— Ты чего встал? — он повернулся ко мне, нахмурился. — Ты сам-то как? Выглядишь паршиво. Фингал под глазом. Опять не спал? Или с кем-то подрался? Тебе не двенадцать, чай.
Он усмехнулся своей шутке, но в глазах была тревога.
— Димка… — я шагнул к нему и обнял. Крепко, по-дурацки, как в детстве — когда он плакал из-за разбитой коленки, а я прижимал его к себе и говорил: «Всё будет хорошо». Он напрягся на секунду, потом расслабился, хлопнул меня по спине.
— Сдурел, что ли? — спросил он, но голос был тёплым, даже чуть дрожащим. — Мы ж вчера виделись.
— Вчера? — переспросил я, не отпуская его.
— Ну да. У мамы. Ты забыл, что ли? Ужинали вместе. Ты ещё сказал, что борщ пересолен, а она обиделась, полчаса на тебя дулась. Я потом звонил, мирил.
Я не помнил никакого ужина. В моей памяти мама умерла в 2023-м. А здесь, в этой реальности, она была жива. И Димка приходил к ней на ужин. И я тоже был там. И мы спорили о борще. И кто-то кого-то мирил. Но я не помнил ничего из этого.
— Дим, — я отстранился, посмотрел ему в глаза. — Мы с тобой… мы близки?
Он удивлённо поднял бровь. Взял с подоконника забытую кем-то зажигалку, покрутил в пальцах.
— Ты серьёзно? Мы ж с тобой… ну, братья. Конечно, близки. Ты чего, ударился головой? — Он прищурился. — Или это у тебя опять эти… сны?
— Какие сны? — спросил я, хотя уже догадывался.
— Ну, ты в прошлом году рассказывал. Что тебе снится, будто мы не разговариваем. Будто мама умерла. Будто ты один. Я тогда подумал — работа у тебя нервная, адвокатское дело, стресс. Но ты так подробно рассказывал… я даже испугался.
Он замолчал, положил зажигалку обратно.
— До сих пор снятся? — спросил он тихо.
— Снятся, — сказал я.
— И что там? — он сел на табуретку, закинул ногу на ногу. — В тех снах? Мы с тобой… мы вообще не общаемся?
— Почти нет, — ответил я. — Ты звонишь раз в месяц. Я отвечаю через раз. Встречаемся на праздниках. Сидим за одним столом, молчим. Я не знаю, что у тебя в жизни. Ты не знаешь, что у меня.
Он покачал головой.
— Странный сон. Мне бы такой не понравился. — Он посмотрел на меня долгим, внимательным взглядом. — Слушай, ты это… ты к психологу сходи. Нормальному. Не к тем, которые в интернете советы раздают. А то ты выглядишь… ну, не очень. И эти твои разговоры про фишки, про время… мама говорит, ты её уже третий раз спрашиваешь, не болит ли у неё голова.
— А она не болит? — спросил я.
— Нет, — он пожал плечами. — Она здорова. Тьфу-тьфу-тьфу. — Он постучал по деревянной столешнице.
Я выдохнул. Мама здорова. Это было главное.
— Дим, — я сел напротив, положил руки на стол. Фишка с Пауком лежала на ладони. — Ты веришь, что можно вернуться в прошлое?
Он молчал несколько секунд. Потом усмехнулся.
— Ты хочешь сказать, что ты откуда-то вернулся? Из будущего? Или из прошлого?
— Я не знаю, — честно сказал я. — Но я помню другую жизнь. Там мама умерла. Катя умерла ещё раньше. Алису я почти не видел. И мы с тобой… мы почти не разговаривали.
Он не засмеялся. Не назвал меня сумасшедшим. Просто смотрел на меня, подперев щёку ладонью.
— А здесь? — спросил он. — Что здесь?
— Здесь мама жива. Алиса есть. Катя… Катя умерла, но я с ней был знаком. И ты… ты здесь. Рядом. Ты пришёл с продуктами. Ты беспокоишься. Этого не было. Там.
Он долго молчал. В кухне тикали часы — старые, ещё мамины, с кукушкой, которая давно перестала вылетать. Где-то за стеной включили пылесос. Потом Димка сказал:
— Слушай, я не знаю, что там у тебя в голове. Может, ты правда откуда-то вернулся. А может, у тебя просто крыша едет. Но если ты вернулся оттуда, где мы не были близки… — он помолчал. — Может, ты вернулся не зря. Может, так и надо. Чтобы исправить.
— Исправить? — переспросил я.
— Ну да, — он пожал плечами. — Если в той жизни всё было хреново, а здесь лучше — значит, ты что-то сделал правильно. Не специально, может быть. Но сделал.
— А если я не знаю, что именно? — спросил я.
— А может, и не надо знать, — сказал Димка. — Может, главное — не что ты сделал, а что ты есть. Здесь. Сейчас. С нами.
Он встал, подошёл к окну, посмотрел на улицу. Потом повернулся ко мне.
— Слушай, мы сегодня к родителям едем. Помнишь? Мама звонила, сказала, что у неё пирог с яблоками. Ты обещал приехать.
— Помню, — соврал я.
— Вот и хорошо, — он улыбнулся. — Я за тобой заеду часов в шесть. Поедем вместе. А то опять один поедешь, будешь весь вечер в телефоне сидеть.
— Хорошо, — сказал я.
Он посмотрел на часы.
— Ладно, мне пора. На работу. Встретил тебя, продукты привёз — теперь порядок. Ты только… — он запнулся. — Ты это, не пропадай. Звони, если что.
Он направился к двери, но на пороге остановился. Обернулся.
— И вот ещё что, Серёг. — Он посмотрел мне прямо в глаза. — Ты говоришь, что помнишь другую жизнь. Может, это и не важно, какая из них настоящая. Важно, что ты здесь. И я здесь. И мы говорим. А всё остальное — просто сотки. Кто-то выиграл, кто-то проиграл. Но игра продолжается.
Он закрыл дверь. Шаги затихли на лестнице.
Я остался один.
Я подошёл к окну. Внизу, у подъезда, Димка садился в свою машину — старенький универсал, заляпанный осенней грязью. Он поднял голову, помахал мне рукой. Я помахал в ответ.
Я смотрел ему вслед и думал. Брат, которого я почти потерял в одной жизни, стоял сейчас на моей кухне. Принёс продукты. Беспокоился. Говорил о времени, о фишках, о том, что важно. И о том, что вечером мы поедем к родителям. В прошлой жизни, до возвращения, мы были чужими. А здесь — близкими. И я не знал, что я сделал, чтобы это изменить. Или это изменилось само собой. Или никакой «прошлой жизни» не было. Или были обе.
Я взял фишку. Повертел в руках. Золотой паук блестел в свете утреннего солнца, которое уже пробилось сквозь серые облака. Я не знал, куда приду завтра. Не знал, проснусь ли я в 2005-м или останусь здесь. Не знал, настоящая ли эта жизнь или только сон, который когда-нибудь кончится.
Но я знал одно: сегодня вечером я поеду с братом к родителям. Мы будем сидеть за одним столом. Мама поставит пирог. Отец будет ворчать на футбол. Димка будет смеяться. И это будет настоящим. А всё остальное — просто сотки.
Фишка с Пауком лежала на ладони, тёплая, будто живая. Я сжал её и положил обратно в карман.
За окном уже разъезжались машины. Кто-то сигналил, кто-то кричал. Дворник кончил мести листву ещё час назад. Жизнь шла своим чередом.
Я сел на подоконник, положил фишку рядом и стал ждать.
Глава 4
Дом
Ровно в шесть раздался звонок в дверь. Короткий, уверенный — Димка не любил долго жать на кнопку.
— Открывай, Серый! Опоздаем, мамин пирог стынет!
Я накинул куртку, сунул в карман фишку — не специально, просто рука сама потянулась к ней, как к талисману. Платок Кати оставил на тумбочке. Не хотел объяснять брату, почему я храню старый лоскут ткани, который уже ничем не пахнет.
Димка ждал в машине — стареньком сером универсале, который он ласково называл «Бумер», хотя к настоящему «БМВ» тот имел такое же отношение, как я к космонавтике.
— Садись, — он кивнул на пассажирское сиденье. — Мать звонила, сказала, что у неё сегодня борщ удался. И пирог. И котлеты. Так что готовься — будем есть до утра.
Я сел, пристегнулся. Машина тронулась, и мы поехали через вечерний город — мимо высоток, мимо знакомых до боли улиц, мимо торговых центров, которых не было в моей детской памяти. В салоне играло что-то старое, то ли «Чайф», то ли «Сплин». Димка подпевал, иногда барабаня пальцами по рулю.
— Ты чего молчишь? — спросил он, не глядя на меня. — Волнуешься?
— С чего бы?
— Серый, ты чего такой дёрганый? — спросил Димка, выруливая на трассу. — Мать заметит. Она у нас с полувзгляда всё видит.
— Ничего. Просто… — я запнулся. — Дим, а тебе никогда не снилось, что мамы нет?
Он покосился на меня.
— С чего ты взял? Мама жива. Здорова. Орёт на нас с тобой каждую субботу. Ты чего, правда заболел?
— Не заболел. Просто… сны странные.
— Сны, — Димка усмехнулся. — Ты бы лучше спал нормально, а не смотрел свои детективы до двух ночи. Вот и снятся кошмары.
Я не стал спорить. Мы въехали во двор, припарковались у знакомого подъезда с облупившейся краской и домофоном, который не работал уже лет десять.
Отец встретил нас у порога. Постаревший, морщинистый, но всё ещё крепкий. Руки дрожали — возраст.
— Здорово, мужики, — кивнул он. — Мать на кухне, пирог стынет. — Он посмотрел на меня внимательно. — Сынок, ты чего такой бледный? Опять не спал? Глаза красные.
— Пап, — я сел на табурет в прихожей. — А ты веришь, что можно вернуться в прошлое?
Он замер, вешая на плечики мою куртку. Потом усмехнулся.
— Прошлое оно на то и прошлое, чтобы его не трогать. А ты лучше в будущее смотри. Алису почаще привози. Мать уже заждалась.
— Я не про Алису. Я про другое. Если бы можно было что-то исправить…
Отец покачал головой.
— Сынок, ты что, начитался фантастики? Жизнь — не черновик. Что написал — то написал. Переписать нельзя. А теперь проходи, мать ждёт.
Он хлопнул меня по плечу и ушёл в комнату смотреть телевизор.
Мама встретила нас на пороге кухни. В стареньком халате, поверх которого был повязан фартук с вышитыми цветами. Волосы седые, но ещё густые, собранные в пучок на затылке. Морщин много, но глаза — живые, здоровые. Не те, что я запомнил в палате интенсивной терапии.
— Ну наконец-то! — она обняла меня первой. Крепко, по-матерински. — А я уж думала, ты опять отмажешься. Проходите, проходите. Всё уже на столе.
Отец вернулся из комнаты, сел на кухне у окна и развернул газету (настоящую, бумажную, которых уже почти не осталось). Потом отложил её.
— Присаживайтесь. Мать сегодня постаралась.
Мама поставила передо мной тарелку с борщом. Я взял ложку, но не ел. Смотрел на неё.
— Мам, — сказал я. — А ты проверялась в этом году? У врача?
Она удивлённо подняла бровь.
— Ты опять за своё? С чего вдруг?
— Похудела ты.
— Осень, — она отмахнулась. — Аппетита нет. Переживаю за вас, дурни.
— Мам, пожалуйста. Сходи к врачу. Просто так.
— Серёжа, что за допрос? — она упёрла руки в бока. — Ты меня пугаешь. Может, тебе самому к доктору? Нервничаешь много, не спишь, под глазом фингал. У тебя всё нормально?
— У меня — да. А у тебя — я хочу, чтобы ты жила долго.
Она помолчала. Потом подошла, обняла. Ладонь была тёплой, шершавой.
— И я тебя люблю, дурака. А теперь ешь. Борщ стынет.
После ужина Димка ушёл курить на балкон, отец заснул перед телевизором, а я остался с мамой. Мы пили чай с пирогом — яблочным, с корицей.
— Мам, — начал я осторожно. — А ты помнишь, как я в 2005-м дрался? За Димку.
Она усмехнулась.
— Помню. Ты весь в грязи пришёл. Куртку порвал. Я тогда чуть с ума не сошла.
— А потом?
— А потом… — она задумалась. — Потом ты стал странным. Всё время про какие-то сны говорил. Про то, что мир не такой, каким кажется. Я думала, переходный возраст.
Она посмотрела на меня внимательно.
— Серёжа, что с тобой на самом деле? Ты сегодня не такой.
— Какой?
— Отстранённый. Как будто смотришь на нас через стекло.
Я молчал. Потом выдохнул.
— Мам, а если я скажу, что видел другую жизнь? Где тебя не стало.
Она не засмеялась. Не назвала меня сумасшедшим. Только положила ложку, подперла щёку рукой.
— И что там? В той жизни.
— Ты болела. Рак. Мы не успели.
Она долго молчала. За окном темнело. Потом сказала тихо:
— Знаешь, Серёжа. Я не знаю, что там, в той жизни. Но здесь — я здесь. И я здорова. И я люблю тебя. А всё остальное — не важно.
Она встала, обняла меня за плечи. Я уткнулся лицом в её халат, пахнущий стиральным порошком и яблочным пирогом.
— Всё будет хорошо, сынок. Ты только не пропадай. Звони чаще.
Я кивнул. Сжал в кармане фишку.
— Ну что, водители, — мама зевнула. — Я спать. А вы — не сидите долго. Димка, завтра на работу.
— Ладно, мам, — он кивнул.
Отец уже ушёл в спальню, оставив телевизор включённым. Я поднялся, прошёл в зал. На экране что-то показывали — не новости, не музыку, не рекламу. Где-то в лесу гудел странный металлический звук. Мелькали лица, вспышки, тени. Я не сразу понял, что это какой-то триллер.
Я сел в кресло, не выключая телевизор. Свет мерцал, отбрасывая тени на стены. Где-то за кадром кто-то крикнул: «У нас нет связи с внешним миром!». Я усмехнулся. Нет связи. Как у меня. Между двумя жизнями, двумя временами, двумя правдами.
Глаза слипались. Я не боролся со сном. Откинулся на спинку кресла, сжал в кармане фишку — свою, старую, золотую, с выцветшим Пауком.
На экране заиграла финальная музыка фильма. Потом пошли титры. Потом белый шум. Где-то за стеной ровно и коротко пикнуло что-то, я решил — микроволновка.
Я заснул под этот белый шум.
И провалился в сон.
Завтра я проснусь. В 2005-м. Или в 2025-м. Или здесь, в кресле, перед молчащим телевизором. Неважно. Главное — что мама жива. Сейчас. В эту секунду.
Телевизор мигнул в последний раз и потух.
Глава 5
Никто не верит
Я проснулся от того, что в коридоре кто-то громко топал. Шаги были быстрыми, резкими — Димка носился перед школой, как угорелый, вечно терял носки и учебники.
— Серёга! Подъём! Блины стынут!
Я открыл глаза. Потолок — низкий, с трещиной, которую мама заклеивала пластырем ещё в прошлом году. За окном — гаражи с надписями «Спартак» и «Зенит — чемпион!». На тумбочке — золотая фишка с Человеком-пауком. Моя, старая, с потёртым ободком. 2005-й. Я снова здесь.
Я сел на кровати, потёр лицо. В голове гудело. Вчерашний вечер — у родителей в 2025-м, разговор с мамой, её тёплые руки, пирог, телевизор с белым шумом — всё это было. Мама была жива. Она улыбалась. Она обнимала меня.
А теперь я снова здесь. В двенадцать лет. В комнате с плакатами футболистов и календарём с Путиным на стене. И мама снова не верит, что ей нужно к врачу. И Катя избегает меня. И никто не понимает.
Я почувствовал тупую, тянущую боль в груди. Не физическую — какую-то другую. Боль от того, что ты был в раю, а тебя вышвырнули обратно.
— Серёжа! Завтрак! — крикнула мама из кухни.
Я сунул фишку в карман и пошёл умываться.
На кухне пахло так, что свело скулы. Мама жарила блины, отец пил чай с лимоном и ворчал на газету. Димка уже умял три штуки и намазывал четвёртый сгущёнкой.
— Садись, — мама поставила передо мной тарелку. — Завтрак — самое главное.
Я сел, взял блин, но есть не хотел. Смотрел на неё. Она была моложе. Гораздо моложе, чем та мама, которую я обнимал вчера вечером. Волосы темнее, морщин меньше, руки не дрожат. Но глаза — те же. Такие же тёплые, живые, любящие.
— Мам, — сказал я. — А сколько стоят… ну, анализы? Взрослые.
Она удивилась.
— Какие анализы? Ты заболел?
— Не я. Так… интересуюсь.
— У тебя странные интересы, — она вытерла руки о фартук. — Дорого. И зачем нам? Мы здоровы.
— Профилактика, — сказал я тихо. — Лучше провериться, чем потом…
Я не договорил. Не мог сказать «чем потом умереть».
Отец поднял глаза от газеты.
— Сынок, у нас всё хорошо. Ты бы лучше уроки учил, а не выдумывал.
Я замолчал. Они не понимали. Они не могли понять. Я был для них ребёнком, который несёт чушь. А я знал. Знал даты. Знал диагнозы. Знал, что будет, если я промолчу.
Но сказать правду я не мог. Они бы не поверили. Или поверили бы — и тогда я стал бы для них сумасшедшим. В 2025-м, в той жизни, у меня было всё: мама жива, брат рядом, квартира, работа. А здесь — ничего. Только фишка в кармане и знание, которое жжёт изнутри.
Я отодвинул тарелку.
— Я в школу.
Мама посмотрела на меня с тревогой, но ничего не сказала.
Кабинет № 12 пах мелом, старыми учебниками и лаком для волос тёти Гали, нашей учительницы литературы. Она читала «Муму», кто-то из девчонок всхлипывал в углу. Я сидел на последней парте и смотрел в окно. На стройку, на серое небо, на себя в 2025-м, который остался там. Он был счастливее. Тот, другой я, взрослый, с сединой на висках. У него не болело сердце от каждой мелочи. Он мог просто приехать к маме, обнять её и уехать. Без этих глупых попыток что-то изменить, без страха, без бессилия.
А я — я здесь. И мне снова двенадцать. И никто не верит.
— Волков! — голос тёти Гали вырвал меня из мыслей. — К доске! Перескажи, чем закончилась история.
Я встал, поправил рубашку.
— Герасим утопил Муму, потом ушёл в деревню. Все несчастны.
— Кратко, — она поджала губы. — Но ладно. Садись.
Я сел. В голове крутилось другое: как убедить маму? У меня нет денег, нет голоса, нет ничего, кроме фишки в кармане и знания, которое никто не хочет слышать.
Я чувствовал себя запертым в клетке. Золотую клетку я видел в 2025-м. А здесь были прутья. И я бился об них головой.
На большой перемене я взял поднос, но не встал в очередь. Сел за свободный стол, сжал фишку в кулаке. Запах киселя и котлет-подошв смешивался с хлоркой и дешёвым мылом. Воспоминания из 2025-го накатили с такой силой, что заломило в груди.
— Чижик! — Валерка подсел ко мне, жуя пирожок. — Ты чего кислый? Опять двойку получил?
— Нет. Думаю.
— О чём?
— О деньгах.
Валерка поперхнулся.
— О чём? Тебе двенадцать. Какие деньги?
— Нужны. На одно дело.
Он посмотрел на меня внимательно, потом на пирожок, потом обратно.
— Слушай, если серьёзно — на «сотках» можно поднять. У Саньки на районе иногда играют по-крупному. Со ставками.
— Деньгами?
— Ну да. Только там рисково. И Санька тебя не любит.
— А ты можешь организовать?
Валерка почесал затылок.
— Могу. Но ты уверен? Если проиграешь — останешься без фишек. А у тебя Паук золотой. Это ж редкость.
Я посмотрел на него. Валерка не знал. Никто не знал. Что я видел другую жизнь. Что в той жизни мама болела, и я не успел. Что я готов рискнуть всем, даже золотым Пауком, лишь бы здесь всё было иначе.
— Организуй, — сказал я.
На следующей перемене я нашёл Катю у окна на втором этаже. Она стояла одна, поправляла бант и смотрела в коридор.
— Кать, — я подошёл ближе. — Можно поговорить?
Она обернулась, нахмурилась.
— Опять про сердце? Серёж, ты меня пугаешь.
— Нет. Я просто хотел извиниться. За те странные вопросы.
Она помолчала, потом кивнула.
— Ладно. Извинения приняты.
— И ещё… — я сунул руки в карманы. — Ты мне нравишься.
Она покраснела. Отвернулась.
— Дурак, — прошептала. — Нельзя так прямо.
— А как надо?
— Не знаю. Но не так.
Она улыбнулась и убежала. Я стоял и смотрел ей вслед. В груди саднило. Я знал, что через несколько лет её сердце даст сбой. Но я не мог сказать ей это. Не сейчас. Не так.
В 2025-м, в той жизни, её уже не было. А здесь она была. Живая, красивая, смеющаяся. И я хотел, чтобы она осталась.
После школы я не пошёл домой. Свернул к ларьку, купил жвачку «Love is…» и вкладыш с Бэтменом. Спрятал в карман к золотой фишке. Потом пошёл в подвальное интернет-кафе с табличкой «WWW.РУ — ВХОД 20 РУБ/ЧАС».
Пахло пылью, старым пластиком и дешёвым кофе. Я сел за ближайший компьютер, дождался, пока загрузится Windows 98, и открыл браузер. Модем пищал, ругался, наконец соединился.
Я листал форумы, читал статьи про раннюю диагностику, про симптомы, про клиники. Всё было сложно, дорого, непонятно. А потом я нашёл маленький форум. Там обсуждали странные вещи: «аномалии времени», «путешествия во сне», «воспоминания из будущего».
Я открыл тему с названием: «Я вернулся из будущего. Кто ещё?» Автор: Strannik_1960.
Я начал читать. У меня перехватило дыхание.
«Меня зовут Виктор. Я родился в 1960-м. В 2000-м я заснул — и проснулся в 1985-м, в своём 25-летнем теле. Я помнил будущее. Пытался изменить. Спас жену от болезни — но дочь не родилась. Пытался спасти дочь — но жена умерла. Я научился выбирать. А теперь научился ждать. Если ты меня читаешь — ты не один».
Я сидел, сжимая мышку, и не верил своим глазам. Не один. Значит, я не один.
Дрожащими пальцами я написал ответ: «Меня зовут Сергей. Мне 12. Я вернулся из 2025. Я тоже пытаюсь спасти маму и девочку, которую люблю. Как мне быть?»
Нажал «Отправить». Экран замер — интернет тормозил, как старый автобус на подъёме. Я ждал. Пять минут. Десять. Ответ пришёл.
«Встретимся. Завтра, 18:00. Парк у Дворца спорта. Скамейка у фонтана. Приходи один. Я объясню, как работает время. И какова цена».
— Цена? — прошептал я.
Модем пискнул и отключился. Экран погас. Я остался один в пыльном подвале, сжимая в кармане золотую фишку.
Дома было тихо. Мама на кухне готовила ужин, отец смотрел новости. Димка сидел в комнате, листал журнал «Молоток».
— Серый, ты чего такой грустный? — спросил он, не поднимая головы.
— Просто… — я запнулся. — Завтра мне нужно кое-куда сходить.
— Куда?
— В парк. Встретиться с одним человеком.
Димка поднял голову, нахмурился.
— С кем? Ты кого-то знаешь в парке?
— Не знаю. Но мне нужно.
Он помолчал. Потом сказал:
— Ты странный, Серый. Но если надо — иди. Только осторожно.
Я кивнул. Я лёг на кровать, сжал фишку в кулаке. За окном кто-то орал песню, лаяла собака, шумели машины. А я думал.
Завтра я встречусь с человеком, который говорит, что вернулся из будущего. Он скажет мне, как работает время. И назовёт цену.
Я закрыл глаза.
— Завтра, — прошептал я в темноту. — Завтра я узнаю правду.
Глава 6
Скамейка у фонтана
Я пришёл в парк за сорок минут до назначенного времени. Димке сказал, что иду к Валерке, а Валерке — что у меня дела с Димкой. Оба поверили: в двенадцать лет врать взрослым проще, чем в тридцать два, никто не ждёт от тебя сложных схем.
Парк у Дворца спорта в 2005-м совсем не походил на тот, который я запомнил по поздним годам, с самокатами, кофейными фургончиками и аккуратной плиткой. Дорожки здесь были асфальтовые, с трещинами, из которых лезла жёлтая трава. Фонтан не работал: в чаше лежали листья, сигаретные пачки и одинокая бутылка из-под «Балтики-3». На столбе болталось объявление «Куплю волосы. Дорого». Над Дворцом спорта висели низкие облака, пахло дымом — кто-то жёг листву за забором.
Скамейка у фонтана была одна. Зелёная, с облупившейся краской и вырезанным на спинке «ДМБ-2004». Я сел на самый край, засунул руки в карманы и стал ждать. Золотой Паук лежал в левом кармане, и я то сжимал его, то отпускал, как сердце.
Без пяти шесть на дорожке показался человек.
Я ждал кого-то другого. Не знаю кого: старика с белой бородой, как в кино, или учёного в очках. Пришёл мужчина лет сорока пяти, сутулый, в стёганой синей куртке с вытертыми локтями и вязаной шапке, натянутой по самые брови. В одной руке у него был китайский термос, в другой — тетрадь в клеёнчатой обложке. Он шёл медленно, слегка прихрамывая, и всё время оглядывался, как человек, привыкший, что за ним могут следить.
Он остановился в трёх шагах от меня.
— Сергей? — голос был тихий, с хрипотцой.
— Виктор?
— Он самый. — Он усмехнулся и долго смотрел на меня, как смотрят на старую фотографию. — Значит, правда двенадцать. А я думал, соврал. Дети в интернете любят прикидываться взрослыми, а взрослые — детьми.
— Я не прикидываюсь.
— Вижу. — Он помолчал. — Знаешь, я пишу на этом форуме пять лет. Каждый месяц новое сообщение, как письма в бутылке. Мне отвечали: «Сказочник», «Автор, лечитесь», «Мужик, у тебя крыша поехала». Ты первый, кто написал: «Я тоже». Я два дня не мог собраться с духом идти сюда. Боялся, что ты окажешься шуткой.
— А я боялся, что вы окажетесь маньяком, — честно сказал я.
Он коротко, по-настоящему засмеялся, и вдруг стал на десять лет моложе.
— Правильный страх. Но мне не до маньячества, у меня другие заботы. Он сел на другой край скамейки, поставил термос между нами и отвинтил крышку. Запахло чабрецом и чем-то аптечным. Под этим запахом, еле уловимо, пробивалась хлорка. Я тогда не обратил внимания. — Чай. Будешь?
— Нет.
— Правильно. Незнакомым не наливай. — Он подул на пар. — Хотя мы с тобой не совсем незнакомые. Показывай.
— Что?
— Якорь. У каждого он есть.
Я не писал ему про фишку. Ни в теме, ни в ответе. Я вжался в спинку скамейки.
— Я вам про это не говорил.
— Не говорил. — Он кивнул на мой карман. — Ты последние десять минут сжимаешь его так, будто от этого зависит жизнь. Так держат одну вещь на свете.
Объяснение было простым, и я чуть выдохнул. Достал фишку. Паук лёг на ладонь — золотой, с поцарапанным ободком. Виктор не потянулся к нему. Только наклонился, и у него дрогнул уголок рта.