— Красивый, — сказал он. — Мой был некрасивым.
Он вытащил из кармана часы на цепочке, латунные, с потемневшей крышкой, и щёлкнул замком. Стрелки стояли на десяти минутах пятого.
— Дедовы. Остановились в тот день, когда я первый раз... — он осёкся. — Ну, ты понимаешь. Это не часы. Это точка на ленте.
— На какой ленте?
— Сейчас объясню. Только слушай до конца и не перебивай. Времени у меня мало, а ты, судя по всему, ждать не любишь.
Он раскрыл тетрадь. Страницы были исписаны мелким почерком, местами зачёркнуты, местами обведены, на полях стрелки, цифры, схемы. Он ткнул пальцем в рисунок: длинная лента с двумя катушками, похожая на кассету.
— Видеомагнитофон помнишь? Кассеты, перемотка?
— Помню. — Дома у нас стоял «Самсунг», и отец записывал на кассеты футбол, подписывая корешки шариковой ручкой: «Спартак — ЦСКА, не стирать!».
— Вот. Жизнь — это лента. Всё, что с тобой было и будет, записано на ней. Обычно её крутят в одну сторону, и мы не замечаем. А иногда, никто не знает почему, лента проскальзывает назад, и ты просыпаешься в точке, где ещё всё можно. Это и есть обратная перемотка.
— А якорь?
— Якорь держит тебя в точке. Пока он в руке, можешь возвращаться. Потеряешь — останешься там, где потерял. — Он посмотрел на мою руку, всё ещё сжимавшую карман. — Первое правило: никогда не ставь его на кон. Не отдавай, не клади в чужой карман. Ты его в игру не ставил?
— Пока нет, — соврал я. Валерка уже договорился на завтра.
Виктор то ли не заметил, то ли сделал вид. Со стороны Дворца спорта донёсся свисток, детский крик, глухой удар мяча. Жизнь шла мимо, будто нас на этой скамейке не было.
— Второе. Лента переключается, когда ты засыпаешь, но слушает она не слова, а то, чего ты боишься потерять. Можно сто раз сказать «хочу в 2005-й», и ничего. А можно лечь с тоской по человеку и проснуться у этого человека.
Я вспомнил ночь после ужина у родителей. Мама, пирог, её ладонь на моём плече. Я засыпал, боясь, что эти минуты кончатся. И проснулся там, где их можно попытаться продлить.
— И третье. — Виктор закрыл тетрадь и посмотрел на сухую чашу фонтана. — Ленту нельзя вырезать, только записывать поверх. Хочешь спасти человека — записываешь поверх тот день, когда он умер. Но старая запись стирается. Вся. Вместе со всем, что на ней было. И хорошим тоже.
— Что значит «хорошим»?
— Это значит, что ты не выбираешь, кого спасти. Ты выбираешь, кого не будет. — Говорил он ровно, как говорят фразу, которую много раз повторяли в темноте. — Моя жена Лена умерла в девяносто первом. Маше было полтора года. Я вернулся и успел: нашёл болезнь рано, вылечили. Проснулся в двухтысячном, а в квартире нет детской. Нет рисунков на холодильнике. Нет Маши. Лена жива, счастлива и не знает, чего ей не хватает.
— Почему так?
— Потому что Маша родилась из-за того, что Лена знала: она больна. «Давай успеем», — сказала она мне. Спаси я её раньше диагноза, спешить было бы некуда. Откладывали бы и откладывали. Никто не виноват. Время просто считает не так, как мы.
Он повертел в пальцах часы.
— Одиннадцать лет я жил с этим. Лена иногда плакала по ночам и не знала почему. Потом заболела снова, другой болезнью, и я вернулся ещё раз. Лена умерла опять. Зато Маша была. Это, Сергей, и есть цена. Не деньги, не здоровье. Ты платишь тем, что любишь сильнее всего, и платишь не сразу, а так, чтобы ты не заметил.
У меня похолодели руки.
— Я хочу спасти маму. И Катю. Девочку из школы.
— Обеих?
— Обеих.
— А что у тебя есть там, в твоём времени, чего здесь может не оказаться?
Я молчал. Имя горело на кончике языка, и я не мог его выговорить, пока Виктор смотрел на меня так внимательно.
— Дочь, — выдавил я наконец. — Алиса. Ей шесть. Или... уже нет.
Он закрыл глаза.
— Значит, ты уже внёс первый взнос, — сказал он тихо. — Просто не знаешь, чем.
— Утром у меня исчезла татуировка, — проговорил я. — Её имя. Дата рождения.
— Первым всегда исчезает то, что можно потрогать. Следы на теле, подписи на фото, вещи. Потом люди. Потом память. У меня первым пропал рисунок на холодильнике, помнишь, я сказал? Цветные карандаши, кривой кот. — Он открыл глаза. — Прости. Я не пугаю. Тебе надо знать.
— Что мне делать?
— Не знаю. Правда. — Он вздохнул. — Я не выбирал, я научился ждать. Но это другая часть истории, и она не для двенадцатилетнего пацана.
Он поднялся, взял термос. Закашлялся — глухо, надолго, закрыв рот платком. Платок был белый, и я заметил на нём тёмное пятнышко.
— Мне нельзя часто выходить, — сказал он, отдышавшись. — Я далеко живу. И пора на... — он запнулся. — На работу. Пиши мне на форум. И слушай: завтра у тебя игра, да? Не ставь Паука. Что бы тебе ни обещали.
— Откуда вы знаете про игру?
Виктор посмотрел на меня почти ласково.
— Потому что я тоже был двенадцатилетним мальчишкой, Серёжа. И я тоже думал, что деньги решают всё.
Он ушёл, сутулый, хромающий, растворился в серой дымке между деревьями. Я ещё долго сидел на скамейке. Запах хлорки висел в воздухе, и мне показалось, что где-то далеко, за Дворцом спорта, пикает что-то ровное и механическое. Я решил, что это светофор.
Дома мама встретила меня на пороге, оглядела и сказала:
— Опять без шапки. Ты у меня заболеешь, а мне потом лечить.
— Мам, — сказал я, — береги себя.
Она улыбнулась и толкнула меня к умывальнику. А я стоял там, мыл руки и повторял про себя: ты не выбираешь, кого спасти. Ты выбираешь, кого не будет.
Я знал, что не смогу выбрать. И знал, что лента не станет ждать.
Глава 7
Сотки
На следующий день после школы Валерка потащил меня за гаражи.
— Только ничего не говори, — шептал он. — Просто смотри, как я. Там Жека-Танк, он Санькин двоюродный. Ему шестнадцать. Если он тебя невзлюбит, мы отсюда не выйдем.
— Мы не на войну идём.
— Ещё какая война, Серый. У Жеки на «сотках» ставки в рублях.
Гараж под номером семнадцать стоял в самом конце ряда, у бетонного забора с колючей проволокой. Из приоткрытых ворот пахло бензином, сырой землёй и дешёвым табаком. Внутри на двух перевёрнутых ящиках лежала фанера, вокруг неё сидели пацаны. Над ними светила лампочка без абажура, и тени дёргались на стенах, как марионетки.
Жека-Танк оказался здоровенным парнем с бритой головой и золотой цепочкой поверх спортивки. Он сидел на старой автомобильной покрышке и лениво перебирал стопку фишек. Рядом, надувшись и пряча разбитую губу, торчал Санька-рыжий. Увидев меня, он сплюнул.
— Явился, — сказал Санька. — Адвокат.
— Не нагнетай, — лениво бросил Жека. — Слышал, ты на деньги играть пришёл. Сколько у тебя?
— Сто двадцать рублей, — сказал я. Это были все мои сбережения: мелочь с обедов за два месяца.
Пацаны засмеялись. Жека не засмеялся.
— Малышня, — сказал он. — Ладно. Правила знаешь? Ставка по двадцать с носа, в стопке десять фишек. Бросаешь биток, что перевернулось лицом вверх — твоё. Выигрыш забираешь деньгами, по уговору. Начинаем.
Играли по-взрослому. Не как во дворе, где каждый кричит «моё!» и хватает фишки раньше времени. Тут стопку клали ровно, как карточную колоду, а Жека держал руку на биток-проверке: кто хоть на сантиметр передвинет, тот платит штраф. Пацаны вокруг молчали и только цокали языками. У одного, тощего, с вечными соплями, я заметил шрам на запястье и подумал, что в этом гараже у каждого есть своя история, о которой никто не спросит.
Я сел на корточки. Пол был холодный и пах мазутом. Мне нужно было три тысячи. Три тысячи рублей на платного онколога, на анализы, на всё, что по моим воспоминаниям спасло бы маму. Копейки для взрослого человека 2025 года, и целое состояние для двенадцатилетнего пацана 2005-го.
Первую игру я проиграл. Руки не слушались, биток летел слишком сильно, стопка разлеталась, но фишки падали рубашкой вверх. Жека ухмыльнулся и забрал мои двадцать рублей. Во второй я проиграл ещё сорок.
— Серый, — шепнул Валерка. — Бросай мягче, ты же не по голове бьёшь.
Я посмотрел на свою ладонь. Тело было двенадцатилетним, а голова нет. Я знал одну вещь, которой не знали эти пацаны: терпение. В тридцать два я привык проигрывать раунд, чтобы выиграть дело. Я перестал бить с размаха. Стал смотреть, как лежит стопка, как ложится биток, где у фишек выгнутый край. Двенадцатилетние играют кулаками. Взрослые играют краем.
С пятой партии пошло. Я выиграл сорок рублей. Потом шестьдесят. Потом Жека нахмурился, потом Санька перестал сплёвывать, а Валерка толкнул меня локтем: «Ты чего, колдун?».
К восьми вечера у меня было двести девяносто рублей. К девяти — шестьсот. Лампочка качалась, пахло бензином, у кого-то в углу играл мобильник с полифонической мелодией, и я вдруг поймал себя на том, что мне весело. По-настоящему, впервые за много недель. Как в двенадцать, когда ничего не нужно, кроме того, чтобы биток лёг как надо.
А потом я посмотрел на часы Жеки, на их позолоченный циферблат, и понял, что уже полдесятого, а я набрал только две тысячи сто. До трёх тысяч не хватало девятисот.
— Хватит, — сказал Жека. Голос у него стал другим, тихим. — Ты на меня полтора часа работал, пацан. Теперь моя очередь. Играем на всё.
— Что значит «на всё»?
— Последняя партия. Мой банк, тысяча сто рублей, против одной вещи. Выиграешь — заберёшь всё, и свои две сотни, и мои. Проиграешь — вещь моя, а свои деньги оставляешь себе.
Он наклонился к Саньке, и тот что-то шепнул ему на ухо. Жека кивнул.
— Санька говорит, у тебя есть золотой Паук. Вот его и ставишь.
Внутри у меня что-то оборвалось. Я услышал, как в голове ровно и сухо пикнул монитор. Тот самый, что я слышал в парке. Или мне показалось.
— Нет, — сказал я.
— Не слышу.
— Паука не ставлю.
— Тогда уходишь с тем, что есть, — Жека пожал плечами. — Только во дворе будут говорить, что Серый сдрейфил на последней партии. Я не виноват, что ты слишком хорошо играешь.
Валерка схватил меня за рукав:
— Серый, давай уйдём! Не надо!
— Ты же мне друг, — сказал Санька с ухмылкой. — Ты же не трус?
Я посмотрел на него. На разбитую губу, на синяк на скуле, которого вчера не было. Это уже не синяк от моего кулака. Кто-то ударил его позже. Взрослой рукой. И я вдруг понял, откуда в нём эта злость. Он тоже кого-то боялся, дома.
Я сжал Паука в кармане. Золотой, тёплый, с поцарапанным ободком. Виктор сказал: не ставь. Но Виктор сказал и другое: деньги решают не всё. Мама. Три тысячи. Анализы. Месяц, который мог что-то изменить.
— Играем, — сказал я.
— Серый! — выдохнул Валерка.
Я выложил Паука на фанеру. Он лёг лицом вверх, сверкнул под лампочкой, и все вокруг затихли. Жека положил рядом свою тысячу сто, перетянутую резинкой. Санька молча выложил в стопку свою лучшую фишку, серебристую «Росомаху», как будто тоже хотел поставить на кон хоть что-то своё.
— Одна партия, — сказал Жека. — Один бросок. Кто перевернёт золотого — тот и забирает.
Я бросал первым. Паук лежал на самом верху стопки, и, чтобы выиграть, мне нужно было перевернуть его собственным битком. Всё остальное не имело значения.
Я встал на колени. Положил биток на ладонь. Мир сузился до фанеры, до золотого пятна под лампочкой. Я слышал, как сопит Санька, как капает вода с потолка, как за бетонной стеной ровно пикает что-то вроде аппарата. Ты не выбираешь, кого спасти. Ты выбираешь, кого не будет.
Взрослая голова сказала: мягче, по краю. Двенадцатилетняя рука дрогнула.
Я бросил.
Звонкий щелчок. Стопка рассыпалась веером, фишки взлетели и посыпались, как монеты. Паук подпрыгнул, завертелся на ребре и покатился к краю фанеры. Все замерли. Он дрожал на кромке, как последняя капля, и я успел подумать: ляжет рубашкой вверх — уйдёт к Жеке, а я останусь не там, где хотел. А потом он упал.
Лицом вверх.
Тишина. Потом Валерка заорал так, что у Жеки задрожала цепочка. Санька выругался. Жека хмыкнул, достал деньги и аккуратно, пачкой, подвинул ко мне.
— Забирай, — сказал он. — Играешь ты, пацан, как не по возрасту.
Я встал, и колени дрожали, как у старика. Паук лежал в ладони, и мне показалось, что он стал тяжелее.
— Подожди, — сказал вдруг Санька. Он подошёл, неловко, глядя в сторону. — Это... Слышь. Я вчера дураком был. Прости.
— Забыто.
— Мелкому привет передай. Скажи, я больше не буду.
Я кивнул. И вдруг, не зная зачем, достал из кармана вкладыш с Бэтменом, тот, что купил в ларьке, и протянул ему.
— Держи. Редкий.
Санька смотрел на вкладыш, как на подарок с неба. Потом сунул его в карман и пробормотал:
— Ну... Ладно.
Мы вышли из гаража в сырую темноту. Валерка прыгал вокруг меня, трещал про тройной бросок и ничего не понимал. Я шёл молча. В кармане лежали три тысячи двести рублей и золотой Паук. Я нарушил первое правило и выиграл. Но что-то в животе подсказывало, что это не конец.
У подъезда на ступеньках сидел Димка. В одной руке у него был фонарик, в другой зелёный «Халк», и он выглядел так, будто ждал здесь не час, а всю жизнь.
— Мама спрашивала, где ты, — сказал он. — Я сказал, у Валерки. Она поверила.
— Ты молодец.
— Ты дрался? — он прищурился.
— Нет. Играл.
— На деньги? — Димка был в первом классе, но слух у него был острый, как у кошки. Я промолчал. Он кивнул, как взрослый. — Я не скажу. Только ты это... Паука береги. Он у тебя как папин ремень. Нельзя терять.
Я присел перед ним и взял его за плечи.
— Дим, если со мной что-нибудь случится...
— Ничего не случится, — перебил он сердито. — Ты же Бэтмен.
Я не нашёл, что ответить. Просто обнял его, и мы так и стояли на ступеньках, под лампочкой, вокруг которой кружила последняя осенняя мошкара.
Дома я спрятал деньги под матрас, в коробку из-под «Денди», и лёг не раздеваясь. Спать мне было нельзя. Лента слушает то, чего боишься. А я боялся ровно двух вещей: проснуться не там и проснуться слишком поздно.
За стеной отец включил телевизор. Диктор что-то говорил про Ирак. Я смотрел в потолок, на трещину, заклеенную пластырем, и повторял про себя: завтра. Завтра я отведу маму к врачу. Завтра.
Глава 8
Три тысячи рублей
Отца я нашёл в гараже. Не в том, где играли в сотки, а в нашем: кирпичном, с бордовыми воротами и вечно протекающей крышей. Он стоял над открытым капотом «шестёрки», в старом свитере, с гаечным ключом в зубах, и что-то ковырял в моторе.
— Пап.
— Подай «на двенадцать», — сказал он, не оборачиваясь.
Я подал. Он взял ключ, подёргал им в недрах мотора и только тогда посмотрел на меня.
— Чего пришёл? Уроки?
— Пап, мне надо с тобой поговорить. По-мужски.
Он усмехнулся, вытер руки о тряпку и сел на перевёрнутое ведро. Достал «Приму», щёлкнул зажигалкой.
— Ну давай. По-мужски.
Я достал из-за пазухи свёрток из газеты, развернул и положил на капот. Деньги лежали стопкой, перетянутой резинкой Жеки: сотни, пятидесятки, мятые десятки. Отец перестал дымить. Сигарета повисла в уголке рта.
— Это что?
— Три тысячи двести рублей.
— Ты откуда их взял? — Голос у него стал тихим и тяжёлым. Таким отец говорил, когда ругал меня за двойки, а не просто ворчал. — Серёга. Я спрашиваю. Откуда?
— Выиграл. В сотки. За гаражами.
— На деньги?
— Да.
Он встал. Я ждал, что он ударит, и даже зажмурился, но отец только взял деньги, взвесил в руке, как бракованную деталь, и положил обратно.
— Ты понимаешь, что это за место? Что там за люди? — Он говорил всё быстрее. — Жека-Танк, да? Этот бритый? Его старшего брата в прошлом году закрыли за разбой. Я думал, ты у меня умный, а ты...
— Пап, это не мне.
— А кому?
— Маме. На врача.
Отец замолчал. Сигарета догорела до фильтра, и он не заметил, как обжёг пальцы. Только тогда уронил её и растоптал.
— Не понял.
Я собрался. Репетировал это всю ночь, лёжа в темноте с открытыми глазами. Нельзя сказать «я из будущего», нельзя сказать «у неё рак». Но можно сказать то, что видел двенадцатилетний мальчик.
— Мама худеет, — сказал я. — Ты не замечаешь, ты всё время на смене. Она почти не ест, а говорит, что аппетита нет. Ночью ходит на кухню и сидит там без света. Я видел. И держится вот здесь, — я приложил руку к груди слева, чуть выше. — Когда думает, что никто не смотрит.
Отец смотрел на мою руку и не шевелился.
— Ты что, следил за матерью?
— Я за ней смотрел. Это разное.
Он опустился на ведро. Закурил новую, но не затянулся, просто держал сигарету, как держат что-то, чтобы не дрожали пальцы.
— Мой отец, — сказал он вдруг хрипло. — Твой дед. Он тоже сначала худел. «Аппетита нет, Олег, весна». А потом в апреле стал жёлтый, как воск. Я его в больницу привёз в мае, а в июне похоронили. Ему было пятьдесят два.
Я знал это. Я знал это в той жизни и никогда не связывал, потому что мне никто не говорил про деда ничего, кроме «болел». Отец рассказывал это впервые. Мне. Двенадцатилетнему.
— Пап...
— Заткнись и слушай, — сказал он не зло. — Ты прав. Бывают такие вещи, которые чувствуешь шкурой. Я её тоже в последнее время вижу и думаю: чего она не ест? Думал, на мне экономит. — Он провёл ладонью по лицу, и я увидел, что глаза у него красные. — Дурак я. Старый дурак.
— Ты не старый.
— Заткнись, говорю. — Он встал, подошёл ко мне и неловко, по-медвежьи, прижал мою голову к своему свитеру, пахнущему бензином, табаком и маслом. — Откуда в тебе это, а? Мелкий такой, а соображаешь, как старик.
Я промолчал. Если бы он знал.
— Значит, так, — сказал он, отстранившись. — Деньги эти ты мне отдаёшь, и я ни слова не скажу про Жеку, но чтобы больше ноги твоей там не было. Понял? Не было!
— Понял.
— Слово дай.
— Даю.
— Хорошо. — Он спрятал свёрток во внутренний карман. — Матери говорить не будем, что ты играл. Скажу, что мне на работе ребята посоветовали. Платная клиника на Каширке, у Лёхи жена туда ходила. Повезу её завтра. А ты со мной.
— Я?
— Ты. Раз уж ты у нас организатор.
В тот же вечер он сидел на кухне, как школьник перед директором. Мама мыла посуду и бурчала, что он опять не вынес мусор, а отец смотрел в окно и всё не мог начать. Наконец сказал:
— Оль. Завтра с утра едем в одно место.
— Куда это?
— Провериться. Тебе. Лёхина жена ходила, говорит, хорошие врачи. Мы с тобой пятнадцать лет вместе, а ты хоть раз у врача была? — Он помолчал. — Я прошу.
Она обернулась с мокрой тарелкой в руках. Посмотрела на отца, потом на меня, и я не отвёл глаз.
— Вы чего это затеяли, мужики? — спросила она тихо.
— Мы просто хотим, чтобы ты была, — сказал отец.
Мама поставила тарелку, вытерла руки о фартук и села. Закрыла лицо ладонями, и я не сразу понял, что она смеётся. Или плачет.
— Дураки вы мои, — сказала она. — Дураки.
Утром мы поехали втроём. Димку оставили у соседки тёти Вали, он ныл и просил взять его с собой. Отец вёл машину осторожно, как никогда, не включал радио и не ругался на водителей. Мама сидела впереди, сжимая сумочку, а я устроился сзади и всю дорогу смотрел на её затылок. Тонкая седая прядь у виска. Нет, не седая — просто светлая на солнце. Ей было тридцать четыре.
Клиника оказалась серым зданием в глубине двора, за забором и вахтой. Пахло хлоркой, лекарствами и дешёвым линолеумом. В коридоре на скамейках сидели люди, и все смотрели в пол. Я знал этот запах. Я знал его слишком хорошо.
— Волкова Ольга Николаевна? — окликнула медсестра. — Проходите.
Мама вошла в кабинет. Отец остался в коридоре, а я стал рядом, прислонившись к стене. Руки у него тряслись, и он сжимал их между коленями. Мы молчали сорок минут. Потом мамину фамилию вызвали снова, уже для анализов, потом для УЗИ. Часа через два нас позвали обоих.
Врач был немолодой, в очках с толстыми стёклами, с усталым и очень добрым лицом. Он смотрел на снимок и не торопился.
— Присаживайтесь, — сказал он. — Я скажу вам прямо, потому что вы взрослые люди. Есть образование. Небольшое, пока ещё очень небольшое. Надо делать биопсию, но я почти уверен. Лечить будем, оперировать. Вам повезло, что вы пришли сейчас. Через полгода разговор был бы другим.
Мама не сказала ни слова. В тишине было слышно, как гудит лампа над столом. Отец побелел. Я стоял в дверях и ощущал, как комната медленно уходит куда-то вбок.
Получилось. У меня получилось.
— Доктор, — спросил отец сдавленным голосом, — это... она будет жить?
— Будет, — сказал врач. — Если всё сделаем вовремя, у вас хорошие шансы. Очень хорошие. Давайте не будем терять времени.
Отец шагнул к маме, взял её руки и поцеловал. Прямо при враче, при мне, не стесняясь. Мама заплакала. Не громко, как плачут от испуга, а тихо, как плачут от облегчения.
Потом я вышел в коридор, потому что мне было нечем дышать. Присел на подоконник у открытого окна. Из окна тянуло холодом и дымом, а под ногами у меня, в какой-то палате за стеной, ровно и размеренно пикал кардиомонитор. Тот же звук, что в гараже. Тот же звук, что на скамейке. Я зажмурился. Мне хотелось, чтобы он замолчал.
— Мальчик, — сказала рядом медсестра, пожилая, с добрыми морщинками. — Ты чего тут? Бледный весь. Приляг.
— Я нормально.
Она наклонилась, потрогала мне лоб. Потом удивлённо сощурилась.
— А я тебя уже где-то видела. Ты вчера не лежал в третьей палате?
— Нет. Я вчера в школе был.
— Странно, — она покачала головой. — Видимо, перепутала. Голова седая, вот и путаю. Иди, иди, мама зовёт.
Я ушёл. Но, проходя мимо третьей палаты, невольно заглянул в приоткрытую дверь. Койка. Белое бельё. Занавеска. На тумбочке — какая-то мелочь, и мне на секунду почудилось, что среди неё блеснуло золотое. Я моргнул, и картинка исчезла: просто кружка, просто лампа.
В машине на обратном пути мама сидела рядом со мной, на заднем сиденье, потому что отец почему-то настоял, чтобы она не сидела впереди. Она держала меня за руку. Я чувствовал её ладонь, шершавую, тёплую, настоящую.
— Серёж, — сказала она тихо. — Откуда ты знал?
Я посмотрел в окно. Мимо плыли серые панельки, голые деревья, закрытые на зиму киоски.
— Я не знал, мам. Я просто боялся.
— Чего?
— Что тебя не станет.
Она не ответила. Обняла меня за плечи, прижала к себе, и я уткнулся в её куртку. Отец вёл машину молча, но я видел в зеркале, как у него шевелятся губы. Что-то шептал. Может, молитву, может, просто имя.
Дома, пока мама лежала на диване, отец вышел в подъезд. Я пошёл следом. Он стоял у батареи с пачкой «Примы» в руке, смотрел на неё и вдруг смял в кулаке.
— Не буду, — сказал он, не оборачиваясь. — До операции не буду. Ни сигарет, ни рюмки. Слышишь, Серёга? Спасибо тебе. Не знаю, за что, но спасибо.
— Пап...
— Не надо. — Он повернулся, и я увидел, что щёки у него мокрые. — Мужики не плачут, да? Это мне в армии вбили. Вот врут. Ещё как плачут.
Я подошёл и обнял его. Впервые за обе жизни.
Вечером, укладываясь спать, я достал из-под подушки Паука и долго смотрел на него. Золотой, тёплый, с поцарапанным ободком. Кто бы ни придумал эту ленту, он ничего не стирал просто так. За маму я заплатил и деньгами, и страхом, и правилом, которое нарушил. Но я не знал, где следующий счёт.
Мама была жива. Сегодня. В эту секунду.
Остальное подождёт.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Всего 10 форматов