Милаха, крысы и Тихий Пожиратель

05:00. Завтрак.

Пищевой блок напоминает тюремную столовую. Пахнет синтетической кашей и потом. Воздух густой, насыщенный влагой от дыхания многих людей. Невыносимо пахнет яичницей в стороне, где завтракает начальство. Увы. Не про нас корм. Получил свою пайку – серую массу с блестящими каплями жира и надписью на этикетке «Белково-витаминный концентрат №7».

– Хочешь добавки? – Мажор загораживает проход, играючи подбрасывая в руке самодельные кости из обломков дюраля. – Сыграем? Проиграешь –отдаёшь завтрашний паёк. Или… – его взгляд скользит по моему протезу, – …может, другие ставки?

Качаю головой. Вспоминаю, как в Москве-Терре завтракал свежими фруктами под ambient и, мать их, горячими вафлями. Отец никогда не завтракал со мной. Рано уезжал.

Бийко здесь и уже поел, молча подвинулся, давая место. Его огромная ладонь шлепнула на стол дополнительный паек:

– Жри. А то сдует тебя в шлюзе.

Крот, сидящий напротив, фыркнул:

– Зачем ты его кормишь? Все равно толку ноль. Расходник. Вчера опять сканер сломал, как последний лузер. Старпом очень надрывался. До изжоги.

Я, не поднимая глаз, сглотнул комок в горле. Это правда – руки дрожали от холода и боли, когда чинил оборудование. Сломал. Но я же его и сделаю, починю. Сегодня.

Откуда-то с другой стороны стола хмыкнул Мажор:

– Мальчики, вы ничего от нас не скрываете? Такие милые!

Бийко просто начал поворачивать голову в его сторону, а Мажор уже выбежал из столовой.

05:30. Подготовка к выходу.

Шлюзовой отсек гудел. Капитан уже ждал у голографической карты сектора, его жёлтые глаза (последствия той самой «Звёздной лихорадки», о которой шепчутся в курилке) скользнули по мне с отвращением.

– «Гелиос-7». Стандартный протокол. – Его голос скрежетал. – Ботан в грузовой отсек, сектор D. Все остальные назначения знают. Ботан!! – Он ударил кулаком по панели, отчего карта мигнула. – Не А, не G! D! Сканер не трогать, мать твою!

Мажор, проверяющий свой инструментарий, ехидно хихикал, игриво подмигнул:

– Там трупы прошлой команды. Не обосрись, художник. Они как прыгнут!

Я молча отвернулся, проверяя скафандр. Протез плохо стыковался с костюмом – пришлось обматывать соединение изолентой, которую украл у механиков. Она уже начинала отклеиваться, но выбора не было. Крот, проходя мимо, намеренно задел мою ногу:

– Не задерживай, Самокатчик. Хочешь, чтобы из-за тебя квоту не выполнили? Все зубы выбью.

Швы на скафандре грубые, неровные – следы «ремонта» после того, как Мажор «случайно» пробил его ионным резаком неделю назад. Каждый стежок напоминал шрам.

Бийко молча подошёл, огромные пальцы ловко затянули крепления на моей спине. Не мог достать сам.

– Спасибо, – бормотал я, чувствуя, как холодный пот стекает по позвоночнику.

– Не за что, – ворчит гигант, проверяя герметичность швов. – Если сдохнешь, мне придётся чинить этих железных тараканов самому.

В его голосе ни жалости, ни злости, только холодный расчёт. Но в этом аду и такое считается добротой.

Капитан щёлкнул переключателем.

– Десять минут до выхода. Последняя проверка.

Я взглянул на сканер у пояса – дешёвую модель «М-44», которую выдавали «новым». Его экран был покрыт царапинами, точно кто-то специально царапал ножом. Датчики врали так, что вчера показывали радиацию в чистой зоне. Но другого не будет. Тем более мне. Старпом, проходя мимо, зловеще постучал пальцем по своему виску: «За каждый новый сломанный сканер, паренёк, будем колоть звёзды. Как на фюзеляже за сбитый борт. Хочешь стать созвездием?».

В шлеме стоял тошнотворный запах – смесь тюремного мыла, этот дешёвый химический аромат «Свежесть-3», от которого слезятся глаза, и старого пластика, съеденного потом. Я пытался не дышать глубоко, но каждый вдох обжигал ноздри. Где-то внизу, в чреве корабля, «Милаха» урчала низкой вибрацией – звук проникал прямо в кости. Как огромная кошка, точит свои когти перед охотой.

Капитан щёлкнул переключателем на панели, и шлюз наполнился тревожным красным светом. «Пять минут», – мне показалось, что его жёлтые глаза светятся в полумраке. Мажор уже нервно постукивал каблуком по металлическому полу – этот звук, как метроном, отсчитывал последние секунды перед адом.

Бийко неожиданно ткнул мне в грудь толстым пальцем:

– Дыши ровно, щенок. Там, – он кивнул в сторону шлюза, – не любят запах страха.

Я кивнул, сердце колотилось так сильно, что его было слышно даже через скафандр. Осталось только ждать. И молиться, чтобы сегодня «Милаха» не решила поиграть с нами в свои игры.

06:00-13:00. Работа на «Гелиосе-7».

Шлюз «Гелиоса-7» зиял передо мной, как открытая рана. Корабль-труп, израненный, истекающий остатками атмосферы, напоминал гигантского зверя, застывшего в предсмертной агонии. Хромая, я едва поспевал за группой, сканер подрагивал в руках. Вдруг прибор резко запищал – на стене проступили странные царапины, почти как… Нет, не может быть. Они повторяли узор моего последнего граффити на Москве-Терре.

– Шевелись, Самокатчик! – Голос Крота сквозь радиопомехи звучал как скрежет металла. – Не задерживай конвейер!

Я сделал снимок, пальцы скользили. Царапины светились в ультрафиолете. «Не может быть…», – мелькнула мысль, но я уже ковылял дальше, протез противно скрипел при каждом шаге.

Грузовой отсек встретил нас мертвой тишиной, нарушаемой лишь потрескиванием связи. Сканер в руках нервно мигал красным, выдавая бессмысленные цифры. Я украдкой наблюдал, как Крот и Мажор пробираются к центральному отсеку, их силуэты искажались в дымке конденсата. Бийко оставался у шлюза – живой якорь, привязывающий нас к «Милахе». Такой мелкий на фоне провала.

– Эй, Ботан! – Голос капитана в шлемофоне заставил вздрогнуть. – Проверь грузовой отсек. Там должны быть контейнеры с биоматериалом. Ещё раз повторяю, отсек D. Дебил!

Я кивнул автоматически, хотя знал – никто не видит этого жеста сквозь забрало. Ненавижу грузовые отсеки. В последний раз, на «Кассиопее», нашёл там… Всех. Нет, лучше не вспоминать. Шаг. Ещё шаг. Протез заскрипел предупреждающе – перегрузка. Пришлось остановиться, опереться о стену. И тогда почувствовал – металл под перчаткой… пульсирует. Тонко, едва уловимо, но это был не ритм аварийных систем. Что-то живое.

– Ариадна, – прошептал, вызывая корабельный ИИ. Голос звучал хрипло даже в собственных ушах. – Что за показания?

Дисплей сканера взорвался цифрами, затем внезапно погас. На секунду всплыла надпись: «недопуск», потом и она растворилась в темноте. Сердце забилось так, что я услышал его стук в висках. Обернулся – остальные уже исчезли в лабиринте коридоров. Только силуэт Бийко у шлюза. Крошечный на фоне черноты разлома.

Контейнеры в отсеке D плавали в невесомости, как гробы после космических похорон. Я вздохнул, принялся за работу:

1. Первые три контейнера – биоматериалы по описи. Жидкий азот давно испарился, содержимое превратилось в мерзкую кашу.

2. Разбитый ящик с маркировкой «Neural Interface Prototype». Осколки стекла мерцали, подмигивая мне. Внутри – пусто.

3. Стены. Эти проклятые царапины. Они складывались в знакомый узор – точную копию моего тега «STASIS», который я оставил на орбитальном зеркале.

4. Шум. Сначала принял за течь, но трубы были целы. Звук шёл из-за панели – ровное, размеренное постукивание, будто кто-то стучал по металлу изнутри.

Когда сканер завис над четвёртым контейнером, показывая аномальные показания, я замер. В темноте что-то шевельнулось. Не тень, не игра света – настоящее движение. Резко отпрянул, протез со скрежетом ударился о балку.

– Всё в порядке? – Голос Бийко в наушниках прозвучал неожиданно громко.

– Да… Просто… – Голос сломался, пришлось сделать глубокий вдох. Опять позорюсь. – Просто тень.

Но это не была тень. Когда я повернулся обратно, на внутренней стенке контейнера остался влажный след – кто-то только что провёл по ней пальцем. Сканер завыл, показывая скачок температуры. Внезапно в шлеме раздался треск – и на долю секунды я услышал чьё-то дыхание. Не своё. Не Бийко.

Кто-то дышал прямо у меня за спиной. А потом ушел. Я слышал. Шаги.

12.00 Обед.

Шлюзовой отсек гудел, как встревоженный улей. Я только начал расстёгивать шлем, когда Крот материализовался из ниоткуда. Толкнул меня плечом так, что едва удержался на ногах. Как ему постоянно удаётся выскакивать, с его-то квадратной тушей?

– Чего застыл, Самокатчик? – Его дыхание пахло дешёвым самогоном и плохими зубами. – Опять глюки твои? Видел привидений?

Я качал головой, снимая шлем. Белые волосы прилипли ко лбу мокрыми прядями, как только что вынырнул из воды. В углу рта – привкус железа: видимо, снова прикусил щёку во время работы.

Столовая была полна. Мажор уже сидел в своём углу, размахивая моей пайкой с фруктовым концентратом, единственной приличной едой за неделю. Он демонстративно облизывал крышку, глядя мне в глаза. Бийко, заметив это, молча разломил свой паёк пополам и протянул мне. От стыда сжался внутри. Мне двадцать один, а я, как ребёнок, которого нужно подкармливать.

– Нянька нашлась! – Крот заржал, брызгая слюной. – Может, ему ещё попку вытереть? Или у тебя, здоровяк, свой интерес? Глубоко личный. Очень глубоко?

На этот раз Бийко даже поднял бровь – всего одно движение, но Крота как ветром сдуло. Гигант молча вернулся к своей еде, а я уставился на серую пасту, которая по консистенции напоминала строительный раствор.

Тени на стене качалась в такт вибрациям корабля. Вспомнил кафе в «Золотом куполе», где мы – студенты-бунтари – спорили о неоклассицизме под аккомпанемент живого рояля. Теперь всё искусство свелось к трём меткам на обломках: «опасно», «ценное», «на уничтожение». Ирония судьбы – я, который рисовал граффити на правительственных зданиях, теперь ставлю штампы на космическом мусоре.

Капитан сидит в своём углу, уткнувшись в отчёты. Его жёлтые глаза (всегда жёлтые, даже при искусственном свете) иногда поднимались и останавливались на мне. Взгляд был странный – не злость, не презрение, а что-то другое. Как будто он видел во мне то, чего не видели остальные. От этого становилось страшно. Очень.

Я проглотил последний кусок пасты – на вкус как картон, пропитанный растительным маслом – и поймал себя на мысли, что считаю трещины на стене. Двадцать семь. На одиннадцатой кто-то оставил кровавый отпечаток пальца. Интересно, он ещё жив? Или уже переработан в "Одержимом"?

13:00-15:00. Отсек D. Нарушенный порядок

Контейнер притаился в дальнем углу, будто стыдясь своего существования. Нестандартная овальная форма, матовая черная поверхность, поглощающая свет фонарей – такого я ещё не видел за все месяцы на «Милахе». Сканер пронзительно взвыл, когда я приблизился. Его экран заполонили мерцающие символы неизвестного шрифта.

Я автоматически зафиксировал аномалию, отправив данные «Ариадне». Ответа не последовало – только странное потрескивание в наушниках, напоминающее чьё-то сдавленное дыхание. На мониторе камеры в углу отсека красный огонёк напоминал, что капитан наблюдает за каждым моим движением.

– Ботан! – Его голос прорвался сквозь радиопомехи. – Почему задержка?

– Несоответствие описи, – ответил я, листая архив на планшете. Цифры упрямо отказывались сходиться:

– По документам: 32 цистерны с биогеном;

– По факту: 28 стандартных и 5 модулей неизвестного типа;

– Плюс этот чёрный ящик, отсутствующий во всех реестрах.

– Здесь должно быть тридцать две цистерны, а… – начал я.

– Заткнись и маркируй! – Капитан ударил кулаком по чему-то на своём конце связи. – Ты здесь не инженер, а метка. Живая бирка. Работай, оболтус!

Я кивнул невидимой камере, чувствуя, как протез начинает предательски вибрировать. Взял маркировочный пистолет, направил на таинственный контейнер… И замер.

Его поверхность покрылась сетью тонких трещин, светящихся знакомым бледно-голубым. Именно таким светом вспыхивали мои граффити под ультрафиолетом на Москве-Терре. В том числе, и за этот светящийся состав меня судили. Запрещенка.

«Гелиос-7» вдруг вздрогнул всем корпусом, как от удара. В наушниках раздался пронзительный писк, и на экране сканера всплыло сообщение от «Ариадны»:

«Ошибка чтения. Код 777. Не прикасаться.»

Капитан что-то кричал в радиоканал, но его голос тонул в нарастающем гуле. Чёрный контейнер начал медленно поворачиваться, что-то внутри него пробуждалось. На поверхности проступили символы – точная копия моего последнего, так и не законченного граффити у космопорта.

Все камеры в отсеке взорвались одновременно – крошечные вспышки, как новогодние хлопушки, осыпали дождём искр. Последнее, что я успел увидеть перед тем, как погрузиться во тьму – как Бийко с неожиданной для его габаритов ловкостью оттолкнулся от балки и ринулся ко мне. Его лицо, обычно непроницаемое, как бронеплита, исказилось чем-то невозможным – страхом? Яростью? Предчувствием?

– Ботан, что ты там натворил?! – Голос капитана врывался в шлем, перекрывая вой аварийной сигнализации. – Что это было, мать твою?!

Я не успел ответить. Чёрный контейнер передо мной вдруг вспучился, как надувающийся пузырь, его поверхность покрылась пульсирующими жилками. Светящиеся трещины теперь складывались в чёткую надпись: «STASIS» – мой тег, проклятие, моя подпись под приговором.

Бийко схватил меня за плечо, его пальцы впились в скафандр с такой силой, что я услышал треск композитного слоя.

– Двигай! – Он шипел, толкая меня к выходу.

Но было поздно.

Из контейнера хлынул густой туман, моментально заполняя отсек. Он не рассеивался, а словно жил собственной жизнью – обтекал препятствия, вытягивался в щупальца, целенаправленно искал… меня. Первые струйки коснулись шлема, и сканеры взбесились, показывая невозможные значения: температура -200°C и +300°C одновременно, радиация то нулевая, то зашкаливающая.

– Ариадна! – закричал я. – Протокол «Феникс»!

Ответ пришёл не от ИИ. Контейнер лопнул с глухим хлопком, и темнота заговорила. Голосом моего отца.

«Сынок…», – прошептала тьма, и я почувствовал, как разум начинает трещать по швам.

Потом просто все пропало. Во мраке.

15:00-18:00. Работа в машинном отделении.

Пальцы сами находили повреждения в корпусе дрона-уборщика, пока сознание цеплялось за обрывки утраченной реальности. Проводок здесь, контакт там – механическая работа, не требующая мыслей. А мысли были там, в отсеке D, с этим… Чем-то, что говорило голосом моего отца.

– Опять залипаешь, художник? – Старпом появился внезапно, как всегда. – После твоего «ремонта» сканеры в секторе D горят, как новогодняя ёлка.

Я не успел ответить. Его ботинок врезался мне в протез с такой силой, что искры посыпались из стыковочного узла. Боль, острая и жгучая, пронзила ногу, заставив согнуться пополам.

– Это за «Феникс»! – Он наклонился, и я увидел в его глазах то, чего не было даже у Крота – равнодушие и расчет. – Ты думал, я не узнаю, что ты нашептал Ариадне? Официально зафиксированная ЧС?! Долбанулся?

Второй удар пришёлся по рёбрам. Третий – по рукам.

– Капитан велел тебя…Проинструктировать. – Старпом выдернул из дрона плату, которую я только что починил. Медленно провёл острым краем по моей щеке. – Чтобы в следующий раз, когда увидишь что-то странное…

Плата вонзилась в ладонь, пригвоздил её к рабочему столу. Я крикнул, но звук потерялся в рёве машин.

– …ты бежал не к этому. – Он кивнул на чёрный контейнер, который теперь стоял в углу отделения, покрытый брезентом. Но почему-то… пульсирующий в такт моему сердцу. – А ко мне. Понял, бирка?

Он выдернул плату, оставив ладонь кровоточащей. Ушёл, бросив на прощание:

– Чини. И если дрон не заработает – следующая плата будет у тебя в глазу.

Я зажал ладонь, смотрел, как капли крови падают на корпус дрона. Они впитывались в металл, оставляя странные узоры – точь-в-точь как те граффити, за которые я здесь оказался. А контейнер в углу… Он дышал. Шептал. Звал. Но я никому не скажу. Просто не выдержу больше. Всего этого.

Мысли были далеко:

Жил ведь в элитном секторе Москвы-Терры – «Золотом куполе». Отец – полковник Космического флота, вечно отсутствующий герой. Дом – стерильная квартира с портретами предков-офицеров. Всегда полный холодильник и золотая карта расходов.

Учился в Неоклассической академии искусств. Бросил на третьем курсе – надоело рисовать одобренные Содружеством пейзажи. Начал рисовать граффити и арты там, где нельзя: на стенах полицейских участков, на корпусах военных дронов.

Последняя работа – арт-стрим, карикатура губернатора на здании суда. Полиция выследила меня быстро. Еще и удирал на переделанном самокате (гордился собой – механик!), но врезался в патрульный ховеркар. Результат: раздробленная нога, покалеченный офицер, приговор суда – «утилизация» на «Тихом Пожирателе». Мысленно перекрестился, когда услышал. В предварительном заключении наслушался рассказов о приговорах «утилизация -0». Очень боялся. Покалечил, по факту, полицейского на рабочем месте, во время выполнения служебной задачи. Пытаюсь забыть, как мне была оказана медицинская помощь при множественном открытом переломе бедра. Сразу арестовали. В больничке я был уже привязан синтетическими наручниками. Чтобы не сбежал. Хи-хи.

Знаю, отец сразу решил – поделом. Сказал только одно:

– Ты – позор семьи.

Во время суда сидел, низко опустив голову, и вздрагивал каждый раз при перечислении нарушенных глав Кодекса. На меня не смотрел. Совсем. Мне было 18 лет. Только что исполнилось.

Дрон внезапно ожил, царапнул по руке. Упала очередная капля крови. И нет ее. Главное, чтобы Кэп не узнал. На оборудовании не рекомендуется оставлять свои биологически активные жидкости. Никакие. Ну да, ну да.

18:00. Возвращение.

Ледяные струи хлещут по спине, пытаясь смыть с меня не только грязь «Гелиоса-7», но и сам факт моего существования. Я всегда последний – когда вода уже чуть теплее ледяной, а в душевой остаются лишь эхо насмешек и жирные пятна чужого мыла.

Протез предательски скрипит, когда я ставлю его на скользкий кафель. Этот звук – как дверь в старом доме, которая всегда выдаёт непрошенных гостей. Вода не смывает главного – того, как Бийко тащил меня из отсека D. Его железная хватка, впившаяся мне в плечо…

– Эй, Хромой, тебе там долго еще полироваться? – Мажор стоит в дверях, облокотившись о косяк. Он специально ждал. Всегда ждёт.

Я молчу, сжимая кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Лёд течёт по спине, но щёки горят.

– Что, опять молчишь? – Он делает шаг вперёд, – Ждёшь, когда придёт Бийко? Спинку потереть? – Голос становится сладким, ядовитым. – Он тебя так тащил, так тащил… Любит, наверное. Прямо по-настоящему. Крепко. А?!

В его словах – намёк, от которого сжимается желудок. Я резко закрываю кран. Тишина становится оглушительной. Капли падают на пол, отсчитывая секунды до моего унижения.

– Иди к чёрту, – шепчу, но так, чтобы он точно услышал.

Мажор замирает, его глаза расширяются. Затем губы растягиваются в оскале:

– О, заговорил! – Он делает ещё шаг, теперь я слышу его дыхание, пахнет дешёвым самогоном и злобой. – Только твой рыцарь в сияющих доспехах сегодня на дежурстве у капитана. Кто же тебя спасёт?

Я резко хватаю трость. Металл протеза скрипит, когда делаю шаг вперёд, заставляя его отступить.

– Сам спасусь, – хриплю, проходя мимо. – Начну с тебя.

Его смех провожает меня в коридор, но в нём уже нет прежней уверенности. Не на сто процентов. Я это чувствую.

Трость в моей руке – не просто опора. Внутри спрятан наточенный шип. Оружие последнего шанса. Если найдут – карцер на сутки, но мне уже всё равно. Я давно перестал бояться наказаний.

Протез скрипит при каждом шаге, но это неважно. Главное – сердце бьётся ровно, без привычного подавленного страха. Впервые за последние годы. Возможно, это и есть свобода – когда тебе нечего терять.

Коридор тянется, как туннель, но в конце уже виден свет. Я иду, сжимая трость. Все думают, что контролируют ситуацию. Но они ошибаются.

19:00. Ужин.

Мажор уже сидел, развалившись, когда я вошел в пищеблок. Его пальцы ловко перебрасывали бритву. Лезвие то исчезало между пальцами, то появлялось снова, сверкая в тусклом свете ламп. Он даже не смотрел на меня, только губы растянулись в ухмылке.

– Пайку отдай! – сказал он нараспев. – Без своей любимой тетушки. Ты мужик или нет, что все время прячешься, как поц? – Лезвие замерло, острием ко мне. – Или у вас тайная страсть? А может, тогда к тебе можно записаться на прием? Дорогой?

Я молча подвинул контейнер. В прошлый раз, когда отказался, остался без двух зубов.

Бийко тяжело опустился рядом. Он даже не взглянул на Мажора, просто начал есть свою пайку. Медленно, будто размышляя о чем-то своем.

Мажор сразу съежился. Лезвие исчезло.

– Э-э, ну, мы тут просто… – залепетал он, приподнимаясь, но Бийко даже не поднял глаз.

– Сиди, – сказал он просто. Показал пальцем, где.

Мажор замер.

– Что там, про тетушку? – спросил Бийко, не торопясь пережевывая еду. Голос ровный, без эмоций.

– Да нет, ничего такого, бро! – Мажор заерзал, как щенок под взглядом волкодава. – Мы тут, типа, подружились! Все ок!

Бийко, наконец, поднял на него глаза.

– Я тебе не бро, – сказал он тихо. – Говнюк.

Мажор побледнел.

– Ты тут метешь хвостом, но помни, кто ты и где ты. В ваши волчьи старые игры я не играю. – Бийко отпил чай, поставил кружку. – Оторву башку. И все. Ты ведь из волков последний остался?

Тишина. Мажор не ответил. Просто сидел сжавшись.

Бийко взглянул на меня.

– Ешь.

Я открыл контейнер. Мажор не шевелился. Так и сидел.

20:00. Кают-компания.

Душно. Воздух густой от перегара, пота и чего-то еще – то ли пролитый самогон, то ли страх. Я прижался к стене, стараясь слиться с тенями. Сегодня здесь все. Даже те, кого обычно не видно: Химик-Док с его стеклянными глазами, странный Средний со шрамом через всё лицо (но я никогда не могу сказать, какой он – не могу вспомнить), Статик, который никогда не говорит. Новенькие – их человек пять – сидят кучкой, будто чувствуя, что здесь они пока ещё пустое место. А может, и не только пока.

Мажор разливает самогон по жестяным кружкам – выменял у Бийко за пачку сигарет. Жидкость жёлтая, мутная, пахнет антифризом. Крот бросает кости, рассказывая про мой «подвиг»:

– …а этот урод думает, что в технике шарит! – Его голос режет уши. – Вчера сканер спалил, сегодня дрона угробил! Ха!

Бийко бросает на него взгляд – тяжёлый. Смех обрывается. Крот поспешно наливает самогон. Мне – меньше всех. Неважно.

– О, наш художник опять в облаках! – Мажор выхватывает у меня из рук салфетку. На ней – «Милаха», пожирающая корабль. – Какая прелесть! – Его пальцы сжимают моё колено. – Может, нарисуешь, как ссаный бежал от копов?

Пилочка для ногтей вонзается в стык протеза. Боль резкая.

– Ой, а что это у тебя тут… мокро? Ножка плачет? Или ты просто возбудился?

Горячая волна стыда накрывает с головой. Я молчу. Мажор хохочет, но смех обрывается – Бийко хватает его за шарф и вешает на крюк для скафандров.

– Повиси, падаль. Проветрись.

Все ржут. Мажор дёргается, как рыба на крючке, лицо синеет. Когда падает на пол, кашляя, первым делом показывает мне кулак. Но уже через полчаса дразнит новичка – жизнь идёт дальше.

Я подбираюсь к Химик-Доку. Его халат – грязный, в пятнах – надет на голое тело. Жду, пока он снизойдет. Бормочу про боль, про ногу, про «если можно».

Он смотрит сквозь меня, кивает:

– Иди к себе. Зайду.

За спиной – шёпот. Кто-то хихикает. Кто-то говорит: «Ну всё, Хромому крышка».

Я ухожу, стараясь не хромать. В коридоре «Милаха» стонет, как живая. Или это стонет во мне. Душа.

21.30. Новые лица.

Сижу на краю койки, сжимаю трость до хруста в суставах. Протез снят. Обрубок ноги пульсирует. В руках – пустой тюбик обезболивающего, последнюю дозу выдавил ещё на днях. Терпеть больше нечем.

– Мой маленький психоделический мухоморчик! – раздался высокий, почти певучий голос.

Вздрогнул, боль тут же ударила в виски.

Передо мной стоит скелетообразный Химик-Док. Его черные кудри, спутанные, обрамляют лицо с желтоватой кожей, похожей на старый пергамент. Зрачки – чёрные, широкие – поглощают свет. Ожерелье из пустых ампул позвякивает при каждом движении, предупреждает: «Беги». Но бежать некуда.

– Ой-ой-ой… – Док наклонился, и тень от его крючковатого носа легла на мое лицо. – Ножка болит? Или… – Он ткнул ледяным пальцем в грудь. – Здесь?

Отстранился, но спиной упёрся в стену.

– Мне…Нужно обезболивающее, – шепчу. Не буду на него смотреть.

Тишина. Потом – резкое хихиканье.

– А что ты мне предложишь, мухоморчик?

– Я… могу починить твою аппаратуру. Всё, что сломалось или сломается. – Пытаюсь не смотреть в эти глаза. Притягивают.