Амурская соната Чёрного Дракона
— О чём? — Марина опустила смычок.
— О том, как мы уйдём из этого «сносного» убежища, — улыбнулся он, — и о том, как переживём охоту. Я сказал, что путь — вот он, — он кивнул в бок, туда, где за фонарями начиналась тень арки, — но путь оглохнет, если город услышит твой страх. Поэтому — два плана. Первый — прямой: к Сердцу, через Сад. Второй — отвод: дать охотникам отражение, пусть гонят его кругами, пока мы пойдём по сухому дну.
— Отражение? — Марина подняла бровь.
— Вода говорит: «Покажи мне, кто ты, — и я покажу всем». Мы покажем ей — но не нас. Тех, кто были нами на одну секунду в чужом свете. Ложный след.
— Это опасно, — сказала Лиза. Голос её прозвучал чисто.
— Всё опасно, — согласился Улун. — Но это — привычная опасность. Не хуже сцены перед залом на тысячу. Люди слушают, город — слушает. Если дрогнула рука — слышат все.
Марина поймала себя на том, что смеётся — уже вслух, пусть и коротко. «Не хуже сцены». Когда-то она говорила это студентам: «Выход — хуже ожидания выхода». Значит, можно.
— Я могу держать тему, — сказала она. — Сколько?
— Пока сердце будет стучать в такт, — ответил он просто. — Мы заберём твоё сердце в ритм города, и тогда он сам выведет нас на берег.
Лиза посмотрела на Улуна пристально:
— Ты — дракон?
Он не удивился.
— Я — чай, — сказал он. — А дракон — вода. Мы договорились когда-то. Нет смысла много об этом говорить: тот, кто слушает, всё равно услышит своё.
Марина кончиками пальцев коснулась нефритового завитка на краю стола. Камень был не холодным, а ровно тёплым; от его прикосновения сон отступал. Она вдохнула, выдохнула и вдруг поняла, что больше не хочет «увидеть» лица охотников. Хочет — дойти до Лизиного смеха на кухне, до запаха хлеба из соседней пекарни, до хриплой кошки, до «не забудь хлеб». И потому — будет идти.
— Пора, — сказал Улун.
Они поднялись. Фонари чуть качнулись на прощание. За аркой начинался более сухой коридор; на потолке тянулись тонкие серебряные правила, похожие на строки разлинованной тетради. Марина шла по средней линии, Лиза — рядом, Улун прислушивался к дальним шагам.
Первый шёпот дошёл до них скоро: «Лиза-а». Но голос уже не был убедителен. Второй — сильнее — повторил мамин интонационный рисунок: «Лизонька». Марина почувствовала, как щёлкнула глубоко внутри тонкая пружина, и тут же — сама себя вернула на ровный метр. «Такт — дыхание — шаг». Лиза отвела глаза от потолка и улыбнулась — коротко — будто понимая, что игра идёт на её поле.
На выходе из галереи шевельнулись улицы. Сквозь камень и воду Марина услышала, как дома меняют места, а мосты вытягиваются и сходятся. Зеркальный Хабаровск переставлял себя, закрывая им дорогу по рассчитанной схеме.
— Он меняется, — сказала Марина.
— Он пытается решить нашу задачу за нас, — ответил Улун. — И это хорошо. Пусть считает. Пока считает — не кусает.
Сзади протяжно отозвался Дом смотрителей. Марина представила, как он сворачивает коридоры, выпускает из стен бледный свет и прикрывает их след водяной пылью.
— Благодарю, — сказала она тихо, сама не понимая, «кому». Дом ответил щелчком в потаённой щели.
Через два пролёта стены встали шире — и впереди, через тонкую темнеющую арку, слабо замерцали круглые огни. Они плыли, мягко качаясь, как если бы их держали на очень длинных невидимых нитях. Пахло жжёной парчой и молодой кожурой мандарина. Где-то рядом пошёл неслышный снег — Марина почувствовала его только кожей: легчайшие холодные точки на щеке.
— Мы на границе Сада, — сказал Улун. — Сейчас охотники начнут говорить громче. Не отвечайте. И, Марина, — он повернулся, — если будет плохо — играй не в противовес, а в согласие. Пускай город думает, что это он придумал.
— Хорошо, — сказала она. — Пускай думает.
Лиза шагнула вперёд — и тонкий блик фонаря лёг ей на ладонь. На секунду рука стала почти прозрачной — как водяной лист. Марина схватила дочь за локоть, ощутив сухость её кожи — и это, странным образом, успокоило: кожа сухая, а значит, их река ещё не забрала.
— Мам, — тихо сказала Лиза, — если меня позовут по имени, которого у меня не было, не держи меня сильно. Просто держи.
— Я держу, — ответила Марина.
Они вошли в прохладный свет.
На границе Сада Марина подняла скрипку. Лиза назвала направление, Улун проверил проход. Каждый сделал свою часть, и охотники остались в закрывшемся коридоре.
Глава 14. Сад лунных фонарей
Мрачный узкий переулок вывел их на площадь, которой в обычном городе не существовало. Здесь пространство подчинялось другим правилам. Из земли поднимались тонкие каменные столбы, и на каждом горел фонарь — не масляный и не электрический. Серебряный свет холодил кожу. Фонари медленно поднимались и опускались на невидимых нитях.
— Дальше — чужая территория, — негромко сказал Максим Логинов. — Здесь лучше говорить тихо. А ещё лучше — слушать.
Он, как обычно, держался просто, почти буднично: надвинутый капюшон, ровная походка, экономные жесты. Но стоило взглянуть внимательнее — и в движениях угадывалась другая, не городская логика: всё отмерено, всё согласовано с невидимым ритмом. Он с подчёркнутой вежливостью добавил:
— Если уж называть меня не как в паспорте, зови Улуном. Здесь это имя звучит правильнее.
Марина Морозова только кивнула. Она прижимала к себе футляр со скрипкой, будто спасательный круг. Ладонь на ручке побелела — пальцы слегка онемели от влажного холода.
Лиза шагала рядом и словно становилась легче с каждым метром: то обреталась тенью сбоку, то чуть запаздывала, будто отражение не успевало за оригиналом. В руках она держала бумажного журавлика из вырванного листа старого дневника. Краешек хрустел, как тонкий лёд.
Между фонарями росли деревья — ни клёны, ни тополя. Стволы изгибались, будто в танце застыли даосские мудрецы. Вместо листьев на них звенели тончайшие нефритовые пластинки. Звук больше чувствовался кожей, чем ухом.
Звон складывался в едва уловимые слоги, и Марине чудилось, что фонари шепчут: «не спеши… смотри под ноги… не оглядывайся». Возможно, так говорил её собственный мозг, измученный бессонной ночью, прадедовскими суевериями и самой страшной мыслью: «я опоздала».
— Здесь нельзя шуметь, — сказал Улун, не оборачиваясь. — Сад слышит. А то, что он слышит, он пытается повторить.
— Повторить? — шепнула Марина.
— Увидишь, — также шёпотом ответил он.
Слева из тумана выплыла фигура. Высокая, почти прозрачная, как стекло, в длинном плаще цвета мокрого камня. Лицо — полностью закрыто гладкой маской. Не маской даже — полированной поверхностью, в которой отражался весь Сад. Марина вздрогнула: там, в овальном окошке «лица», смотрела на неё она сама — только моложе, с рассыпавшимися по плечам волосами и с глазами, которые ещё не знали слова «поторопись». Уголки губ в отражении дрогнули — старое, давнее «получится же, ну» — и от этой дрожи на мгновение стало больно.
— Стражи отражений, — негромко произнёс Улун. — Не смотри долго. Они норовят подменить тебя на того, кем ты себе нравилась.
Марина отвернулась, ощущая чужое «я» — гладкое, заманчивое — затылком. Лиза тоже отвела взгляд, измятый журавлик чуть пискнул в её пальцах. Страж скользнул вдоль ряда фонарей и исчез, растворившись в слое серебристого тумана, где огни распадались на трепещущие точки.
Они шли дальше. Свет висел всё ниже, полосами ложился на дорожки, заставляя подстраивать шаг. Иногда фонарь внезапно вздрагивал, будто с другой стороны прошёл сквозняк, и тогда круги света плясали, как монетки на воде. Запах воздуха постепенно менялся: к сырости и железу добавился тонкий аромат холодной золы, сухих цветов и чуть-чуть — дыма от медленного угля.
— Не пересекайте тени, — предупредил Улун. — Здесь тени — как водные жилы. Перешёл — и тебя «уносит».
— А если всё же… — начала было Марина, но он поднял палец: стоп.
Туман перед ними разошёлся мягко, словно тяжёлую портьеру сняли. Открылась арка — высокая, круглая, обвитая лозой, на которой цвели фарфоровые цветы. Каждый лепесток изнутри светился бледно-голубым, и от этого казались живыми — вот-вот качнутся, стукнутся боками и зазвенят. Под аркой камни были отполированы тысячами ног, и в их глубине читались линии, похожие на старые гексаграммы: прежние мастера знали, как здесь проходить.
— Врата Памяти, — сказал Улун. — Дальше Сад начнёт выбирать.
— Что — выбирать? — спросила Марина.
— Что тебе оставить, а что забрать, — спокойно ответил он. — Город не любит избыточного.
Они вошли под арку, и пространство с обеих сторон заполнили три стража. Вместо головы у каждого была водяная зеркальная сфера, сжатая из сотен капель. В ней искажались фонари и фигуры людей. Длинные чёрные плащи двигались без ветра, их края мягко касались камня.
— Идите, — сказал один. Но голос пришёл сразу из двух мест: изнутри головы Марины и откуда-то глубоко из Сада. — Но оставьте то, что не принадлежит этому городу.
— Мы не брали, — твёрдо произнёс Улун.
Страж повернул «лицо» — на Лизу. Длинный палец, тонкий, как луч, указал на белую бумажную птицу.
— Она взяла.
Лиза сжала журавлика; шершавый лист жалобно скрипнул. Марина вспыхнула:
— Это подарок. Это бумага. Это…
Стражи двинулись. Не быстро. Но в их шаге было что-то, от чего Марина невольно отступила. В этот момент качнулся весь Сад: фонари закачались, хотя воздух оставался неподвижным. Свет тускнел и вспыхивал. В темноте мир подменялся.
Вместо колонн и фонарей Марина увидела заснеженный Амур. На льду во весь рост стоял человек в старом ватнике. Вместо Лизы появилась девочка — сопливая, в шапке с помпоном. Она держала Марину за руку, как когда-то держала её мать… Но это была не её девочка. Не её зима.
Лиза не отдала журавлика по приказу. Она развернула бумагу, показала стражам метку Белых Масок и потребовала признать её доказательством, а не украденной вещью. Сад принял довод, но взял цену: с бумаги исчез адрес одного из пленников. Лиза успела переписать его на запястье.
— Они меняют нас, — хрипло сказал Улун, и рука на кромке его рукава чуть дрогнула. — Скоро забудем, зачем пришли.
Марина почувствовала, как просыпаются воспоминания и уходят из-под контроля. Отражение в водяном лице стража повторило её давнее движение бровей. На секунду захотелось шагнуть в эту поверхность и согласиться со всем. Ладонь Улуна больно легла ей на плечо, возвращая внимание.
— Не в свет, — резко сказал он. — В тень. Только на тень от фонаря. Твоя тень принадлежит тебе.
Марина заставила себя смотреть на собственную тень — чёткую, почти чёрную, с острыми плечами и торчащим футляром. Эта простая физическая определённость поддержала её, как холодная металлическая ограда под ладонью. Лиза, сжав губы, тоже уставилась на тень своей ладони с журавликом: тёмная птичка шевельнулась — и осталась на месте.
Стражи замерли. Чёрные плащи чуть отхлынули, как вода, столкнувшаяся с каменной ступенькой. Один из них, центральный, будто прислушался к чему-то вдали и отступил на два шага. В этот момент пространство перед ними стало шире, стена фонарей расступилась, и Марина увидела круглую площадку с каменной чашей. В чаше — неподвижная, как замкнутое зеркало, вода. Луна в Зеркальном небе светила туда идеально, без малейшей дрожи.
— Зеркальный источник, — сказал Улун. — Здесь город решает, пропустить или закрыть.
— И как… — Марина не закончила. Слова отражались от белых камней и теряли окончания.
— Он спросит, кто ты, — ровно продолжил Улун. — Солжёшь — заберёт всё, что унесёшь. Скажешь правду — заберёт то, что посчитает лишним. Не спорит.
Лиза шагнула к чаше первой. Отражение в воде не совпало с ней: глаза — светлее, волосы — длиннее, на висках — капельки, будто она только что вынырнула. В отражении Лиза держала плечи иначе — чуть сутулилась, и эта перемена заставила сердце Марины сбиться. Она протянула руку, но не коснулась.
— Я… — сказала Лиза.
Вода дрогнула. Рядом с отражением Лизы проявилась другая фигура — женская, в длинном чёрном платье, с профилем, который упрямо не давался памяти. Сердце Марины болезненно ухнуло в живот: узнавание без названия — хуже, чем забытьё.
— Мама… — прошептала Лиза.
Фонари вспыхнули. Сад исчез. На его месте возникла маленькая комната: пианино у окна, потёртый коврик с геометрическим рисунком, кофе — горький, утренний, и звонкая капля на подоконнике. Дом. Но не этот, не нынешний, не их. И всё равно — дом.
— Марина! — Голос Улуна резанул, как резкий штрих смычка. — Вернись!
Она с усилием сорвала взгляд с «комнаты» — как отрывают руку от липкой ленты. Хрипло вдохнула. Снова — холодный сад, чаша, стражи. Они стояли очень близко — протянутые пальцы были у самой кромки света, чуть не касаясь тени Марины. Казалось, ещё полшага — и эти пальцы поймают её «вчера».
— Идём, — сказал Улун. — Мы прошли. Но город взял своё.
Середина Сада оказалась не центром, а кругом — площадкой в окружении фонарей, которые чисто физически свисали на уровень плеча. Любое неловкое движение — и ткань фонаря с тихим шуршанием коснулась бы лица. В центре — каменная чаша, такая же, как у Врат, только больше. Вода в ней была настолько гладкой, что Марине показалось — это вовсе не вода, а отлитое зеркало. И луна в нём — правильная, как оттиск монеты.
— Говори, кто ты, — предложил Улун не гордо, не торжественно — буднично. — Только без «фамилия-имя-отчество». Здесь их не спрашивают.
Марина вдохнула. В голове был шум — не город, не фонари — её собственный: бессонная дорога, тяжёлый воздух чужого дома, Лизины пальцы на запястье, смех, который она услышала сегодня впервые за всё это. И вдруг — лишние дорожки оборвались, и шум перекрыла тихая, простая мысль: «я — та, кто идёт и держит».
— Я — Марина. Я не отпускаю тех, кто идёт рядом со мной.
Вода в чаше не дрогнула — и это было страшнее, чем если бы дрогнула. Но фонари вокруг медленно, как по команде, взяли один и тот же ритм — чуть-чуть кивнули, и этот кивок прошёлся волной по кругу. Где-то невдалеке, в тех рядах фонарей, которых они не видели, отозвался глухой колокольчик — один удар. И стало ясно: город услышал и не возразил.
— Теперь ты, — сказал Улун Лизе.
Лиза посмотрела в воду — и в отражении снова была «не нынешняя»: волосы длинней, в глазах — тёмный свет, которого у Лизы никогда не было, и на шее — тёмная раковина. Девочка прикусила губу, чуть-чуть — как в детстве перед «пианино для гостей», и сказала очень тихо:
— Я — Лиза. Я хочу, чтобы меня звали по-настоящему. Но я не скажу. Потому что моё имя — рядом со мной, и я не отдам его воде.
Вода — дрогнула. Совсем еле-еле, как улыбка. Фонари вокруг вздохнули едва слышно. И где-то, в том слое теней, где ходят стражи, что-то огорчённо отступило, как кошка, которой не дали пройти на подоконник.
— Прошли, — сказал Улун.
— И что он взял? — спросила Марина, чувствуя безымянную пустоту там, где недавно шуршала мамина заколка.
— Ты узнаешь, — ответил он. — Но не сейчас. И это тоже милость.
Они вышли к узкому мостку над мелкой, как блюдце, заводью — не река, не пруд, просто «лужа в вечность». В ней отражались не фонари и не деревья — чужие лица. В одно мгновение Марина увидела, как в нижней воде смотрит девочка лет десяти — упрямая, кудрявая, чужая — и держит за руку женщину в чёрном платье. И сердце Марины, уже знавшее, что это — «ловля», всё равно дёрнулось: «Держать крепче».
— Не смотри вниз, — сказал Улун.
— Я и не смотрю, — сказала Марина.
Лиза ступила на мосток и неожиданно легко прошла его, почти не тронув плоскость. Подошвы её ботинок еле касались досок — и доски отвечали не скрипом, а почти музыкальным «динь». Марина пошла следом, удерживая ровный, «безэмоциональный» шаг, — и в этот момент из-под мостка, как рыба, выскользнула холодная тень и ударила в воздух. Удар был не физический — звуковой: незримая «ладонь» хлопнула прямо по уху. Марину качнуло; мир на долю секунды стал двухслойным, как нелепо наложенные в редакторе фотографии — луна сверху и луна снизу.
Смычок в её руке сам нашёл струну. Одна нота — ровная, чистая, без вибрато, — и слои сложились. Тень, не найдя «пустоты», в которую можно провалить, ушла обратно.
— Молодец, — коротко сказал Улун. — Дальше — проще.
— Ты всегда так говоришь, — выдохнула Марина.
— Потому что иначе мы остановимся, — ответил он.
Впереди фонари вдруг поредели. Ветер — если это был ветер — прошёл по Саду, и серебряные медузы засветились сильнее. Открылось место, где дорожки сходились в одно — узкое, словно бамбуковая тропинка. Сбоку на невысоком постаменте стояла маленькая курильница: круглая, на трёх лапках, с львом на крышке. Из её рта шёл холодный дым — серый, с синеватой полосой. На каменном бортике курильницы были вырезаны две крошечные буквы: «тихо».
— Здесь город просит «тихо», — сказал Улун, глядя на Марину. — И платит за это правом пройти.
— А если не «тихо»? — спросила Лиза.
— Тогда «громко», — пожал плечами он. — И платить будешь ты.
Марина приложила палец к губам. Её дыхание стало тонким, «зимним». Они шли — три тени, три дыхания — по узкой тропке, где любые слова расплывались в туман и тут же возвращались призрачными двойниками. Стражи сопровождали их, как караульные фонари на ночной переправе, но теперь держались на расстоянии; маски-сферы отражали не людей, а сами фонари — бесконечность кругов в кругах.
И — почти внезапно — Сад закончился. Как заканчивается длинный свиток: не обрывается, а складывается под пальцами, чтобы позже его развернули с первого метра. Перед ними — новый свет, более плотный, зеленоватый. Проёмы, похожие на рты рыбин, которые выводили в другой ярус. Там пахло совсем иначе: водой, камнями, в которых «живёт» уголь, и — далёким рёвом. Рёв был не человеческим и не звериным — длинный, глубокий, как если бы огромная медная чаша, наполненная рекой, ударила в саму себя.
Марина поняла, что на секунду зажмурилась; открыла глаза — и поймала взгляд Улуна. Он улыбался — той самой мягкой улыбкой, за которую его так удобно недолюбливать и так легко доверяться. «Чай» — подумала Марина. «Чай, которому веришь в холод».
— Мы прошли Сад, — сказал он. — И он забрал у тебя малость, чтобы ты не оборачивалась. Это цена за то, чтобы идти по прямой. Дальше — Водяной Дворец. Там город будет уже не шептать, а говорить вслух. И спрашивать — не словами.
— Я готова, — сказала Марина. И вдруг услышала, как это звучит похоже на «я готова» перед сценой. Руки перестали быть чужими.
— Я тоже, — сказала Лиза. Она посмотрела на свою бумажную птицу, погладила крыло, как шерсть кота, и спрятала журавлика в карман: — Если что — дашь мне «такты», мама. А я… я не соглашусь на имя, которое не моё.
— Я дам, — сказала Марина. — И проведу.
За аркой остался один новый факт: Сад пропустил их к Дворцу, но забрал у Марины точное воспоминание о материнской заколке. Потеря не мешала идти, зато её нельзя было вернуть объяснением или музыкой.
Глава 15. Водяной Дворец
Когда последний фонарь Сада остался позади, туман расступился, и из воды поднялся дворец. Левая половина — белый камень с резьбой волн и драконьей чешуи. Правая — сама река, застывшая в миг шторма. По прозрачным стенам медленно шли валы, не картинка, а дыхание.
— Водяной Дворец, — сказал Максим и сразу поправил себя: — Улун. Сердце Зеркального Хабаровска.
Воздух стал влажным и тяжёлым. На губах — солоноватая горечь. В ушах — низкий гул, как дальний прибой. Дышать хотелось осторожно, чтобы не тревожить эту толщу.
— Нам туда? — спросила Марина, хотя знала ответ.
— Да, — кивнул Улун и посмотрел на Лизу. — После Сада город нас «узнал». У сердца — свои стражи.
К дворцу вёл узкий серый мост без перил. Он уходил в дымку над чёрной гладью. Отражение внизу жило отдельно: вода текла как будто вспять, не в такт их шагу.
— Не смотри вниз, — предупредил Улун. — Здесь отражение тянет сильнее высоты.
Они шли медленно. Камень под подошвой то становился твёрдым, то пружинил, как мокрая глина. С каждым вдохом Марина ощущала тяжесть в теле — словно река брала её на счёт.
Внизу вспыхнули силуэты. Под мостом шли «они», но другие: у отражённой Марины — спокойное, чужое лицо; у отражённого Улуна — вместо клинка тёмная цепь, стягивающая запястье; у Лизы на шее — чёрная раковина, с которой капала вода.
— Они нас догоняют, — прошептала Марина.
— Это не мы, — ответил Улун. — Город предлагает «замены». Если они первыми войдут к сердцу, мы останемся там, в отражении.
Мост мелко затрещал. Из трещин потянулись струйки, холодные петли обвили щиколотки.
— Держим шаг, — коротко скомандовал Улун. — Не бегом. Раз — вдох, два — шаг, три — выдох.
Последние метры они почти прыгнули. Стоило ступить на каменную площадку у ворот, как мост позади беззвучно провалился — будто его и не существовало.
Ворота были высоки, как дом. По резьбе шли драконы и облака. Между досками тихо шептала вода. Створки сами приоткрылись, и внутрь вылился мягкий бирюзовый свет.
— Не трогайте воду, — напомнил Улун, переступая порог. — Здесь каждая капля — глаз города.
Первый зал был как колодец, открытый к небу: вода стекала по стенам вверх и вниз одновременно, собираясь в прозрачные нити. В них проступали лица — не стеклянные маски, а живые тени. Они смотрели не на людей, а сквозь.
В центре — широкий бассейн, вокруг — фигуры. Сначала казалось, каменные. Но это были люди, покрытые соляной коркой. Глаза закрыты, пальцы — в человеческих, узнаваемых жестах.
— Они… живы? — спросила Марина тише.
— Были, — ответил Улун. — Кто ошибся на имени, тени или ритме, тот остаётся. Город «смотрит» их глазами. Они остановлены между жизнью и смертью.
Одна из фигур медленно повернула голову. По щеке скатилась тонкая струйка.
— Идём, — сжато сказал Улун. — Пока нас не сочли лишними.
Коридоры вели глубже. Потолок опустился так низко, что Марина коснулась его ладонью. Пол прикрывала тонкая вода. В ней отражались не они, а чужие: девочка с косами, седой мужчина, женщина в чёрном. Эти отражения звали — не голосом, а привычкой.
— Мама, — прошептала Лиза. — Это ты. Только не ты.
Одно из отражений подняло голову и улыбнулось. Марину потянуло вниз: ноги налились, дыхание стало вязким. Улун перехватил её за локоть.
— На тень, — коротко сказал он. — Смотри на свою.
Марина упрямо перевела взгляд на чёткую полосу у ног — собственную тень. Волна чужого «узнавания» схлынула.
Зал за залом — и наконец огромная ротонда. Потолок здесь был из сплошной воды — гладкой, как озеро. На возвышении — трон из чёрного обсидиана, мягко светящийся изнутри. За ним — стеклянная стена, за которой река текла в обратную сторону. В углах — каменные «уши» с дрожащими водяными кольцами: дворец слушал.
— Сердцевина, — произнёс Улун. Он вынул свёрток. Под тканью вспыхнули зелёные искры: Камень Звезды Дракона был с ними. — Здесь он не украшение. Он — тональность. С ним можно разорвать «связку» с охотниками и открыть безопасный ход.
— Мы сможем… уйти? — спросила Марина.
— Если выдержим три проверки: кто ты, где твоя тень, чем держишь шаг, — ответил Улун. — И если город примет нашу ноту.
С потолка сорвались капли и в полёте сложились в фигуры. Это были стражи Дворца: водяные тела и ледяные маски. За мутным льдом угадывались лица — живые, но без тепла. Они не шагали — нарастали.
Снаружи, за стеклянной стеной, город менял чертёж: улицы сворачивались, мосты тянулись, закольцовывая дворец. Зеркальный Хабаровск сжимал их, как ладонь — воду.
— Времени мало, — сказал Улун и расставил их, как на репетиции: — Марина — сюда, лицом к трону. Одна чистая нота. Лиза — между нами. На зов по «красивому» имени не отвечай. Я — считаю и держу Камень.
Он положил камень в чашу ладоней. Нефрит отозвался: звёздные искры сложились в знакомый рисунок течений. Бирюзовый свет зала стал ровнее.
Стражи остановились на грани света. Их маски покрылись мелкой сетью трещинок: слышали.