Сказание о Радонии. Книга 3. Гордость. Вера. Верность
«Неужели Владимир осмелился на приступ?»
Мужчина огляделся, ища кого-нибудь, кто мог бы отдать приказ. Но рядом никого не оказалось – старший недавно ушёл с докладом и ещё не вернулся.
– Вячеслав, нужно бежать на подмогу! – донёсся до ушей стражника голос товарища справа. – К детинцу!
– Нет! – крикнул он в ответ.
– Что «нет»? Не видишь – штурм вот-вот начнётся!
– Стой, где стоишь! – отрезал изборовчанин. – Сказано было: места не покидать, пока на нас не попрут.
Он вспомнил, как несколько часов назад старший обучал их правилам несения службы в дозоре.
– Глядеть со стен. Глядеть со стен… – он начал тихо шептать себе под нос, стараясь унять охватившую тело дрожь.
Ощущая, как его тянет обернуться и посмотреть на завораживающие всполохи, Вячеслав усилием воли заставил себя отвести взгляд и вновь сосредоточиться на наблюдении за погружённой во тьму рекой.
За его спиной продолжалось огненное представление. Радоградский остров отбрасывал на замёрзшую Радонь гигантскую тень, растянувшуюся на сотни саженей. От этого зрелища у дружинника перехватило дыхание – никогда в жизни он не видел ничего подобного.
Вдруг, скосив глаза, он посмотрел вниз и заметил во мраке странное движение. Ему показалось, что линия стены под ним слегка изменилась. Среди какофонии криков, до него донёсся иной звук – хрип и тяжёлое падение тела.
Мужчина резко обернулся и увидел, что дружинник, стоявший слева от него, лежит у парапета лицом вниз. Засмотревшись на пламя, тот потерял бдительность и был атакован людьми в чёрном, которые ловко вскарабкались по отвесным укреплениям. Один из них и нанёс смертельный удар.
– Караул! Приступ! – почувствовав, как холод пробежал по его спине, истошно завопил дозорный.
Схватив воткнутый в светец факел, он принялся размахивать им и громко кричать, одновременно другой рукой вынимая из ножен меч.
Звякнули, ударившись о камень, железные крюки. Из-за стены, одна за другой, поднимались расплывчатые фигуры.
– Караул! Приступ!
Подбежав к месту, где ещё недавно стоял его товарищ, Вячеслав взмахнул клинком и мощным ударом разрубил одну из чёрных фигур надвое, пинком ноги сбросив её вниз. Лицо и ладони тотчас покрылись липкой, горячей кровью.
Дружинник заметил, что тела врагов были беззащитны – они не надели латы, вероятно, чтобы облегчить подъём на стену. Эта мысль приободрила его, и новым взмахом он перерубил верёвку, привязанную к крюку. Со щелчком она лопнула, и мужчина услышал, как несколько человек, судя по звукам, рухнули на лёд.
На стене разгорелся ожесточённый бой. Атакующих было не меньше дюжины, и один из них, ловко извернувшись, нанёс Вячеславу точный удар в грудь. Дружинник тяжело выдохнул, но, несмотря на боль и усталость, продолжал размахивать клинком и вопить во всё горло, призывая подмогу.
Через несколько мгновений крики «Караул!» начали передаваться по цепочке, и дозорные, привлечённые шумом битвы, устремились к Вячеславу, который из последних сил сдерживал натиск врага.
Наконец, отовсюду донёсся топот множества ног – вверх по лестнице на стену спешил отряд городской стражи. Оправившись от внезапного нападения, ратники начали теснить лазутчиков к краю стены, одного за другим сбрасывая их в пропасть.
Всё завершилось за считаные минуты.
Очистив стену, измотанные дружинники оглянулись, желая убедиться, что никто больше не пытается прорваться внутрь.
Они тяжело дышали, вытирая взмокшие лбы.
Вячеслав засунул ладонь под латы и, достав, поглядел на нее. Пальцы были в крови. Рана оказалась неглубокой, но мужчина почувствовал, как у него закружилась голова, а ноги обмякли. Прикрыв глаза, он оперся влажной ладонью о покрытый наледью каменный парапет.
– Что случилось? Прорыв? – послышался крик старшего, бегом приближающегося к ним.
– Да, но всё уже кончилось, – ответил Беляй. – Как услышали зов – так прибежали и поскидывали их со стен.
– Молодцы! – похвалил тот. – Кто заметил?
– Вячеслав. Он увидал и первым вступил в бой!
Старший подошёл к изборовчанину и, похлопав по плечу, заглянул в уставшие, подёрнутые мутной пеленой серые глаза.
– Молодец! – произнёс он. – Будешь поощрён! А вы все – мигом на свои места! Вячеслава – в дружинную избу, отдыхать. Его дозор на сегодня окончен. Великий князь благодарит тебя за службу.
***
Быстрые шаги Ивана эхом разносились по коридорам княжеских палат. Голова городской стражи был мрачен и сосредоточен. Он спешил доложить о событиях, развернувшихся на стенах.
Услышав настойчивый стук в дверь, Роговолд отложил очередной свиток, груда которых лежала перед ним, и поднял тяжёлые веки, припухшие от усталости.
– Войди! – негромко произнёс он.
В покои ступил Иван, тяжело дыша после стремительной ходьбы. Коротко поклонившись государю, он быстро произнёс, отвечая на его вопросительный взгляд:
– Ночью была попытка приступа.
– Этой ночью? – поднял брови Роговолд. – Уже утро. Почему меня не разбудили?
– Дело было перед рассветом. Попытку прорыва тут же отразили, и пока я организовывал усиление – уже занялась заря. Не было необходимости беспокоить тебя.
– Хорошо. Как только я увидел, что люди Владимира собирают метательные орудия на льду, я сразу понял, что это неспроста, – пожав плечами, ответил Роговолд. – Было очевидно, что им не перекинуть ядра через стены. Я это знал.
Князь потёр веки подушечками длинных, тонких пальцев.
– Расскажи подробнее, как всё было.
– Они отвлекли внимание ударами с юга, а сами попытались подняться на укрепления недалеко от Бирюзовых ворот, – чётко доложил голова стражи. – Наш дружинник, Вячеслав, заметил неприятеля и вступил в бой. Проявил себя отлично. А потом сбежались и остальные.
– Поощрите его. Он оказал городу услугу. Подумай, может, такого воина следует повысить? Пусть, например, будет старшим дозора. Он не ранен?
– Ранен. В грудь.
– Что ж, когда излечится – пусть принимает новую должность. Но пока – только подсобные работы. Мы должны ценить верность.
– Хорошо. Велишь ли ты сделать что-то ещё?
– Да, – подумав, ответил Роговолд. – Вряд ли они попробуют снова, но на всякий случай стражу на стенах нужно усилить. Увеличь число людей наполовину. На этом всё. Ступай.
Глава 9. Что есть Бог
– Вы куда тащите меня, люди добрые? – причитал Антон, пока несколько стражников, угрюмых и бородатых, вели его под руки в сторону посадного терема. – Я что, разбойник какой?
– Будешь знать, как языком трепать! – язвительно воскликнул Прохор, семенящий за ними. – Тимофей Игоревич тебя в бараний рог скрутит!
Тиун был доволен. Придя в кабак, где недавно его отмутузили, старик с удовлетворением увидел черноволосого наглеца на том же месте – за небольшим столом у дальней стены. Указав пришедшим с ним вооружённым мужчинам на Антона, он с улыбкой глядел, как сначала в страхе разбежались его приятели, а затем и самого обидчика, лицом вниз, потащили к выходу.
– А я ведь тебе говорил, кому служу, предупреждал. Ну ничего, теперь спеси у тебя поубавится! – пугал управляющий. – Будешь как шёлковый! Если, конечно, посадник тебя надвое не разорвёт! – добавил он, хихикнув.
Пленник недоумённо озирался по сторонам, слушая угрозы вполуха. Сначала черноволосый решил, что его просто поколотят, а затем отпустят на все четыре стороны. Но когда стражники втащили его вверх по ступеням в ворота внутренней крепости, а потом поволокли к величественному, приземистому строению, возведённому из чернодерева, мужчину охватило волнение. Сердце забилось чаще, и он ощутил, как внутри нарастает тревога.
«Неужели действительно у этого задохлика есть кто-то серьёзный? Я думал, он просто болтает», – мрачно подумал он, глядя по сторонам.
– Кого вы там приволокли? – спросил стоящий у входа в посадный терем охранник, пытаясь разглядеть лицо черноволосого пленника. – Нахрен он тут нужен?
– По приказу Тимофея Игоревича! – бойко сообщил Прохор. – Он самолично велел этого… – на мгновение управляющий замялся, подыскивая нужное слово, – невежу привести.
– Раз приказ посадника – ладно…
– Давайте его внутрь, мужики! – скомандовал тиун.
Антона потащили наверх, в терем. Его ноги, обутые в потёртые кожаные сапоги, безвольно стучали по деревянным ступеням.
Мужчина с удивлением рассматривал окружающую обстановку. Изнутри жилище выглядело ещё более роскошным, чем снаружи. Шкуры, серебро, изысканная резьба, украшавшая стены, свидетельствовали о богатстве и влиятельности человека, владеющего всем этим.
Антон почувствовал, как холодок пробежал по спине. Он никогда не видел ничего подобного. Раньше ему не доводилось бывать в таких местах.
Сквозь зал, украшенный массивными красными гобеленами, на которых была выткана чёрная зубастая щука, его повели дальше, вверх по лестнице, искусно украшенной резьбой по чёрному дереву. Затем – по коридору, едва освещённому, вглубь здания.
Наконец, Прохор, теперь горделиво шествующий впереди, остановился у высоких дверей. С ухмылкой взглянув на испуганного пленника, он громко постучал в них костяшками пальцев.
– Кто? – донёсся изнутри низкий голос посадника.
– Тимофей Игоревич, это я, тиун! – подобострастно ответил старик, приложив ухо к створке. – По твоему велению притащили наглеца из кабака. Темноволосый который.
Несколько мгновений из покоев не доносилось ни единого звука. Видимо, хозяин пытался вспомнить, о ком говорит его слуга.
– Ладно, заводи! – наконец приказал он.
– Ну всё, теперь узнаешь, с кем связался, – тихо прошептал на ухо пленнику Прохор, открывая двери.
Антона грубо втащили внутрь и бросили в центр просторной комнаты. Стоя на коленях, он поднял глаза, украдкой озираясь.
В углу горел очаг, сквозь окна струился тусклый свет пасмурного зимнего дня. Пахло деревом и дорогим вином. У самого огня, развалившись в кресле, сидел незнакомый ему человек. В руках у него был массивный серебряный кубок.
«Видать, это и есть посадник».
Незнакомец был крупным мужчиной. Его могучие руки свободно лежали на подлокотниках, а крепкие ноги, похожие на бочонки, были широко расставлены. Вид этого человека вызывал у Антона мурашки – такой уверенностью и могуществом веяло от него.
Посадник был одет в дорогой кафтан из красной парчи, густо расшитый золотом. Ворот этого одеяния, окружавший его толстую, могучую шею, был оторочен чёрным, блестящим мехом. Волосы цвета вороньего крыла были заплетены в тугую косу, на северный манер.
– Это он говорил, что мне перепадёт? – смерив стоящего перед ним на коленях мужчину хмурым взглядом чёрных глаз, негромко осведомился Тимофей.
– Да, хозяин! – залепетал Прохор. – Он самый!
– Что ж, хорошо, – кивнул тот и, обратившись к Антону, насмешливо добавил: – Ну что, давай, показывай, чего именно ты мне собрался всыпать.
Пленник затравленно покосился на выход. Бежать было бесполезно. Ввязываться в драку – тоже. Помимо посадника, с которым Антон вряд ли справился бы даже один на один, здесь находились ещё двое плечистых молодцов с оружием.
– Да я не то чтобы прямо так говорил! – с виноватой улыбкой, заискивающе пролепетал он. – Я же пошутил просто!
Тимофей, усмехнувшись, взял своей широкой, похожей на медвежью лапу ладонью серебряный кувшин и наполнил опустевший кубок.
– Ты знаешь, кто я?
– Да, ты глава Радограда! Я как только тебя увидал – сразу понял, что человек высокого полёта! Даже решил поначалу, что к князю меня привели! – льстиво ответил Антон.
– Правильно, – самодовольно подтвердил Тимофей. – Это мой город. А ты оскорбляешь хозяина в его владениях, проявляешь неуважение. Известно ли тебе, что я могу сделать с такой дерзкой вошью, как ты?
Он подался могучим телом вперёд. Стул под его весом жалобно заскрипел.
– К примеру, я прямо сейчас могу повелеть посадить тебя на кол. Знаешь, как это происходит? Мои люди вобьют между твоих ног толстую жердь, а потом поднимут и воткнут в землю так, чтобы ты постепенно насаживался на неё всё сильнее, пока она, наконец, не вылезет из твоего поганого рта.
Глаза Антона забегали. Угроза казалась реальной. Он легко мог поверить, что по взмаху руки этого человека с ним могли расправиться.
– Да не было такого, милостивый посадник, – испуганно заблеял он. – Я думал, что старик этот просто болтает, цену себе набивает! Заладил: «Тимофей Игоревич, Тимофей Игоревич»! Знал бы я тогда, кто это – разве стал бы языком чесать? Да ни в жизнь!
– Тебе не ведомо, кто в Радограде посадник? Не местный?
Пленник почувствовал, что за это можно зацепиться и вымолить прощение. Сделав скорбное лицо, он жалостливо заверещал:
– Нет, Тимофей Игоревич. Только на днях прибыл, ещё не обвыкся.
– Откуда?
– Из Белых Вод. Деревеньки…
– Я знаю, что такое Белые Воды! – грубо осёк его глава столицы. – Ты оттуда родом?
– Нет.
– Откуда ты пришёл в деревню?
Антон на мгновение задумался, не зная, как именно лучше ответить на вопрос.
– Недалеко от границы восточной был, – уклончиво сообщил он. – Потом к Радони двинул. Скитаюсь, одним словом! – и тем же тонким голоском продолжил увещевать: – Прости меня, ради Владыки! Отпусти, буду тише мыши сидеть, больше никогда обо мне не услышишь!
Посадник встал. С глухим стуком опустив кубок на стол, он медленно подошёл к Антону.
– А как же ты, вошь, в город-то попал? Ты, может, зодчий или целитель?
– Коли тебе надобно – кем угодно стану, хоть зодчим, хоть знахарем, хоть езистом! Только отпусти, а?
Тимофей взмахнул могучей рукой и несильно ударил пленника по уху. Однако даже такой оплеухи хватило, чтобы тот едва удержался на ногах. Голова мужчины сильно качнулась в сторону, в ушах зазвенело.
– Ты, сука, будешь шутки шутить? – зло процедил посадник. – Ты как в столицу попал?
От удара плащ Антона съехал, и взгляд цепких глаз Первого наместника упал на отвратительный белый шрам, протянувшийся от уха до уха.
– Понятно, пёс, чем ты на границах занимался.
Подняв глаза на довольного Прохора, внимательно наблюдающего за экзекуцией, он скомандовал:
– А ну, выйдите все отсюда!
– В-выйти? – не понял тиун.
– Да, вы все! Оставьте нас наедине.
– Но…
– А ну, живо пошли вон!
Стражники и Прохор тут же исчезли за дверями, растворившись в темноте коридора. Проводив их взглядом, Тимофей, вернувшись в кресло, продолжил допрос:
– Как звать?
– Антоном.
В ушах пленника всё ещё стоял звон после удара.
– Ну так что, Антон. Как ты попал в город? Предупреждаю: соврёшь – живым отсюда не выйдешь. Голыми руками язык вырву.
Ответа не последовало. Мужчина, испуганно глядя на хозяина терема, не решался начать рассказ.
– Давай, говори, – поторопил его Тимофей. – Коли не соврёшь – будешь жить. Что ты, подкупил стражу? Родственники в городе есть? Или попросту соврал на досмотре у ворот?
– Притворился отцом девочки-целительницы, – нехотя, глядя в пол, ответил пленник. – Якобы с ней иду.
– О, как! – удивлённо воскликнул посадник. – Вот это ты придумал! А настоящий отец где? – и, подавшись вперёд всем телом, тихо прошипел, вцепившись в допрашиваемого взглядом: – Зарезал?
Антон снова не ответил. Признаться в убийстве – это не шутка! За такое могут тут же казнить.
– Вижу по глазам, что убил, – усмехнувшись, понял Тимофей. – Рисковый ты парень! А что же она, “дочка” твоя, тебя страже не выдала? Кинули бы в темницу – и дело с концом! Почему не рассказала, а?
– Я… Отрезал…
– Что? – не разобрал посадник. – Что ты сделал?
– Я отрезал ей язык! – вдруг выкрикнул Антон, посмотрев Тимофею прямо в глаза.
Тот и так уже всё понял. Смысла молчать и притворяться простодушным дурачком больше не было.
С леденящей душу улыбкой пленник, не моргая, посмотрел прямо в чёрные глаза главы города. Тень безумия легла на его лицо. Казалось, Антон был сумасшедшим и только для вида прикидывался нормальным.
– Я убил её отца, а ей самой отрезал язык, чтобы меня не выдала, – прошипел он.
Тимофей уважительно покачал головой, отхлебнув из кубка. Такого он не ожидал от этого, недавно ещё умоляющего о снисхождении, человека.
– И куда ты её дел? – с живым интересом осведомился он. – Девчонку эту. После того как вас пропустили?
– А я её продал! – не переставая жутко улыбаться, сообщил убийца.
Глаза его, отражая свет пламени, пляшущего в очаге, источали жуткое, бесовское сияние.
– В публичный дом. За пару медяков и бутылку хлебного вина! На них я как раз пил, когда твой тиун пришёл за своим недоумком-братцем.
Тимофей Игоревич несколько мгновений молчал, пытаясь осмыслить услышанное. В комнате повисла звенящая тишина.
Внезапно он разразился громким, раскатистым смехом. Убийца, видя реакцию посадника, сначала тихо и неуверенно, а затем всё громче и веселее присоединился к нему.
– С роду такой мерзости не слыхал! – утирая слёзы, задыхаясь от хохота, пробормотал хозяин терема. – Это ж надо – зарезал отца, дочке отсёк язык и потом ещё и продал горемыку за бутылку хлебного вина! Что ж ты за человек-то такой?
– Каждый борется за выживание и кусок. А другим ремеслам я не обучен!
Успокоившись, посадник поднялся и, подойдя к по-прежнему стоящему на коленях Антону, сел перед ним на корточки.
– А Зарога не боишься – такое вытворять? – прямо в глаза спросил он.
– Не боюсь! – не колеблясь, ответил тот. – Если он и есть, ему плевать! Ни разу не видел, чтобы он кого-то от чего-то защитил.
– Хочешь сказать – нет бога?
– Есть. Острый нож на поясе – вот настоящий бог! Он и защитит, и покарает, и брюхо набить поможет!
– Рисковый ты и бессовестный, – задумчиво произнёс Тимофей. – Если за три медяка готов сироту в публичный дом сдать, что тогда сделаешь за хорошую плату? За щедрую плату?
– Всё! – воскликнул убийца. – На всё буду готов!
Посадник взглянул на него другими глазами. Наступали непростые времена, и такой человек мог быть ему полезен. Очень полезен. Первый наместник князя медленно поднялся, нависнув над Антоном, подобно грозному утёсу.
– Согласен ли ты служить мне?
– Если ты будешь платить – да! Согласен!
Огонь весело потрескивал в очаге, отбрасывая дрожащие тени на стены. Из-за окон, с улицы, доносились приглушённые голоса людей и мерный стук колёс проезжающих мимо телег. Детинец жил своей размеренной дневной жизнью, наполненной звуками и движением.
Взяв со стола кубок, Тимофей без единого слова протянул его Антону. Продолжая стоять перед ним на коленях, убийца, не сводя глаз с лица посадника, сделал несколько глотков.
– Тогда у меня есть для тебя дело.
Хозяин терема говорил низким, похожим на звук надвигающейся грозы, голосом. Двое – горделиво возвышавшийся посреди комнаты Тимофей и притихший у его ног Антон – выглядели странно. Казалось, будто Первый наместник, подобно езисту, принимал клятву верности у новообращённого.
– Дело, достойное такого человека, как ты. Но не забывай, что только моя воля отделяет тебя от смерти. Я покупаю твой нож. Значит, теперь твой бог – я!
Глава 10. Огонёк надежды
За стенами шатра простиралась бескрайняя ледяная гладь замёрзшей реки, покрытая тонким, сверкающим снежным ковром. Вдалеке, словно мираж, в ночном мраке виднелся величественный и таинственный Радоград, а на его фоне мерцали огоньки многочисленных дозоров, бдительно стерегущих покой лагеря.
Луна, похожая на серебряную монету, неподвижно висела в небе, заливая пространство вокруг мягким, призрачным светом. Всё замерло в ожидании рассвета, кроме разве что, неугомонного ветра, который, не утихая ни днём, ни ночью, пронзительно выл, стараясь пробраться под одежду дружинников и в согретые пламенем очагов шатры.
В этот момент двое людей в большом лагере нашли свой укромный уголок, свою спокойную гавань, где время, казалось, остановилось.
Снаружи доносились приглушённые голоса стражников. В жаровне ярко горели поленья, отбрасывая мерцающие всполохи на тёмный, лоснящийся мех шкур, под которыми два тела сплелись, словно руки езиста, возносящего молитву Зарогу.
Однако, несмотря на уединённость, любовники не могли расслабиться и поддаться сладкой неге.
Владимир, лёжа на спине, напряжённо глядел вверх, на колеблющийся потолок шатра, погрузившись в мрачные раздумья. Лада, удобно устроившись на нагой, покрытой шрамами груди любимого, рассматривала его лицо, нежно перебирая русые волосы тонкими пальцами.
Князь, почувствовав её касания, улыбнулся, но тяжёлые мысли не оставили его.
– Что случилось, чем ты так обеспокоен? – наконец, тихо спросила девушка. – Я не могу видеть, как ты мучаешься! Облегчи груз, поделись им со мной.
С тяжким вздохом Владимир прикрыл свои голубые глаза.
– Думаю, ты и так всё понимаешь, – мрачно ответил он. – У меня есть опасение, что мы попали в тупик. Ничего не движется. Люди ходят с угрюмыми лицами, кажется, многие в лагере потеряли надежду. Ещё немного – и я сам присоединюсь к ним.
– Потеряли надежду? Почему?
– Начался зимобор, – пожал плечами мужчина. – Ещё немного, и Радонь растает. Осаду придётся снять. А до следующей зимы, когда можно будет попробовать снова окружить город, я вряд ли продержусь.
– Возможно, всё ещё образуется, – попыталась успокоить любимого Лада. – Правда на твоей стороне. Владыка поможет!
Владимир печально улыбнулся, взглянув на неё. Такая хрупкая, такая нежная. Он знал, что, ничего не смысля в военном деле, она сказала это только для того, чтобы поддержать своего любимого.
– Владыка поможет, если продлит зиму ещё на два месяца, – задумчиво отозвался он, коснувшись пальцами её густых каштановых локонов. – Но вряд ли он будет менять порядок вещей из-за ссоры двух князей.
– На два месяца, может, и не продлит, – согласилась Лада. – Но до конца зимобора – вполне может. Такое случается! Кроме того, я думаю, что Радонь в этом месте очень широкая, но зато не глубокая. Лёд тут держится за остров, и потому ледоход начнётся нескоро.
Мужчина невольно улыбнулся, слушая наивные рассуждения девушки.
– Я буду верить, что так и произойдёт!
Подавшись вперёд, он нежно поцеловал её. Среди множества людей в лагере только она не ждала от него никаких решений. Напротив, девушка сама давала любимому надежду, что хорошая идея вот-вот придёт.
Ситуация была крайне серьёзной. В любой момент могло наступить потепление – и тогда осада завершилась бы. Дружина Владимира тоже это осознавала и со страхом встречала каждый новый день, в то время как Роговолд начинал его с надеждой.
Если войско, не приведи Владыка, взбунтуется – что тогда произойдёт с ним? Могло случиться что угодно!
Но больше князя тревожило другое – что в таком случае будет угрожать Ладе? Прекрасная женщина посреди лагеря, полного озлобленных мужчин, не могла чувствовать себя в безопасности. Сейчас она под его защитой, но как долго это продлится?
Владимир получал вести из города. Его источники прикрепляли записки к стрелам и выпускали их в ночное небо, целясь в условленное место, где их и подбирали люди Ильи. Командующий знал о голоде, смертях и озлобленности горожан. Но пока дружинные избы Роговолда были наполнены верными воинами, рассчитывать на бунт внутри Радоградских стен не приходилось.
Кроме того, почти все лазутчики, с которыми князь поддерживал связь в начале осады, были пойманы городской стражей, которая на удивление хорошо выполняла свою работу.