Мандрапапупа, или Тропами падших комет. Криптоапокриф северо-украинской традиции Непонятного

МОКЬЮМЕНТАЛЬ

— Ну, как впечатление? — поинтересовался я у Кота на обратном пути.

— Да как обычно, — ответил он. — Итог таких заигрываний давно известен: те поумнеют, эти поглупеют, остальные — краями.

— А поэты?

— Не без запала, хотя марионетки. С них спрос невелик.

— Как это? — удивился я, всё ещё находясь под впечатлением от увиденного. Мне казалось, что только что мы стали свидетелями акции, с которой наконец-то начнётся некий новый этап, отсчёт…

— Ты разве не заметил, насколько механичны были все их действия? Движения замедлены, речь без эмоций, как у роботов. Пустые взгляды, бледность, пониженный уровень энергии. Неужели не видел?

— Так может они чего-нибудь того… приняли перед перфомансом?

— Поверь, я знаю разницу между человеком, принявшим «того», и тем, кто думает, что пляшет в Circus agonius по своей воле, а не под дудку хитреца Агона…

Его глаза озорно заискрились.

— Не просто знаю, а покажу, чтобы и ты знал! — оживился Кот. — И более того, покажу не сомнамбулу, вроде твоих поэтов. Вообще, забавно, что они себя таковыми считают. Впрочем, это заблуждение у них скоро отвалится, как ящерицын хвост. А тебе, юнга, предстоит увидеть плясуна, который, невзирая на ужас своего положения, даже в аду сумел облюбовать тёпленькое местечко и заручиться поддержкой господ, чьи тени незримы. Естественно, речь об одном из питомцев послевоенного Голливуда…

Сбитый с толку его последней ремаркой, я спросил:

— Зачем мне на него смотреть?

— Просто увидеть, что бывает и такое.

Забегая вперёд, отмечу, что касательно акции и её организаторов Кот оказался прав. Случившееся в Молодёжном аукнулось эхом в пустых черепах сограждан и вылетело прочь, не вызвав брожения сердец, несварения умов, меряченья сознаний и прочих спецэффектов. А поэты, хотя и оставались ещё некоторое время более-менее молодыми, уже не предпринимали попыток устраивать хэппенинги, да и вообще касаться границ дозволенного. Пополнив милионноротую армию обывателей, они предпочли прилежно обрастать жирком в недрах карьерных лестниц, опутанные кредитами и евроремонтами…

— Раз уж ты почтил присутствием котэль, — сказал дядя Олег, заряжая кассету в видеомагнитофон, — глянь мою недавнюю находку.

Пользуясь пультом дистанционного управления, он долго перематывал записанный в плохом качестве французский фильм, пока, наконец, не добрался до нужной сцены, в которой на пару секунд возник карикатурного вида месье с магендавидом на груди — зыркающая инфернальным взглядом помесь Гурджиева с Роном Джереми. Кот нажал паузу, зафиксировав загадочного маэстро на стоп-кадре.

— Это комедия «Великолепный» с Бельмондо в главной роли. Снята в 1973-м. Тут любопытна, неожиданно обнаруженная мной, микро-пародия на гениального провокатора, психомага и таролога Алехандро Ходоровски, снимавшего, опять-таки в 73-м, «Священную гору», вскоре ставшую культовой. Гроссмейстер Анатолий Карпов в том же году получил свой первый шахматный «Оскар», а советские зрители, смотревшие фильм в кинотеатрах, даже не догадывались, о ком это ушлый издатель, играющий в картине также роль международного злодея по фамилии Karpoff, кричит в телефонную трубку:

— Вы знаете, кто здесь? Самаэль Витовски, автор книги «Сексуальная революция»! Гений, предтеча!.. Он пробудет в Париже ещё два дня! Пьёт, как лев!

Если присмотреться, то видно, что в руках у «месье Самаэля» детский комикс про ковбоя Лаки Люка, намекающий на мистический вестерн о шерифе Блуберри, созданный знаменитым Мёбиусом по сценарию того самого Ходоровски. Известно, что студия «Film d’Art», выкупив права у издательства «Oscar», собиралась экранизировать новеллу с молодым Бельмондо в главной роли. Тем паче, что именно с него Мёбиус рисовал образ своего шерифа. Однако из-за неафишируемых «творческих разногласий» фильм снят не был. А теперь и подавно не будет — Жан Польевич для такой работы уже супер-стар.

— Как видишь, — сказал Зелёный, подводя черту, — совпадений и аналогий немало. И почти все они поддаются рациональному объяснению. Но одно остаётся загадкой: зачем режиссёру лёгкой и немудрёной комедии вдруг понадобилось вставлять в неё совершенно неуместный и по сюжету ничем не оправданный эпизод с месье Самаэлем? Конечно, можно предположить, что он мог понадобиться не режиссёру, а кому-то другому. И если это так, то актуальность вопроса «зачем?» возрастает…

Меняя кассеты, Кот демонстрировал другие находки, сопровождая просмотр рассказами, из которых я узнал много нового. Выяснилась, например, кокаиновая подоплёка одной из первых диснеевских мультяшек, где имя Белоснежки — жаргонное название «ангельской пыли», а символы этапов погружения в зависимость от неё — имена и количество гномов. Лента «Аладдин» оказалась о событиях далёкого будущего, творящихся в пережившем Апокалипсис мире, поскольку тамошняя магия — наследие предыдущей цивилизации, а генномодифицированный попугай понимает речь людей и вспоминает о братьях Маркс и Джеке Николсоне. В фильмах о Джеймсе Бонде имя ключевого действующего лица — это на самом деле переходящий от агента к агенту кодовый титул, равно как «M» и «Q». Одним из подтверждений является тот факт, что от серии к серии меняется исторический антураж, соответствующий времени съёмок, а главный герой не стареет. А уж фильмы Кубрика так и вовсе антология загадок и скрытых посланий.

Невинней всех в этом ряду выглядел триллер 72-го года «Синяя борода», снятый венгерским оператором с фамилией Погань по сценарию итальянца Кончини и под руководством канадца Дмитрика. Но как только Кот вскрыл мистико-эротическое нутро этого фильма, невинность уступила место кошмару похлеще, чем в оригинале Перро.

Наконец, из кладовки была извлечена кассета с фильмом, в котором играл обещанный Котом питомец «Фабрики грёз». Отмотав на нужный эпизод, Зелёный объявил:

— Рискующих это смотреть, я заранее предупреждаю: все аллегории следует читать между строк задом наперёд, моргая на 25-м кадре, плюя на 26-й и крестясь через левое плечо по часовой стрелке. Готов? Поехали!..

Копия была отвратительного качества, перевод отсутствовал. Но едва герой запел, затанцевал, заиграл на скрипке, моё недовольство словно ветром сдуло. На маленьком участке съёмочной площадки он кружил, как безумная юла, как калёное ядро за миг до взрыва — сиял, царил, искрил дождём импровизаций, бил молниями юмора. Поражала не только небрежная лёгкость, с которой он откалывал разнообразные кунштюки, а и безупречное владение телом, голосом, смычком. Такого накала феерию я видел впервые.

— Однако!

— Впечатлило?

— Ещё бы!

— Знаешь, что это?

Я отрицательно покачал головой.

— Когда-то знаменитая «Цыганская запойная», она же «Gypsy drinking song». Та ещё головоломка, полная загадочных намёков и аллюзий. Впервые проявилась в Штатах, в весьма странном киномюзикле 49-го года (якобы по мотивам «Ревизора»). Название постановки ухорезное: «Inspector General». Наводит на размышления, не так ли? Исполнитель — непревзойдённый трикстер по имени Дэнни Кей, личность коего — ключ ко всей шараде. Но где же замок, да и стоит ли его открывать перед теми, кто не в теме? — он выразительно посмотрел на меня.

Сохраняя напускное равнодушие, я глядел, не мигая. Очевидно, такая реакция устроила Зелёного и он продолжил:

— Золотое дитя Голливуда, предтеча грядущего Ренессанса, иудей с арийской внешностью, с детства блиставший талантами в математике, шахматах, поэзии, игре на музыкальных инструментах, фехтовании, танце, пении (в том числе оперном), и конечно же актёрской игре. Человек, одинаково легко осваивавший иностранные языки и дирижирование симфоническим оркестром — легендарный Дэнни Кей, практически неизвестный на родине его родителей-одесситов — в данном отрывке он блистательно исполняет каскад очень специфичных песен и танцев.

Под личиной комедии от профанных глаз благополучно сокрыта и каббалистическая символика, и енохианское пение — я имею ввиду фрагмент из «Девятнадцатого Ключа», полученного Джоном Ди от ангела Мадима, — и маздеистский «огненный пляс», изящно сплетённый с чардашем, и элементы с саблей из масонского ритуала посвящения Воина, и троекратный отказ от Чаши с отравленным вином, содержащий, помимо прочего, завуалированный намёк на Грааль гностиков…

— Там действительно всё это есть? — недоверчиво спросил я.

— Учись читать язык символов, юнга! Постигай стихию метафор и мир аллегорий коренным образом: зри в корень незримого! Как говаривали древние через рот папы незабвенного Остапа Ибрагимовича, имеющий уши да увидит зорким оком сердца то, что осталось за 25-м кадром, между строк. Ты ведь расслышал, кто из иудушек-гостей, званых на пир, изначально намеревался погасить «вином забвения» всепожирающий огонь вины?..

И верно — я вспомнил, как, вслушиваясь в диалоги, различил выражение «deadly poison» в скороговорке одного из персонажей и, вроде бы даже понял, что этот пойзон он предназначил себе, а не главному герою.

— …А в финале — жертва Бафомету и катарсис, облечённый в комедийную форму, дабы до окончания поры General Silentium о тайном послании, переданном через киноплёнку, знали только господа, не отбрасывающие тени.

— Упомянутый вами «силентиум» — это…

— То, что называют Великим Молчанием. Объявляется некоторыми тайными орденами в период кризиса. Длится до прихода так называемого брата Никодима — это такой… Что-то вроде тебя, — сказал Зелёный с нервной усмешкой.

Сболтнул лишку или мне почудилось?

Сочтя благоразумным вернуть вектор беседы в прежнее русло, я спросил:

— В чём же заключалось кинопослание, о котором вы упомянули?

— Уверен, что вопрос по адресу? — улыбнулся Колокольников. — Если ты не заметил, тень всё ещё скачет за мной, как нить за иглой.

— Уважаемый дядя Олег, вы сами начали этот разговор. А теперь вдруг решили юлить?

— Ты неправ, юнга. Ну да ладно… Короче, есть тема. Обзовём её туманно, но поэтично: «Запой Диониса». Если кратко, суть в том, что некая сила для реализации своего замысла пожелала заручиться поддержкой другой силы. И, насколько можно судить по дальнейшим событиям, поддержку получила. А то, что ты видел — микрочастица грандиозной стратагемы по приманиванию желаемого. Заострим переходом на личность. Я, допустим, желаю тотчас же метнуться к стоянке тридесятого троллейбуса, где под именем «Слънчев бряг» и эгидой болгарской грани Ра со вчерашнего вечера фигурирует козырная заныр-нора, кир-бар, ларёк-раёк № Раз, до краёв набитый непочатым краем «Солнце-браги». Надеюсь, примешь долевое участие или мне жрать соло не солоно хлебавши?..

КАРБОНАРИЙ

На одном из таких, как говорил Колокольников, «мокьюментальных» киносеансов я пересёкся с Карбоном. Рассказывали, что кличку свою он получил ещё в детстве. Будто бы в дождливую погоду маленький Карбон носил не болоньевую куртку из универмага «Детский мир», как другие детишки, а специально сшитую из дефицитной карбоновой ткани плащ-палатку армейского образца, чем и заслужил соответствующее прозвище от старших пацанов с района.

Родители Карбона были вполне приличными людьми, жили скромно, а трудились в институте микробиологии, размещавшемся в усадьбе ХІХ века, принадлежавшей загадочному помещику Глебову, за которым, когда он ещё был жив, по городу ходила дурная слава чернокнижника и колдуна.

В 10-м классе у Карбона проявились две тяги: к лицедейству и саморазвалу. Он настолько талантливо копировал интонации, повадки и диалоги своих школьных учителей, что по вечерам его вызывали во двор «представлять». На лавочки детской площадки сползалась не только местная шелупонь. Иногда захаживали блатные. Театр одного актёра зажигал огни и все ухохатывались, глядя на забавные ужимки лопоухого Карбона. После представления ему в знак благодарности подносили угощение: папиросы, пиво, порой дешёвое вино. Он быстро втянулся и вскоре уже выкуривал по пачке в день, регулярно прикладываясь к бутылке. Дальше — больше. Знакомым порой казалось, что табак и алкоголь — то единственное топливо, на котором работает карбоновский организм.

Бедные мать с отцом, прозрев, как-то сразу надломились, на удивление покорно приняли, что их сын прогуливает школу, шатается по городу с разной шпаной, возвращается поздно и ночи напролёт слушает некую музыкалоподобную дичь. Смирились и с тем, что из его одежды никакой стиркой не вытравить винно-табачные миазмы. Не перечили, даже когда он притаскивал домой опухших растрёпанных женщин неопределённого возраста, смердевших ещё хуже, чем сыновнее шмотьё.

Так бы и тянулась эта малопримечательная история о пропащем юноше. Но тут грянула перестройка. С её приходом жизнь Карбона резко изменилась.

Первым ударом стало исчезновение родителей. В канун Пасхи 86-го, незадолго до взрыва Чернобыльской атомной станции, они отправились в поход на байдарках по Десне и не вернулись. Их долго искали с милицейскими собаками и водолазным отрядом, к поискам подключали энтузиастов из ближайших сёл, но безрезультатно. Ни тел, ни вещей, ни байдарок, традиционно выпрошенных у знакомого тренера, которому потом здорово нагорело от начальства за махинации с казёнными плавсредствами.

Карбон остался один в своей клетушке панельной четырёхэтажки на Кругу. Кроме квартиры в наследство ему досталось множество книг, большинство из которых были написаны птичьим языком науки, который ничего не прояснял, а только ещё больше запутывал юношеский разум, и без того придавленный случившимся.

Карбон подался в строительное ПТУ, из которого его вскоре попёрли за прогулы и появление на уроках в нетрезвом виде. Корочки монтажника накрылись бетонной плитой.

Весной того же года судьба подкинула новый сюрприз в виде повестки, обнаруженной в почтовом ящике. В ней сообщалось, что горвоенкомат требует от Карбона уплаты по счетам. «Верни должок Родине, сынок, а иначе…» — сквозила угроза меж строк призывной бумажонки. О том, что может произойти в случае невозврата долга, Карбону думать не хотелось.

Его забрали в армию. Что он там делал, где служил — история умалчивает. Умалчивал и сам Карбон, демобилизовавшийся спустя два года. Казалось, что ни внешне, ни внутренне служба его не изменила. Такой же, как раньше, вертопрах, он быстро вернулся к прежнему образу жизни — пьянки-гулянки, случайные заработки, случайные связи. Жизнь одним днём, без забот, без обязательств.

На теме военщины мы с ним, собственно, и нашли общий язык. Карбону нравилось слушать мои байки об армейских буднях. Ничего удивительного — приколов там хватало. Взять хотя бы присягу: торжественный зимний день, солнышко в спину, лютая морозяка кусает за нос, нервы натянуты и намотаны на кулак, а вокруг суета сует.

Это как раз всё понятно. Неясно другое: почему, когда весь батальон от души гонял по плацу мятущееся эхо, раскатистыми залпами десятков глоток ахая «ЗДРАВ!!! ЖЕЛАМ!!! ТАИЩ!!! АЛКОВНИК!!!», Лёлик Одесса, стоявший в моей шеренге, грохочущим баритоном вторил «ГАВ!!! ГАВ!!! ГАВ!!! ГАВ!!!». Так и прогавкал всю присягу. В таком случае, кому он, спрашивается, присягнул на верность: псоглавцам или богу Симарглу?

А слышали бы вы, как он лихо расправлялся с арией Фигаро, чеканя шаг в общем строю!..

Или вот: завели нас, молодых солдат, в хлеборезку в качестве неоколоченных боксёрских груш. Били в порядке живой очереди, для науки. Не в научных целях, конечно, а чтоб знали. И не так, что всех без причины да в рыло, а с индивидуальным подходом. Правда, по сокращённой схеме. То есть:

— Фамилия?

— Сидоров!

— Чё, серьёзно? Получи, Сидоров!

Буц-буц-буц! — Сидоров падает, как бурдюк. «Сгинь, дерьма кусок! Нэкст!». Ни одного, отоваренного без повода — фамилии-то у всех имеются.

А я гляжу на это дело и смекаю, что очередь всё короче. Вот-вот клешня краснорожего хлебореза укажет мне путь в Валгаллу, которым уже отползла добрая дюжина поверженных бойцов. Надо что-то думать… Ага, выхватываю из внутреннего кармана блокнот с ручкой, быстро рисую лопоуxо-конопатую морду в берете и тельнике, рычащую оскаленной пастью «Блевоящеры! Мандатры хренорылые!».

— Какого, мля, ты там чёркаешь? — надвигается свирепый хлеборез.

— Заипашь ему художественно, Серый! — ржут хлеборезьи кореша.

Успеваю написать возле морды «Серж», вырываю листок и сую его под нос прототипу.

— Смотри! Узнал?

С веснушчатой хари сползает свирепость. Серый недоумённо хлопает рыжими ресницами, рассматривая картинку, добреет и расплывается в улыбке имбецила.

— Ну, мля, художник… Ну, ты в натуре!.. Не, ну япона жеж мать, яманарот!.. Зёмы, зыбай хохму! — показывает он рисунок корешам. Их ржание переходит в уханье наподобие совиного, следует ряд эмоционально окрашенных непарламентских фраз и звучит неожиданный вердикт:

— Свободны, духи! Валите нафиг!

Не веря своему счастью, те, кого не успела задеть карающая длань хлебореза, поднимают с пола боя помятых товарищей и, подобно духам павших предков, безмолвно уводят их в сторону чистилища, роль которого играет солдатская курилка. А мне, в который раз, вспоминается выражение «волшебная сила искусства».

Специфический казарменный стиль общения побуждал впихнуть невпихуемое между строк, что я, согласно заданию замполита, совершил в батальонной стенгазете «Стропорез»:

Заказчик, ожидавший иного, получил разрыв шаблона, и без того готового к уменьчтожению вследствие неумеренного потребления вредных и невкусных напитков. Дабы боевой дух родного подразделения не начал разлагаться до завершения гарантийного срока службы, зампол поспешил залепить стихиру патриотическим плакатом, на котором для вящей убедительности собственноручно накарябал магический символ — трезубец Нептуна.

Но все эти выверты меркнут на фоне фекального кошмара с эпицентром в виде солдата гвардии Деримухи, чью фамилию народная молва занесла на скрижали истории, передаваемые из уст в уста. Та же молва по этическим причинам изменила сию фамилию без ущерба для смыслового наполнения: Дерьмуха. И вот почему…

Будучи дневальным, он догадался пробить засорившийся унитаз путём швыряния взрывпакета в гущу каловых масс. Благодаря солдатской смекалке в казарме забил Бахчисарайский фонтан нечистот, в которых чуть не утонул находчивый Деримуха. За что (и многое, многое другое) был признан чуждым элементом, оперативно выпилен из наших рядов и комиссован в дурдом, а потому не успел всерьёз подорвать боеготовность родной роты.

После его отхода в мир иной медицинской парадигмы выяснилось, что подушка, на которой он спал, являла собой остров сокровищ в миниатюре. Вместо положенных по Уставу пуха и перьев она служила вместилищем засохших хлебных корок, гнутых вилок, стреляных гильз, взрывпакетов, элитных портянок из бархатного клубного занавеса, махрового полотенца для чистки сапог, офицерских погон, рыльно-мыльных принадлежностей, стрёмного журнала на зарубежном языке и колоды карт эротического толка.

Судьба двух последних лотов сложилась не столько кудряво, сколько витиевато и заслуживает триумфального шествия по экранам страны в виде убойного шлакоблокбастера.

Карбон гоготал над этими рассказами громче всех, но своими историями делиться не спешил. Лишь однажды, будучи в сильном подпитии, он обмолвился, мол, у них в роте тоже служил один, а теперь его что-то часто стали по телику показывать. Типа, певец. И что, мол, старшой бы этого не одобрил. Но, заметив, что шумевшие собутыльники замолчали и уставились на него в ожидании продолжения, Карбон скомандовал «Налить!», выпил залпом и перевёл разговор на другую тему.

Казалось, рифмовать он может в любом состоянии. Подключение к эгрегору владык Парнаса происходило, обычно, с помощью быстрого употребления алхимических сочетаний крепких напитков и несочетаемых с ними жижиц. Архитектором горюче-смазочных смесей, облегчавших скольжение по струнам поэтической лиры, выступал, разумеется, Кот Зелёный.

У меня сохранились обрывки газет, служивших скатертями во время многочисленных застолий, на которых Карбон на удивление каллиграфическим почерком фиксировал свои импровизации.

Однажды на одном из таких кусочков обнаружилось кое-что обо мне:

Тонкий стёб перемешивался с плотным табачным дымом, многодневным перегаром и тяжёлыми мыслями о скором финале. А в результате на краешке грязной газеты рождалось:

Откуда в нём всё это бралось, из каких потаённых источников черпал он вдохновение? Теперь уже никогда не узнаем.

Позже, когда дома у Карбона появился компьютер, сочинялась и музыка — с помощью некой англоязычной программы, в которой наш фигурант ухитрился разобраться, не зная ни языка, ни нот. На выходе получился какой-то невообразимый электро-турбо-шансон с элементами блюза, цыганщины и бурятского горлового пения, спетый на жуткой помеси русского, английского и суржика.

Карбон записал пару десятков песен собственного сочинения, назвал всё это «Дебют дoлбoлюбa» и пригласил корешей с района к себе на хату, дабы во время презентации обмыть это дело чин-чинарём. В итоге вся честная компания так налимонилась, что под звуки нового музыкального стиля пошла крушить мебель, а затем вжарила дикие половецкие пляски вокруг костра, разведённого прямо на полу из остатков карбоньего гарнитура. Системник с демо-диском дебютного альбома погиб в огне.

А ещё Карбон здорово рисовал. До пожара все стены и частично потолок его небольшой квартирки покрывала сложная разноцветная фреска, тщательно прорисованная и постоянно дополняемая нанесением новых изображений поверх старых. В ней, как сказал поэт, «смешались в кучу кони, люди и залпы тысячи орудий», отразилось и переплелось всё любимое наравне с ненавистным, ужасное вперемешку с прекрасным. Описать её невозможно. Карбон ваял эту фреску несколько лет, но копоть, покрывшая стены жилища, уничтожила всё за считанные минуты.

Летом того же года Карбон с приятелями подрабатывал на стройке в одном из сёл Черниговской области. Неукротимый талант нашего героя и здесь раскрылся во всей красе. Не удивлюсь, если местное население до сих пор с содроганием вспоминает татуированные дрова, поп-арт на сортирах, боди-арт на поросятах, не говоря уже о покрытом граффити коровьем стаде и, конечно же, о тракторе, который ночью полностью заклеили обоями. О Бэнкси тогда никто и слыхом не слыхивал, зато имя Карбона было у всех на устах.