Мандрапапупа, или Тропами падших комет. Криптоапокриф северо-украинской традиции Непонятного

Жена Долбочуба прятала свою несчастную головушку в таз с грязным бельём и принималась безмолвно выть в режиме ультразвука.

Квартиру №47 занимал отставной генерал Салтыков — последний потомок древней военной династии, прославившейся ратными подвигами во славу государства Российского, а позже и Советского.

Под давлением властной бабушки его назвали Енохом. Ах, если бы бедная женщина только знала, в сколь эзотерические дали заведёт внука это имя! Тогда бы она не противилась желанию родителей дать сыну имя Георгий — в честь деда-народовольца. Однако бабушка не могла поступить иначе. Она была связана клятвой, которую с неё взяла перед смертью последняя живая ученица Сведенборга — немецкая старуха Петушайзе.

— Клянись ему! Клянись! — сипела духовная дщерь великого шведа, биясь в агонии на смертном одре. В иссохшей руке она судорожно сжимала пожелтевший свиток. На лице присутствовавшей поблизости юной воспитанницы отражалось борение внутренних сомнений.

— Клянись на его рукописи, дабы потомки до девятого колена были спасены, как предрекал учитель!

— Клянусь… — потупив очи, кротко молвила румяная отроковица, будущая Салтычиха.

— Scheiße! — заорала старуха, вытаращив страшные бельма и брызгая беззубым ртом на нежный атлас складок чайного платья отроковицы. — Говори, как я учила, russische schlampe!

Холодная сталь сверкнула во взгляде девушки. Она коснулась пальцами края свитка «Daedalus hyperboreus» и, не поднимая головы, твёрдо произнесла:

— Клянусь, что мой первый внук будет наречён Енохом ради просвещения людей в век Страха и для спасения их потомков до девятого колена.

Услыхав желаемое, старуха рухнула на подушки и удовлетворённо испустила дух через одно из своих «нескромных сокровищ», давно утратившее оба этих определения и нарицаемое таковым лишь в знак памяти об увлечении мессиром Дидро, благодаря коему госпожу Петушайзе занесло в Санкт-Петербург под именем «Madame de Zoltikoff»…

Примечательной особенностью угловой генеральской двушки на четвёртом этаже была вовсе не её малоформатность и не аскетичное убранство. Вид из окон — вот, что в данном случае представляло интерес. С одной стороны открывалась панорама монастырского подворья с величественными церквями, трапезной и хозяйственными постройками, утопавшими в зелени вековых дубов и лип, а в туманном далеке виднелась загадочная Болдина гора с Троицким собором и колокольней. С другой стороны взгляд из окна упирался в толстые стены, увитые поверху колючей проволокой под напряжением, в крепкие решётки на окнах да в безрадостный двор старой тюрьмы, возведённой ещё при Екатерине ІІ.

Можно с 99-процентной уверенностью утверждать, что едва ли отыщется на свете вторая такая квартира с аналогичным обзором и, разумеется, высший промысел создал данную обитель неспроста, а Салтыков, будучи весьма специальным человеком, проживал там не зря. Мало кому известно, что этот несгибаемый старик руководил тайным обществом, именуемым «орден Икара». Впрочем, друзья мои, не стоит забегать вперёд. Вскоре нам предстоит узнать, какой росток дало енохианское зерно, посеянное между тюрьмой и монастырём.

Об остальных жильцах дома №1 на улице Тихая разумнее будет вообще не упоминать до особого распоряжения. Ну разве что немного позже будет кое-что сказано о проживавшей в этом доме девочке, с которой мы вместе ходили в детский садик, где состояли в секретном «союзе девяти». Впрочем, всему своё время…

— Привет, кума! — крикнул Стожар сороке, бодро застрекотавшей с ёлки при нашем приближении. — Как живётся-можется?

Птица в ответ издала странный хрипло-квакающий звук и покосилась на меня.

— Ах, вот так вот! Насколько это правда?

Сорока с презрением клюнула висевшую рядом шишку и демонстративно отвернулась.

— Смотри мне! Если тут какой-то подвох — душу распетушу!

Но та по-прежнему изображала чучело.

— Так, — обернулся ко мне Макарыч, — похоже, сегодня наклёвывается что-то заслуживающее внимания. Вариантов у нас всего два и оба под боком. Айда в гости!

В тот вечер будка-мастерская художника Кочерги оказалась пуста, и Гога как-то уж слишком буднично кивнул на четырёхэтажный кирпичный дом, таящийся в тополях между монастырём и тюрьмой.

— А в соседней ноосфере дым коромыслом, судя по окнам настежь. Всё один к одному. Стало быть, пришло время посетить отставника Салтыкова и восславить Икара.

Я предпочёл не задавать вопросов и двинул вслед за наставником.

Мы поднялись на последний этаж, где Стожар без звонка и стука спокойно толкнул угловую дверь и вошёл в квартиру. А за ним и я. Переступил порог и сразу задохнулся, словно из меня вмиг вынули весь воздух. В квартире было так плотно накурено, что хоть вешай Звёзды Героя на астральные погоны тому, кто умудряется жить в столь задымлённом помещении. Глаза застлало серой пеленой, голова закружилась, затошнило, но чей-то чёткий и ясный голос, прозвучавший из глубин квартиры, удивительным образом отрезвил меня и прояснил сознание.

— Представьте себе, что в будущем произошло немыслимое. Вы достигли всего. По максимуму. Вы сказали новое слово в искусстве. Ваши выставки проходят по всему миру. Ваши работы стоят миллионы. Крупнейшие университеты приглашают вас читать лекции об актуальном положении дел на передовой творческого фронта. Вы полностью реализовались как художник. А впереди открываются совершенно невероятные перспективы. Такова реальность…

В дверном проёме комнаты, ещё более мутной от дыма, чем прихожая, стоял невысокий седой человек с тёмным волевым лицом. Произнося свою странную речь, он то и дело щёлкал янтарной зажигалкой. Я обратил внимание на мелкие пропалинки, усеивавшие его серый костюм, как будто это была спецовка сварщика. Мне вспомнилась фраза из анекдота: «А ведь я сварщик-то не настоящий». Может рвануть отсюда, пока не поздно?

Закончив вещать, седой вопросительно посмотрел на меня.

— Представил, — сказал я, преодолевая некоторое внутреннее сопротивление. Удивительно, но теперь мне вновь легко дышалось, а тошнота бесследно рассеялась.

— С этого момента живите так, будто вы побывали в своём светлом будущем и твёрдо знаете: его приход неотвратим. Это всего лишь вопрос времени. Действуйте как тот, кому неведомы сомнения. Как тот, кто абсолютно уверен — грядущее великолепно. Сказанного вполне достаточно.

В каждом слове этого человека, в каждом движении ощущалось некое нездешнее сочетание непринуждённой аристократической лёгкости и авторитетной вескости. Внешностью и повадкой он больше походил на пожилого и коротко подстриженного Джорджа Лэзэнби, чем на старого армейского дуболома, каковым ему полагалось быть по моему представлению.

Стандартная двухкомнатная хрущёвка генерала Салтыкова не вязалась со статусом её хозяина. Не ощущалось тесноты, хотя комната, в которой мы находились, вмещала помимо шестерых присутствующих несколько книжных шкафов, диван с изогнутыми ножками, пару кресел-кубиков. В одно из них погрузился Салтыков, в другом сидел какой-то неприятный субъект в очках, долговязый и костлявый. Боком к окну, выходившему на монастырь, стоял широкий письменный стол, за который сел Стожар и сразу стал похож на председателя нашего собрания.

Несмотря на поздний час и открытые настежь окна, в комнате было по-июльски душно, а потолок застилало плотное многослойное облако табачного дыма, по которому, как по миниатюрному морю, бродили волны.

Салтыков неторопливо налил себе в стакан остатки «Посольской». Пустая бутылка осталась на журнальном столике у кресла.

— Славлю Икара! — с этими словами генерал выплеснул содержимое стакана на изукрашенный узорами багровый ковёр, лежавший посреди комнаты. Ту же процедуру повторил костлявый очкарь, а вслед за ним гости, сидевшие на диване. Стожар свою водку выливать не стал и добросовестно, со знанием дела, произвёл то, что в хоккее называют вбрасыванием: одним махом закинул в глотку всю порцию.

Я был здесь явно не в своей тарелке. Происходящее всё больше напоминало сюрреалистический спектакль. Как быть: выпить, как Макарыч, или вылить, как другие? И дёрнул же меня чёрт пойти сюда на ночь глядя!

— Если общество не возражает, я воздержусь, — сказал я и поставил стакан на край стола.

— А что есть общество? — загадочно блеснув очками, спросил долговязый, вставая. — Вы уверены, что в отличие от бездумно повторяющих это слово располагаете семантическим ключом к его смыслу? За данным понятием скрывается всего лишь расходный материал истории, проебиомасса, не более того. Управляемый телесигналом планктон, застывший в ожидании очередного шоу, чтобы поскорее эволюционировать до уровня инфузорий. Толпа незрелых умов, жмущихся друг к другу в надежде услышать раскат грома, предваряющий удар гигантской плети — такова модель общества, запечатлённая в сознании 95-ти процентов наших с вами современников.

Он поднял руку вверх и достал из клубившегося под потолком дыма зажигалку.

— Их мерзкий социальный мир — его ещё называют цивилизацией, — сказал долговязый, садясь, — нивелировал в людях тончайшие внутренние структуры, ответственные за восприятие божественного. Утрачено то, что было в порядке вещей, например, для обитателей древней Эллады. Нынешний демос можно уподобить бесформенным пьяным амёбам, лениво блуждающим в пределах ареала, очерченного для них рукой мудрого исследователя. Как бы там ни было, а того, кто заявляет, что адресует своё творчество обществу, постигнет неминуемое разочарование, ибо общество — это всего лишь пустопорожний звук, используемый манипуляторами. Вы ведь, надеюсь, не для пустоты работаете, а для вечности?

Он глубоко затянулся и выдохнул одно за другим несколько облачков, которые медленно поднялись вверх и растворились в волнах дымного ковра, скрывавшего потолок.

— Ну, пока что я делаю картины для выставки, — неуверенно ответил я.

— Очевидно вам не лень тратить драгоценное время на такую безделицу? — поинтересовался мой собеседник и продолжил назидательным тоном. — Запомните: выставляться — недостойно, молодой человек. Достойный должен работать. А выставка — это проявление слабости…

— Кофейников, что вы, ей-богу, напали на парня? — вступился за меня рыжеволосый альбинос, сидевший на диване и говоривший с сильным прибалтийским акцентом. — Человек у нас впервые, будьте к нему снисходительны и по-христиански добродетельны.

Костлявый сделал в сторону говорившего небрежное движение своей длинной паучьей кистью, будто хотел стряхнуть с неё паутину.

— Рекомендую: наш добродетельный отщепенец…

— Я вам вынужден снова повторять, что моя фамилия произносится не так, она Отче́пенис, ударение на втором слоге, — прошипел гость, становясь красен, аки долг платежом.

Костлявый пропустил эту фразу мимо ушей и продолжал:

— Если бы наш Отщепе́нис во время обучения на своём теологическом факультете не поленился ознакомиться с трудами блаженного мученика Ругопса, то ему бы и в голову не пришло упоминать здесь о добродетели.

— Ознакомлен не хуже вашего! — запальчиво воскликнул Отчепенис.

— Весьма похвально, отче Пенис, — с подлой улыбочкой произнёс костлявый. — Ругопс в переводе с латыни — «морщинистая морда». Это название динозавра, останки которого были откопаны в нигерийских песках. Не быть вам капелланом даже в Нигерии.

Прибалтийский альбинос сжал кулаки и побагровел, как хамелеон — под цвет ковра. Салтыков усмехнулся и щёлкнул зажигалкой. Стожар достал из-под стола новую бутылку. На этот раз «Экстру».

— Кстати, можешь курить, — сказал он мне.

— Я не курю.

— Комната тебя приняла.

Не зная, как истолковать его последние слова, я потянулся за лежавшей на столе пачкой «Мarlboro». Если уж начинать плохое, то хорошо бы с чего-то получше.

— Можно вашего огоньку? — спросил я Салтыкова.

— Светоч? — удивлённо сказал генерал, поглядев на присутствующих. Но те ничего не ответили, продолжая наблюдать за происходящим.

— Знаете, что общего между Икаром и Прометеем, хотя первый был сыном рабыни, а второй титаном? — спросил генерал, протягивая мне горящую зажигалку.

В распахнутое окно влетел пылающий мотылёк и, моментально обратившись в пепел, осыпался на стол, за которым сидел Стожар.

— Огненное посвящение… — озадаченно промолвил Салтыков, не дав прикурить. Он тут же погасил свою элегантную янтарную зажигалку и спрятал её в боковой карман прожжённого пиджака.

Присутствующие допили «Экстру» в полном молчании, теперь уже ничего не выплёскивая на ковёр, и быстро разошлись, не прощаясь, не глядя друг другу в глаза.

— Что это было? — спросил я Стожара, когда мы покинули салтыковский дом и шли вдоль тюремной стены.

— Видишь ли, Лев… О, Кочерга вернулся! Пойдём поздороваемся.

И действительно, из распахнутой двери трансформаторной будки, в которой обитал Кочерга, доносился громкий голос хозяина, чьи-то голоса поглуше и звяканье посуды. Очевидно, начинался очередной «симпозиум».

Время от времени Володя устраивал в своей обители нечто вроде философского салона. Выглядело это так: в перерывах между возлияниями и обсуждением местных сплетен, приглашённые разражались речами разной степени дикости. Те же, кому сказать было нечего, с серьёзным видом кивали выступавшим — дескать, одобряем ход вашей мысли.

Когда мы подошли ближе, стало ясно, что этим вечером обитатель трансформаторной будки явно в ударе.

— Я тут на днях допытывался у вашего Краеведа, а он озадаченно морщил лоб и пожимал плечами, — пыхая «Беломором» повествовал улыбающийся Кочерга, — будучи не в состоянии дать квалифицированный ответ о скопище тайн и загадок, каковым является чёртово колесо, вращающееся в так называемом Горсаду нашего славного Чернигова. А может следовало поставить вопрос шире: в чём заключается главная тайна всех чёртовых колёс? Согласны?

Гости дружно закивали.

— Вы ведь, надеюсь, в курсе, — вёл он дальше, — что эпоха Великой Магии началась в 1892-м году, когда Сэмюэль Мазерс объявил, что связь с «Тайными владыками» установлена, и создал орден «Золотая Заря», который впоследствии стал источником представлений о магии, ритуалах, алхимии, Таро и многом другом для таких направлений, как Нью Эйдж, Викка и Телема, идеи которых существенно повлияли на положение, в котором находится современный мир. Но вы, конечно, можете спросить: причём же здесь чёртовы колёса из наших, с детства любимых, парков развлечений?

Гости вновь принялись кивать, мол, да-да, ещё как можем.

— Всё началось с того, что в 1893-м году инженер Джордж Феррис, один из участников питтсбургского отделения «Золотой Зари», построил для Всемирной выставки в Чикаго первое в мире колесо обозрения. Затем «колёса Ферриса» (так их до сих пор называют в западной индустрии аттракционов) вдруг начинают сотнями возникать по всему миру в качестве главной достопримечательности увеселительных парков. Интересная деталь: если раньше развлекательные аттракционы были частью бродячих цирков, то теперь для них создают стационарные парки, где бы вы думали? На месте старых кладбищ!

Поинтересуйтесь на досуге у местных старожилов: что раньше было там, где в советское время возводили качели-карусели, так называемые «комнаты смеха» и прочие источники странного веселья. В подавляющем большинстве случаев под аттракционами либо древние погребения, либо захоронения периода Второй мировой, либо чумные ямы, либо рвы, в которых сжигали больной скот. Реже — языческие капища или рощи, считавшиеся у наших предков священными.

Чем обусловлен столь необычный выбор мест? Ответ начну издалека.

В средние века пристанищами потусторонних сил и точками, в которых перекрещивались пути путешествующих по мирам и измерениям, служили мельницы. Для успешного выполнения таким объектом его мистических функций, при начале строительства под фундамент могли зарыть живого черного петуха. Бывало, брали корову или свинью, на которых налагали словесное клеймо — «зарок». Число жертв сообразовывалось с размерами мельницы. Поэтому иногда приходилось класть «зарок» сразу на нескольких животных. Ходили слухи, что мельники, желая задобрить духов, зарекали неугодных им людей. В особых случаях вместо живого существа использовали лошадиный череп, что позднее нашло отражение в жутковатой народной сказке про кобылью голову, исполняющую желания. Части мельниц (колёса, жернова, коньки, камни и прочее) в силу их загадочной теургичности использовались в магических ритуалах и обрядах.

С наступлением эпохи технического прогресса и появлением мощных паровых двигателей процесс помола муки вышел на более высокий технологический уровень, что сначала привело к упразднению мельничного производства в его прежнем виде и далее к невозможности использовать мельницы в интересах магии.

А напоследок предлагаю вам поразмышлять о наиболее странных историях, связанных с колёсными сооружениями. Например, почему Сталин в ночное время посещал данный аттракцион в Измайловском парке? Почему, вскоре после смерти вождя, в 1957-м году там установили ещё одно колесо Ферриса — второе по величине в Москве? Зачем в Дубае разрабатывают проект гигантского чёртова колеса, ради которого будет создан целый остров с городом? Кто стоит за таинственным исчезновением огромного колеса в туркменском городе Семее? Там конструкция величиной с 9-этажный дом бесследно исчезла в течение одной ночи. К слову, текст чёртоколесицы, гальванизированный коньячной магией могучего Муслима, далеко не так прост, как кажется…

И главный вопрос: сейчас, когда чёртовы колёса перестали быть популярной народной забавой и утратили роль эффективных инструментов незримого влияния — что идёт им на смену? Внимательным наблюдателям это давно ясно, ибо они знают: когда двери восприятия распахнуты настежь, тень будущего входит к нам задолго до появления её источника.

ЮБИЛЕЙ КАРГИ

Во время очередного визита к Стожару, когда праздник жизни был в разгаре и первый флакон «Столичной» освоили, а Гога уже собирался послать Борисыча за добавкой, в мастерскую ворвался «магистр фотографических наук» — так в шутку себя называл редакционный фотограф Жора Малютин. По его бледному лицу и мечущемуся взгляду было ясно, что Жоре сейчас явно не до шуток.

— Ну, Гога! — воскликнул он, грохнув на стол пакет со снарядом «Экстры» и закуской. — Удружил ты мне с этим чёртовым юбиляром!

— Что-то случилось? — дипломатично поинтересовался Борисыч, потянувшись к бутылке.

— Погоди, Максим, — осадил его Макарыч. — Среди нас есть человек с лёгкой рукой. Юнга, плесни-ка колдовства для расколдовки!

Пока я окроплял стаканы, мой наставник достал из тумбочки новую пачку «Marlboro», неспешно её распечатал, прикурил и, выпустив струю дыма в висевшую рядом картину «Праздник упырей», покровительственно изрёк:

— Вещай, Жора.

И фотограф начал свой рассказ.

Завязка этой необычной истории случилась на вполне рядовой планёрке, когда главный замглав «Черногона» Гаврила Феликсович Ярый попросил коллег вспомнить: не водятся ли среди их знакомых какие-нибудь интересные личности, о которых можно сделать материал в один из ближайших номеров.

— Ещё и как водятся! — неожиданно заявил художник Стожар. — Вот, например, есть один редкостный зверь, о котором в нашем курятнике мало чего известно, а между тем он когда-то с самим Мессингом…

— Гриша, обожди, не гони поперёк паровоза, — перебил Ярый. — Что он за один, этот твой антик?

— А это наш, так сказать, местного разлива Мессинг, — ответил Стожар. — Доктор Карга, но откликается на Аркадия Петровича. Психотерапевт высокого класса, гипнотизёр, трудится в психдиспансере. Правда, на меня его гипноз не действует, только лысину ломит и зубы потеют. Зато алкашей, которые к нему ползут, кодирует на раз-два.

— А, так он типа Кашпировского с Чумаком! — отмахнулся Феликсович.

— Нет, Гаврюша, это они «типа», а Петрович реально кое-что может. И потом ему скоро 75 — столько, кстати, Мессингу было на финише. Так что в ваших же интересах не тянуть резину в долгий ящик. Пока мы тут клювами клацаем, можно юбиляра прощёлкать, а он персонаж колоритный, многих видел, многое знает…

— Щёлкать у нас, слава богу, есть кому, — улыбнулся Феликсович, подмигнув Жоре.

Из уважения к возрасту «новорожденного», а также, как сказали в здравотделе, «в силу специфики локальной значимости» было решено не устраивать официоза с банкетом и тихо поздравить доктора по месту жительства. В урочный день и час у подъезда хрущёвки, в которой проживал Карга, собралась небольшая делегация, состоявшая, преимущественно, из клиентуры Аркадьпетровича — представителей гор- и облсовета. Пришло медицинское начальство, коллеги из диспансера, вездесущие общественницы и, конечно, журналисты. Организованно поднялись на этаж, выстроились у двери, приподняли букеты, подарки и грамоты, дежурные улыбки расчехлили, камеры нацелили — ДЗЫЫЫЫНЬ!

А в ответ — тишина.

Звонили, звонили, ещё звонили — облом, молчание в эфире. Странно… Уж не помер ли?..

Медицинское начальство бросилось рапортовать гор- и облсоветчикам, мол, клянёмся на всех иконах — вчера с ним лично договаривались по телефону, что в 14.00 придём поздравляться. Извольте убедиться: вот — мы, вот — юбилярова дверь, вот — ровно 14, копейка в копейку, так что какие к нам могут быть…

Тут замочек — щёлк! — и дверца с противным таким, как в кино, скрипом чуток приоткрылась. А в образовавшуюся щель медленно просунулась неприятная и морщинистая старческая рука, поросшая курчавой сединой. Вылезла почти до локтя и замерла.

— А ты что? — заинтересованно спросил Борисыч.

— А я стою, снимаю, — ответил Жора. — Прикинь кадр: эти все оторопевшие, а к ним голая рука из-за двери торчит. Потом поздоровался.

— Кто?

— Ну я, конечно! Она же высунулась, как для рукопожатия — я и пожал.

— А она?

— Она мою руку сжала.

— Сильно?

— Да нет, обычно. Как люди здороваются, так и она. Только на ощупь сухая и холодная, как нос у больного пса.

— Ну у тебя и сравнения!

— Макс, не нуди. Когда мой Карабас болел, у него нос такой и был.

— А дальше?

— Вылечили. Теперь эта свиномордия лазит по хате и попёрдывает. Ещё и во сне храпит, как бегемот.

— Я тебя про Каргу спрашиваю!

— А, доктор этот ваш… Ну, там дальше вообще какой-то сюр бурлил.

Рука трижды совершила плавный приглашающий жест и скрылась. Дверь стала медленно отворяться, издавая всё тот же скверный скрип, пока не распахнулась настежь. За ней — никого. Из глубин квартиры тоже ни звука. Какая-то общественница несколько раз позвала юбиляра по имени-отчеству — ответа не последовало.

Тогда решили, что как-то это всё не по-людски. Негоже вот так стоять истуканами на лестничной площадке. Нужно хоть цветы с подарками внутрь занести. А всем же ещё сегодня на работу. Войдём, сложим в прихожей и, считай, формальная сторона мероприятия соблюдена. Вошли…

Звали, звали — по нулям. Прошлись по квартире — нет никого, пусто. И, главное, тотально пусто. В каждый ящик заглянули, на балкон, под кровать, за шторы, в шкафы, в сервант, холодильник — шаром покати. Торричеллиева пустота. Ни вещей, ни еды, ни соринки — ничего. Стерильно чисто. Даже мусорное ведро, словно только что из магазина. Правда, из антикварного. Там, кстати, вся обстановка такая… несовременная. С уклоном в японщину. Драконы всякие нарисованы, гейши, бамбуки…

— И тут началось! Как попёрли глюки… — зловеще произнёс Жора и взглядом безумца уставился на Макарыча. — Вот скажи, Гриша, у тебя такое бывало, чтобы стул подмигивал?

— Бог миловал, — усмехнувшись в усы, ответил Стожар.

— А мне — подмигивал! — сдавленным шёпотом произнёс Жора. — Смотрю на шкаф, а он на меня лыбится. Я к холодильнику — он в лицо мне хохочет! И, ты понимаешь, это не то, что я на них какие-то там глаза или рты видел, нет! Просто смотрю, смотрю и вдруг чуйка такая срабатывает — опа! — и понимаю: ага, этот мигает, та скалится, а вон тот в углу ржёт, как недорезанный. Всё это в абсолютной тишине, как будто кто-то за ненадобностью звук отрубил.