ступ к шее, когда окоченевшие пальцы ног наступают на угольный жар. Пятки раскаляются, а отекшим ногам легчает. Рот открывается, и каждый вдох исступления глотает морозный воздух, руки не балансируют, словно идёт по тонкому канату нал пропастью. Грудь и плечи накапливают у горла мощное тепло, и мелкий пот застывает на лбу, увешивая шею каплевидным ожерельем. Биение сердца учащается, мышцы голеней дрожат. Пламя взывает закрытые глаза. Песнь эллей прерывается….
Свободное падение: Юэна сковывает холод, огненная колкость которого медленно рассредоточилась по телу; страх утонуть вынуждают его слабые руки грести вверх во время мощного перламутрового бурления.
— Твое имя Аррен.
Аррен есть «вечный зов». Ар— значит «небо», Энзначит «вечность». Аррен — тот, чей вечный зов, свободный дух устремлён за пределы земных и небесных чертог.
Кислород заканчивается и грудная клетка расслабляется — лёгкие тянутся на поверхность. Мерцает лунно-звёздный свет. Левая рука с изнеможением пересекает край перехода. Один рывок, и ….
3
Вырвалось новорождённое придыхание. Первый глоток воздуха. Над сапфировым куполом светила полная луна. Юэн держался на периферии водной глади. Метание глаз усмирилось. Безмятежность восстанавливалась плавниками рук.
Осанка замерла, плыла по неподвижному круговороту.
Живописная горная долина, усеянная безымянными снежными цветами: крупные и водянистые лепестки колыхались дыханием ветерка. Юэн проплыл дальше и вышел к белоснежно-каменным колоннадным тропам вдоль идеально гладкого берега.
Блестела нежная густая трава дразнившая щиколотки — покров вёл к вершине одинокой башни у бесшумного водопадного каскада, который падал в бассейн окружённый громадными аркадами. Сердце башни увешивалось прозрачными и серебристо-песчаными алмазными полотнами: они прятали винтовую лестницу провожавшая в занебесные чертоги. Лунный свет переливался в слабые, холодные тона, раскрывая едва уловимые тончайшие нити божественного шелкопряда, что сверкали хрусталиками волшебных звёздных минералов и переливались в игре массивного витража.
Юэн завороженно ступал босыми ногами по ледяному отшлифованному камню и двигался почти-что на носочках продолжив идти.
По ту сторону загадочной долины горная цепочка распалась: холмы заполнились водными зеркалами огранявшие небо.
Посреди нетронутой тишины Юэн накрылся от студёного воздуха украденным полотном, начал пританцовывать, и, расправив паруса, побежал, радостно смеясь, а после кружась, покатился вниз по мягкому склону — птенец получал удовольствие. Вернулась невинность. Он купался, озорно падал в траву и продолжал искренне щебетать, словно его рассмешили до слёз неустанно щекоча.
Запах влажного клевера оседал молочной сладостью на губах. Юэн присел у кромки пруда и рукой водил по его поверхности создав колебательные переливы. Лицо в отражении изливалось естественной улыбкой, а взгляд восторженно выпускал в полёт воображаемых мотыльков, уносившие печаль и грусть; тёмно-карие далёкие глаза наполнились миндальным бликом, ладони белели на свету, а щёки смущенно румянились от морозности. Хоровое пение проникло в его душу. Вознесение…
В небе гаснут огоньки, в нём порхают мотыльки…
Юэн лежал на весенней траве и плёл венки из созвездий. Он нежился средь моря белоснежных цветов с ароматом забвения. Молодые бутоны распускались и освобождали сотни — нет, тысячи маленьких синих огней, подобно светлячкам: они дружно поднимались, а затем уносились в едином порыве в неизвестность.
Легенда о цветах, что пели перед рассветом заветные слова, чья истинная сила — дар возвращение душе светочи, что оживала и открывала свою сущность.
— Люриэйн… долина люриэйнов… — произнёс ласково Юэн. Это значило «цветок, пробуждавший к жизни»:
Свет ночной вновь день даря, не забудет про тебя;
Спи мой свет: гори во тьме — просыпайся на заре,
Сон глубокий — рай земной, ангел мой всегда с тобой…
Юэн, преисполненный порывистости, бежал навстречу к созревающим ромашкам и вальсирующим одуванчикам, простодушным жёлтым лютикам и фиолетовым аконитам.
Проплывали облака на летающем острове.
В небе гаснут огоньки, в нём мерцают светлячки,
Свет ночной — день от дня, будет Боже ждать Любовь тебя…
Искусное полотно расправилось, волосы затрепались, пятки обрели чувство невесомости, руки эллиптическим круговоротами ускорялись, воздушные потоки соединялись совместно с проницаемой лёгкой тканью превратились в неуправляемое крыло — своенравная и неутомимая нега накрыла с головой. Тело извивалось до последнего мышечного миллиграмма, отдаваясь воле свободы. Лучезарность прокатилась звонким, не ушедшим и поныне мелодичным смехом. Отбросив всё, Юэн вращался до упаднического головокружения и заливался отрадой.
Туман. Светало:
Одуванчик в высь взлетит, дуновеньем исцелит;
Ты сияй — гори звездой, станет сон твоей мечтой….
Над горизонтом размывалась жидкие полосы солнечного багрянца:
Ждёт наш рай в глуши земной, там мы встретимся с тобой…
Постепенно трава возвращала заревой оттенок, холмы питались сырой облачной росой. Показались крутые обрывы — островки земли строптиво возвращались к законам тяготения.
В океане облачных течений невесомо плыли остальные части острова, чьи берега соединялись полуразваленными мостами. Юэн рискованно хватался за колоны: прижимался и передвигался по узким проходам. Несколько раз бесстрашие перепрыгнуло через маленькие пропасти. Сильный поток разряженного воздуха поглотил страх перед смертельной высотой.
Последний берег готовил в волнительный момент удержать жизнь перед самоубийственным падением.
На небесном акриловом атласе рисовались перистые папоротниковые узоры облаков. Коралловое гало восходило к меридиану:
Ты влети — забудь печаль, в Небесах уведешь даль;
Открываются глаза, в них пробудится душа,
Духи смотрят нам в глаза — открываются сердца
Птицей станет твой рассвет, и началом наш конец…
Ой, ли-лёй ли, лёй- ли-ле, лёйли- лёйли- уй-лёй ли,
Засыпай цветочек мой, люрэ-лёйли-уй-лёй – ле.
Юэн соприкоснулся с тёплым рассветом. Осталось совсем ничего. Он, закрыв на несколько секунд глаза, наслаждался обдуваемым лицом, и представлял, как стоял у подножия скал Бриллиантового моря, держась за монгольский дуб, тешился в переменчивом шуме сине-бирюзовых пенистых волн, в которых готовился утопать.
Солнечный блик, как вспышка молнии.
— Юэн, прыгай!
Какие раздумья?! Юэн бросил взгляд в зенит. Глаза засияли тем неугасаемым светом — пламенным, испепеляющим дотла; сердце, казалось, остановилось и пронесло чувство умерщвлённого сомнения. Расступившись, вобрав в застывшую грудь воздух безумия, Юэн разбежался и прыгнул за невозвратный край:
— У меня есть крылья!
Полотно с росписью эллей расправилось над долиной из поющих цветов, и вспарило, покорившись магии ветра.
Глава 11. Пересечение нитей
1
Пятый курс с отличием. На шестом – ничего обычного? Летопись о «Небесной цитадели Кайю» наскучила…Одногруппницы во всю заигрывают, но не с теми, у кого от висков до подбородка лицо в пористой сыпи прыщей, длинные, склизкие волосы и мешковатая мантия, ущербное худощавое тело и сутулость в придачу? Жаль, костюм износился, чуть на офицерский походил, как в Красной башне…
Скучно…Ах, а кто это такая идёт? Незнакомка.
—Эдвард, очнись! Что, запал на новенькую? — отвлёкает Амир.
—Новенькую? Нет, просто…
Людмила, значит… Яркая, как цветущая осень: коса как тёмный каштан, щёки как наливные яблочки, губы клинового листа, а улыбка и лжеямочки, словно солнечный зайчик. Глаза дремучее космоса…
Людмила дерзкая, неусидчивая, своенравная. Каждого парня возбуждает её пылкость — острый, жгучий язык и потешная манера речи. Кусали локти по ней, кусали, ведь всех ухажёров отшивала, когда к ней лезли целоваться.
Эх, русалка…! Фигура у Люды становая, крепкая — «сибиряковская»; наряжена она в армейскую чёрную рубаха и штанины, а талия обрамлена ремнем с металлической бляхой, ступни ножек упрятаны в бесполые ботинки, а на плечах, чуть ли не по самое колено яркая диковинка — платок с росписью. А ещё Люда укротительница драконов! Всем возделывает носы на соревнованиях. Оседлала старичка Гейге — у него считай, вторая молодость в ход пошла!
Вот что самое удивительное, Олфрай — старейшина Ильверейн. Всё она ходит к нему и ходит, а учёба-то то у неё идёт по кривой дорожке, правда в древней магии и переводе эллерийского языка толк знает, кого угодно переплюнет, не иначе. Она не колется, молчит и никому не говорит. Зависть людская сделала её высокомерной и выскочкой…
Как же скучно? Жить не интересно, когда круглый отличник. Кризис что ли? В сплошной учёбе нет ничего полезного, как машина. И ради чего? Хранителем не стать, в жрицы и читатели эллей, ведьмаков тоже не вариант. Что ж делать?! Может быть взбунтовать? Нет, поздновато как-то. Ах, вот бы стать как Людмила… Она решительная и смелая…
Горький ноябрь. Ветер — капризный ребёнок, бесится у мыса. Дымится туман у морского берега. От камней синие волны сереют. Эх, в одиночестве, только и пинай песок и пускай блинчики… О, Людмила сидит на валуне — поникшая, укутанная в тёмно-зелёный платок с рябиновой росписью! И не боится же мочить ноги в холодной воде! Видно, остужает пыл, «закаляется»…
— Извини, я увидел ты сидишь одна, и на таком холоде.
— Всё в порядке. Это я привыкла, так… Мы называем это закалятся.
Она ответила неискренне, с не радушием.