Мандрапапупа, или Тропами падших комет. Криптоапокриф северо-украинской традиции Непонятного

РЕЧИ ВЫСОКОГО (И ЛЫСОГО) БРЮНЕТА

— Чтоб ты понимал: часть искусства, которую кличут авангардом — это не столько новаторский прыжок в будущее, сколько иной уровень возврата к истоку, питающему искусство.

Очаровательно виляя в унисон, навстречу нам шагали по лужам две пары фифьих ножек, обтянутых джинсовой кожей. Пожирая их взглядом, Стожар продолжал свой ликбез:

— А произведение этого самого искусства создаётся по серо-буро-малиновой формуле.

Тут он глянул на меня.

— Не дошло? Воинствующая серость, безграничная бурость и развесистая малина фальшиво-золотого оттенка — вот три кита, на которых, как лом на морозе, стоит любая современная пикча, претендующая на актуальность. Здрасьте, будем знакомиться, — кивнул он поравнявшимся с нами джинсовым ножкам.

— С чего вдруг? — бросила хозяйка тех, что попышнее, сбавляя ход.

— Вас двое, нас двое. Весна… — лаконично ответил Стожар.

— А, ну понятно.

Фифочки ускорили шаг. Макарыч рванул следом, откровенно разглядывая их тыловые прелести. Пришлось его догонять.

— Впрочем, — продолжал он, — я сейчас обнаружил ещё три критерия, которым должно отвечать современное произведение, дабы его автор, в слепом пылу азарта стремящийся войти в замшелую вагину госпожи Истории, не попал впросак, ибо там удовольствие весьма сомнительно.

Фифы зашагали быстрее. Мы тоже.

— Короче, у жoпастенькой на правом полушарии ярлык. Читай, пока при памяти.

Я удивлённо посмотрел на учителя.

— Да не на меня, на жoпy её смотри! — гаркнул он.

К нам резко обернулись.

— Так, молодые люди! — гневно воскликнула обладательница озвученного полушария. — Хватит нас преследовать и оскорблять! Кто вы вообще такие?

— Живописьцы, — ответил Стожар, осматривая фигуры джинсовых прелестниц.

— Кто-кто? В каком смысле? — растерялась фифа.

— Смысл в том, что звёздам было угодно воплотить нас в жреческом сословии, предрасположенном к живописи и тайнопитию, — изрёк Григорий Макарыч. — Вскоре выяснилось, что живопись, в силу своей непостижимости — занятие непонятное и ненужное людям, чего не скажешь о науке выпивать. Склонность к её изучению кали-южинские впитывают с молоком матери и табаком отца.

— Чокнутые какие-то. Снежана, идём, — подружка дёрнула жопастенькую и обе быстро пошли прочь, пугливо оглядываясь на «живописьцев».

— Куда мы только что двигались, напомни, пожалуйста, — сказал Стожар, печально глядя на удалявшиеся ножки.

— К Зелёному Слонику, — ответил я. — Кочерга назначил встречу на левом ухе кафе «У хобота».

— Точно! Значит вперёд обратным ходом, — велел коллега, разворачиваясь на 180 и беря курс в сторону странного сооружения, напоминавшего слона и служившего местом сбора тайнопойц.

Этот прощальный выкидыш советской индустрии развлечений почему-то воткнули в газон за домами, а не туда, где ему логично находиться — во дворе на детской площадке. Знаменательно и то, что располагался он в одном из «бермудских треугольников» нашего города-антигероя — между моргом, старым еврейским кладбищем и мастерскими «Союза художников».

Через пару минут Макарыч вернулся к начатому:

— Зря ты не прочёл своё кредо у той девахи на жoпунцеле. Знай же: первая максима — «original». Она означает, что твои картины должна отличать самобытность, отражающая яркую индивидуальность их автора, интересного самого по себе, вне контекста его произведений. Серятины, рядящейся под оригиналов, среди нашего брата дофига, а личностей — раз, два и обчёлся. Поэтому не поддавайся искушению следовать торной дорогой или чужой колеёй. Избегай надоевших шаблонов и коммерчески успешных штамповок. От природы в тебе присутствует внутренний стержень харизмы — вот и будь сам себе свет, ищи свой путь, круши стереотипы.

Вторая максима — «basic». Твоим работам обязательно нужна прочная основа, база. И это касается не только владения техникой или знания истории искусств. К примеру, хорошо бы понимать, в рамках какого мифа ты строишь концепцию своего творчества. Думал об этом? Поразмысли на досуге.

А третья — «regular» и указывает она на то, что твоей деятельности не следует носить спонтанный и случайный характер. Оставайся художником даже тогда, когда не рисуешь. Хорошо, если в персональной мифологии интенсивно проявляется дух времени, в котором ты работаешь, а концептуальный подход более-менее понятен хотя бы двум-трём образованным людям. А не поймут — им же хуже. Как тем глупышкам, что от нас ускакали.

Я поинтересовался, не было ли замечено других откровений на корме быстроногой Жoпyнцeль.

— Большую часть ярлыка занимало четвёртое и, пожалуй, главное понятие — «Wonderwalker». Однако, думаю, оно не столько относится к твоим нынешним опытам, сколько возвещает о будущем, а попутно намекает на чудеса грядущего загула, — задумчиво произнёс Стожар.

Впереди маячил знаменитый Слоник, удостоенный цветового эпитета по двум причинам: когда-то изумрудный, но давно выбеленный ЖЭКом и стихиями, для нашей компании это был памятник таинственному проводнику суфиев, с которым художник Кочерга коротко беседовал в марте 1998 года, близ левого уха кафе «У хобота»…

КОВЁРНЫЕ

На ближних подступах к импровизированному кафе, в которое тайнопойцы превратили бетонного Слоника, стало ясно, что у его левого уха, служившего одновременно столиком и барьером для дискуссий, разгорается одна из них. В ролях антагонистов выступали художник Кочерга и дядя Олег Колокольников, он же Кот Зелёный. Судя по валявшимся у слоновьей ноги двум пустым бутылкам «Долины смерти» (так мы называли сверхдешёвое креплёное «Альминская долина») и двум открытым, из которых спорщики периодически прихлёбывали, градус диспута неуклонно нарастал.

— Когда я слышу слово «Кали-юга», моя рука тянется к бутылке! — вопиял Кот. — Кто ввёл этот термин? Джуна-массажистка или въехавшая в Софийский собор Цвигунша верхом на Кривоногом? Нет, скажу иначе! Если вместо практик оперативной алхимии я начну почитывать Генона, то влечу в такую глубокую колею Кали-юги, что впору звать её колеюга! Колеюжища! Если вместо унитаза я стану, подобно Адмиралу, испраджняться — фонтанировать своей версией праджни — на лучших учеников, их головы уподобятся сортирам, где из фекалий южинских шизоидов прорастёт Фекали-юга. Эти геномы смешны: кричат о юге, а должны вбивать себе в аджну «Ориентацию — Север», дважды в месяц чистить карму «Урочистой» и по праздникам драить мозги наждаком «ерша» с аджикой! Тогда вместо тёти Кали к ним явится девочка Белочка, и пускай молят у всех икон, чтобы она оказалась конфеткой со вкусом светлого будущего!

Кот налил в два пластиковых стаканчика, подал нам. Все четверо дружно употребили адское зелье и на несколько секунд, всяк по-своему, углубились в слежку за приключениями дозы в пучинах требухи. Кочерга затянулся беломориной, продолжил беседу.

— В одном я охотно с тобой соглашусь, Зелёный. — начал он. — Вся эта мистическая муть — типично женские загоны. Нормальному бродяге не нужна никакая система, перманентно пинающая сапогом под зад. Хотя, если взять тот же Союз ССР, до недавнего времени он был, пожалуй, единственным на свете государством-атанором, уникальный герметизм которого позволял вопреки системе проявляться тем силам, которые в других частях так называемого «цивилизованного» мира встречаются лишь в кино.

— Этот, как ты говоришь, герметизм обусловило, помимо политики, ещё кое-что. Не будем забывать о весьма приличном, по сравнению с антиподами, уровне нравственности и крайне слабой технизации, — сказал Стожар, открывая один из принесённых нами снарядов «Экстры».

— Да, согласен. Взять, например, воздушные или автоперевозки, объём которых был относительно высок лишь в столичных ареалах обитания. О глубинке и говорить нечего — вровень с третьими странами и даже ниже. Отсюда минимальная загрязнённость большей части территорий, низкий уровень освоения загородной среды, отсутствие классического буржуазного пригорода. Деструктивное влияние техногенных факторов сильнее всего сказывалось в крупных очагах промышленного производства. К счастью, их мощность долгое время оставалась недостаточной для того, чтобы негативно влиять на ситуацию в масштабах страны. А подавляющее большинство населённых пунктов по сей день окружает дикая природа. Куча её элементов даже внутри мегаполиса считается нормой.

Информационные технологии? Как при царе Горохе! Всего три (а чаще два) действующих канала в телевизоре. Ничтожно малое число коротковолновых передатчиков. То есть эфир был практически чист. Да что там говорить, когда у нас деревянные счёты и перья с чернильницами всё ещё используют — сейчас, в конце XX века! При этом, огромное количество продуктов и вещей делалось исключительно из природных материалов. А вспомните оконные рамы, которые строители не заботились подогнать, чтоб не сквозили или фанерные двери подъездов, которые никто не думал запирать на замок…

— Это-то здесь причём? — удивлённо спросил я.

Присутствующие переглянулись, но мне никто не ответил. Кот пополнил опустевшие стаканчики и принялся внимательно изучать этикетку на бутылке. Гога с озабоченным видом выдирал из пачки сигарету. Кочерга некоторое время провожал взглядом проезжающие машины, затем заметил:

— И добавьте сюда ещё три немаловажных обстоятельства. Во-первых, высокий уровень страха к представителям власти. Одним из положительных следствий чего был, между прочим, почти образцовый порядок на улицах любого населённого пункта, за исключением дней крупных государственных праздников. Во-вторых, относительно лёгкая доступность препаратов с желаемыми спецэффектами. А в-третьих, фактически нулевое влияние служителей аврамических культов на биополе Совдепии. Что я забыл?

— Дешевизна, — подсказал Зелёный.

— Точно! Неприхотливый мог вполне сносно жить, числясь каким-нибудь сторожем и получая стандартный мизер. Поездки, товары первой нужности, лекарства, книги и так далее — всё это было в разы дешевле, чем нынче. Для пытливого искателя и практика ситуация, близкая к идеальной, — подвёл итог Кочерга.

— Выходит, кабы не «совок», с Хидром бы твоя дорожка не пересеклась? — осведомился Стожар.

— Не только поэтому, но, вообще-то, да. Я теперь, считай, одной ногой прошёл альбедо, другой на финишном пути к ребису, — отозвался Кочерга и оба захохотали.

— Ну, насчёт влияния и культов я бы не был столь категоричен, — вкрадчиво начал Кот Зелёный, жестом показывая Стожару на свой стакан, и Макарыч с готовностью плеснул туда из початой бутылки. — В силу указанного тобой обстоятельства связь с незримым сохранялась в каждой семье. Не ведая о том, её поддерживали даже самые неверующие. Ведь атеистические иконы были у всех. Есть они и сейчас. Зайди наугад в любую квартиру и увидишь.

Все вопросительно посмотрели на рассказчика. А он обвёл нас своим неподражаемым, мутным и насмешливым дионисийским взглядом, затем медленно выпил содержимое стакана, плавно выдохнул и произнёс:

— Здоровый сон детёнышей советского человека во многом обуславливало то, что почти у всех малышей в непосредственной поблизости от лежбища имелось чудесное снотворное. Если по каким-либо причинам сновидение не спешило вступать в свои права, указанное средство срабатывало автоматом, притягивая взгляд бодрствующего, дабы тот погружался в путешествие безграничными лабиринтами мандал, где каждая завитушка таила в себе загадку, которую страстно хотелось разгадать. Подобное практиковали также взрослые. И невдомёк им, что в причудливых узорах, созданных коллективом неведомых авторов и механизмов, заключено бесчисленное количество рассказов. Есть там истории о рождении, жизни и смерти далёких звёзд, тысячелетиями ведущих войну за право познать кристаллические измерения Универсума, тайной проекцией которых располагает единственное в нашей Галактике уникальнейшее подземное царство Земли; о безответной любви структур ДНК к органическим молекулам, составляющим основу кремниевых форм жизни, ошибочно принимаемых людьми за мёртвые статуи, заставшие времена формирования нейронных связей в мозгу Первочеловека; о переходах между мирами, внезапно открывающихся в хаосмосе при состязаниях богов в искусствах битвы, танца и кулинарии; о мистериях алхимической возгонки градусов, трансформируемых хоралами небесных светил в субстанцию Anima Mundi и о многом-многом другом, до поры скрытом от людских глаз и время от времени приоткрываемом во снах…

— Хочу уточнить насчёт созерцавших изнанку, — заявил Стожар.

— Погодите, — перебил я. — Значит вы утверждаете, что повальная тяга к обволакиванию жилищ разнообразными ковровыми изделиями имеет под собой сугубо мистическую подоплёку?

— Всяческая мистика, — с улыбкой молвил Зелёный, — как недавно отметил твой коллега Кочерга, проходит по ведомству так называемых женских загонов. Мы же предпочитаем оперировать категорией чуда. Вот, допустим, гравитация — не чудо ли? Воистину. Ибо возникла чудесным образом, что доказано наукой. Согласно закону Ньютона-Дарвина, давным-давно, когда яблони хаотично расшвыривали яблоки в радиусе 3—5 километров, потомство давали только плоды, упавшие на поверхность Земли. Из-за этого планете потребовались миллионы лет естественного отбора и эволюции, чтобы развить гравитацию.

— Но кому и зачем понадобилось, чтобы бесполезные пылесборники и рассадники моли обрели такую популярность среди аборигенов? — не унимался я, и эта горячность объяснима: мне в ту пору было всего 28, а на дворе стоял 1998-й год.

— Времена меняются. — загадочно изрёк Колокольников. — Раньше правили Меровинги, затем воцарились Каролинги, следом пришли Капетинги, хотя и ненадолго. А теперь грядут Карпетинги от англо-французского «carpet», то есть «люди ковра».

— Ковёрные, — хохотнул Стожар.

— Можно и так сказать, — улыбнулся Кот. — Как ни странно, а вот именно таким образом, благодаря непрерывному влиянию сочетаний сакральных узоров на подсознательные импульсы, закладывают основы для формирования и селекции будущих представителей властной элиты. Или ты думаешь, что эта тема возникла в «Большом Лебовски» так же «случайно», как и массовое стремление отличниц, в особенности золотых медалисток, к съёмкам неглиже на фоне тканых домашних космограмм? А если копнуть глубже и вспомнить о коврах-самолётах…

К сожалению, дальнейшие разговоры пресёк неожиданно возникший тогда милицейский патруль, инкриминировавший участникам дискуссии распитие в общественном месте. В результате тема ковров-самолётов осталась нераскрытой и по сию пору трепещет там, где мы её оставили — в наполнившем левое ухо Слоника морозном мартовском воздухе.

NOMO 16

Ранним утром 14 апреля я зашёл поздравить наставника с Днём рождения, надеясь застать титана и Прометея нашего андеграунда ещё тёплым до того как в мастерскую нагрянут его кореша — ветераны незримой армии Диониса, чёрные полковники Запойно-Убойных Сил, — и нанесут непоправимый удар вежливости в область коллективно-бессознательного архетипа прометеевой печени.

Григорий Макарыч оказался теплее, чем предполагалось, ибо отмечать начал загодя. Впрочем, в его облике и поведении, как всегда, никаких перемен заметно не было. Лишь спиритуозные миазмы, исходившие в то утро от мэтра, пропитывавшие мастерскую и прилегающее к ней пространство коридора, электризировали атмосферу духом надвигающегося праздника.

Я вручил ему подарок — специально к сегодняшнему дню нарисованную в примитивистской манере картину «Пир пяти мастеров». На её создание меня вдохновили слова человека, с которым уважаемому читателю вскоре предстоит познакомиться ближе. Друзья звали его Дуда и вот каким мнением он с ними однажды поделился:

— Если бы меня спросили, как я представляю себе идеальную жизнь, я бы ответил, что за меня всё давно придумал Нико Пиросмани: город типа Тифлиса, в центре которого стоит километровый стол, где еда и напитки никогда не иссякают, а пируют лучшие люди своего времени — пьют, закусывают, философствуют. Время от времени кто-то отправляется либо спать (благо кровати рядом), либо творить (мольберты с холстами уже наготове). Порисовал, поспал — будь добр за стол, включайся в общую мистерию. И так бесконечно…

Мой наставник почтительно принял пикчу. Расклад символов его, похоже, впечатлил: установленный где-то на природе длинный стол, за которым мастера что-то празднуют или же проводят некий ритуал. На белой скатерти лежит здоровенная рыбина, а под столом притаился лохматый чёрный кот и сторожит тайну вечери. В ночном небе пролетает комета. По краям композицию обрамляет раскрытый занавес, благодаря которому всё происходящее кажется театральной постановкой среди декораций.

Также Стожару понравилось, что я изобразил сидящих с нами за столом дядю Яшу Беркута (тогда ещё живого) и покойного Максима Борисыча да плюс родившегося в один с Макарычем день Леонардо да Винчи, который получился похож на черниговский аналог Диогена — юродивого дядю Мотю.

Водрузив картинку на видное место, Стожар стал оглядываться по сторонам со словами:

— На такой подарок я просто обязан чем-то ответить. Что бы такого тебе подарить?.. О! Головной убор! Примешь?

Я было запротестовал, но Стожар снял с вешалки свою кепку с надписью «NOMO 16», нахлобучил её мне на голову и сказал, как отрезал:

— Отказы не принимаются! Тем более, что эта штука не простая, а с историей. Сейчас окропим и я расскажу.

И, доставая из заветного шкафчика бутылку «Экстры», добавил, лукаво подмигнув:

— Подарок нужно обмыть, а то фарта не будет… Короче! — начал он, закуривая после первого стакана. — Ездил я в прошлом году на гастроли в Штаты. Ну, ты в курсе. Ребята из Нью-Орлеана, с которыми я сотрудничаю, устроили летом коллективную выставку. А на волне успеха решили провезти картины и нас, авторов, по городам Америки.

Бредём мы, разгильдяи, по Вашингтону, американские каникулы празднуем. У меня пива полная торба, у Миши — украинская «Перцовка», у Петра — джин, у других — виски, ириски, ну и так далее. Прём буром по какой-то авеню, ржём во весь голос, материмся, бухаем на ходу, косясь на полицию и обсуждая местных тёток. А в целом получается весьма бодрый и здоровый перфоманс.

И тут я вижу негра. Колоритный бугай. Нет, скорее даже бегемот. Пузо монументальное, как глобус Узбекистана, а рыло такое, что об него только поросят шестимесячных бить. Сидит этот мордоворот, весь в «Адидасе», и милостыню просит.

Подхожу к нему и думаю: мелочи не дам, а вот врезать с американским бомжарой — другое дело. Достаю из торбы банку пива, вручаю. Он ощерился во всю пасть:

— Сенькью сёр! Габлэсью!

Ага, думаю, ты от меня этими «сёрами» не отделаешься. Достаю вторую банку, открываю и говорю:

— Твоё здоровье, арап вашингтонский!

Чокнул его тару своей и тяну американское пивко, взглядом показывая, мол, не грей, дринкай!

Он смекнул, заулыбался. Баночку пальцем — чпок! — открыл, в три секунды выдул, смял в блин своей огромной лапищей и опять сидит лыбится, бегемотина.

А на мне брыль соломенный. Знаешь, такой, как у пасечника с хутора. Для прикола нацепил. Снимаю свой брыль и показываю амбалу на его кепарь:

— Чейндж давай, чейндж!

Он понял и раззявил хавало в такой улыбке, что гланды стало видно. Стянул с башки кепку и подал мне. А брыль тут же напялил себе на макушку и стал довольный, как слон с бегемотьей мордой.

— Итс э мэджык кэп, мыста! Мэджык! — крикнул он вдогонку.

Ну, это я и сам понял, как только засёк бегемота. А в чём соль и «мэджык» — узнаешь со временем. Пока можно обратить внимание на два наиболее приметных знака на кепке: слово «NOMO» и число 16. Слово это непростое и имеет ряд смыслов. В зависимости от контекста у него две основные трактовки: либо «имя» в значении «Некто», либо «человек» в значении «Исконный».

Я ничего не понял и, постеснявшись подробнее расспросить Макарыча о семантике волшебного слова, задал иной вопрос:

— А число же тоже что-то означает?

Стожар загадочно улыбнулся, разлил по стаканам остатки «Экстры» и торжественно сказал:

— За вечную весну в твоей душе, юнга!

2. ДЕВЯТЬ КРУГОВ ДЕТСТВА