Травница для Владыки Пустоты
Каэл подошёл ближе. От него тянуло сухим холодом сланца; запаха я не чувствовала, но память упрямо дорисовывала камень и мороз.
— Закрытый сектор, — произнёс он жёстко. — Тебе туда нельзя.
— Почему?
— Потому что там опасно.
Я не отвела взгляда. Сунула здоровую руку во внутренний карман плаща, нащупала пальцами холодную, гладкую сланцевую пластину нашего договора и чуть сжала её:
— Мы вчера записали на камне: пункт о сокрытом риске. Ты обязан сообщать мне обстоятельства, которые напрямую меняют степень опасности для моей жизни или влияют на исследование. Ты можешь приказать мне отойти от дверей. Можешь закрыть меня в комнате. Но если ты запрещаешь мне доступ к очагу заражения только потому, что тебе так удобнее — ты нарушаешь договор. Дай мне профессиональное обоснование. Назови причину.
Его брови едва заметно сошлись к переносице. Он не привык оправдываться перед кем бы то ни было во Дворце Грани. Сто семьдесят лет его слово было законом, не требующим доказательств.
— Там слишком высокое пограничное давление, — сказал он наконец, чеканя каждое слово. — Каменная порода внутри зала нестабильна. Твой зелёный слух захлебнётся там за три минуты, а ожоги на ладонях вскроются до кости. Это достаточная причина, Алира?
— Нет, — отрезала я. — Потому что давление можно измерить, а ожоги — закрыть повязкой. Я не прошу отдать мне ключ и оставить меня одну. Я требую, чтобы ты пошёл со мной. Ты держишь внешнее поле. Ты видишь трещины раньше, чем они расходятся. Если там действительно смертельно опасно — ты остановишь меня у порога. Но я должна видеть, с чем мы боремся.
Каэл помолчал. Взгляд стал тяжелее: вековая привычка скрывать опасные вещи под собственным контролем явно столкнулась с тем, что меня уже нельзя было остановить одной тайной.
Он медленно выдохнул.
— Ты сама делаешь этот выбор, травница.
— Сама.
Он шагнул к железным створкам, поднял правую руку с окаменевшими пальцами и прижал ладонь к центру печати. Серый дым на металле вздрогнул, втянулся в его кожу, оставив на засове короткий серебристый след. Засов со скрежетом сдвинулся в сторону.
Тяжёлые железные двери медленно, с утробным стоном разошлись внутрь.
Из открывшегося проёма не донеслось ни движения, ни влажного тепла.
Оттуда ударил мёртвый, неподвижный холод — сухой, вымороженный веками; во рту сразу появился меловой привкус каменной пыли. Внутри стояла такая глухая, плотная тишина, что звук собственного дыхания показался мне оглушительным.
Мы вошли.
Зал был колоссальным. Высокие своды терялись во мраке, опираясь на двойные ряды гранёных колонн из чёрного сланца. Сверху не падал пепельный свет террас — здесь царил тусклый, зеленовато-серый полумрак, исходивший от бледных минеральных жил, прорезавших толщу скального потолка.
И вдоль всего зала, правильными, строгими рядами, стояли каменные постаменты.
Их были десятки.
На каждом возвышалась фигура.
Я сделала несколько шагов вперёд, медленно оглядываясь по сторонам. Сначала мне показалось, что это скульптуры — памятники древним правителям или жрицам пограничного мира. Работа неизвестного мастера поражала: складки тяжёлых платьев ниспадали мягкими, живыми волнами, тонкие пальцы рук покоились на коленях или были прижаты к груди, пряди волос казались готовыми шевельнуться от любого сквозняка.
Но сквозняка здесь не было.
Я подошла к ближайшему постаменту и вгляделась в серое, матовое лицо статуи.
У неё были приоткрыты губы — не в крике, а в коротком, судорожном вздохе, застывшем на середине звука. На щеке виднелась крошечная оспинка, какую оставляет детская огневица, а на шее, прямо над вырезом каменного корсажа, проступала тонкая, едва заметная жилка.
Слишком живая. Слишком настоящая.
Ни один резчик по камню в мире не стал бы вытёсывать из базальта следы человеческих болезней.
— Это не памятники, — произнесла я тихо. Мой голос прозвучал глухо, утонув в пустоте зала. — Это женщины.
Каэл стоял в трёх шагах позади меня, опустив руки вдоль тела. Его лицо в зеленоватом свете казалось высеченным из того же камня.
— Каменный зал, — сказал он ровно, но в этой ровности слышалась чудовищная, натянутая до предела струна. — Так его называют во Дворце.
— Кто они?
— Невесты Пустоты, — ответил он. — Женщины, которых твои предки отдавали за границу на протяжении трёх столетий. Ради того, чтобы пограничный мор не касался ваших деревень.
Слова упали в тишину, как тяжёлые булыжники в глубокий омут.
Меня обдало жаром, а затем ледяной волной. Я смотрела на ряды застывших фигур — молодых, пожилых, высоких, хрупких, в одеждах чужих эпох и забытых покроев. Десятки женщин. Таких же, как я. Травниц, дочерей мельников, прях, которых совет старших дворов в разные века связал и вытолкнул за порог мира ради «общего блага».
Лиан вчера на холме говорил теми же словами. Теми же древними формулами из замшелых свитков.
«Твоё имя запишут в поминальные книги святилища золотом».
Золотом. А здесь стоял лишь серый, холодный базальт.
— Они мертвы? — спросила я, и мой голос против воли дрогнул.
— Камень не умирает, Алира, — отозвался Каэл глухо. — Но живой плоти в них не осталось. Они застыли сто семьдесят лет назад, когда я закрыл ритуал.
— Нет, — я покачала головой, чувствуя, как внутри закипает тяжёлое, тёмное упрямство. — Мёртвый камень не притягивает живую гниль. Моровая порча не станет ползти через весь сад к пустому граниту. Ей нужно питание.
Я опустила глаза.
Чёрная трещина, за которой я шла от террасы, пересекала порог зала и ползла прямо по центральному проходу. Она не ветвилась. Она шла целенаправленно, огибая пустые постаменты, пока не упёрлась в основание одной конкретной статуи, стоявшей чуть в стороне от общего ряда.
Женщина на этом постаменте была молодой — на вид не старше тридцати. Тонкое лицо с высокими скулами, длинная коса из серого сланца, перекинутая через плечо, широкие рукава простого холщового платья, покрытого окаменевшей пылью.
Чёрная моровая жила поднималась по базальтовому цоколю, оплетая его тонкими, маслянистыми щупальцами, и втягивалась прямо в каменные ступни застывшей фигуры.
А на самом цоколе, прямо под её ногами, виднелись выбитые в породе знаки. Они были затерты временем, забиты серой известковой крошкой, но это были буквы — древнее, угловатое письмо, на котором в наших краях когда-то высекали надгробия.
— Не подходи, — негромко предупредил Каэл за моей спиной. В его голосе прорезалось непривычное, острое напряжение. — Связь с пограничной трещиной здесь плотнее всего. Если ты разбудишь контур, откат ударит по тебе.
Я не послушала.
Я сделала шаг к постаменту. Подняла правую руку — ту самую, с обожжённой ладонью, перевязанной чистым холстом. Пальцы слегка дрожали, но страха не было. Было лишь острое, щемящее чувство чужой, запертой в камне боли, которое звало мой зелёный слух сильнее любого зова живых трав.
Я положила ладонь прямо на каменное предплечье статуи.
Камень под пальцами оказался не ледяным.
Он был тёплым. Сухим, шершавым, но внутри него теплилась едва заметная, глубоко запрятанная искра жизни.
И в ту же секунду мой зелёный слух взорвался.
Это не было похоже на разговор с клевером или мятой. Меня словно ударило в грудь чугунным молотом. По руке, сдирая свежие белесые корки ожога, полоснуло огненной, раздирающей волной. Корневые ожоги на ладони вспыхнули так, будто я снова опустила кисть в ритуальный костёр на Чёрном холме. Перед глазами всё поплыло, горло перехватило спазмом, во рту встал густой привкус меди и пепла.
Но сквозь этот ад я почувствовала её.
Она была там.
Замурованная под толстым слоем базальта, опутанная тысячами тонких чёрных нитей, вытягивающих из неё последние капли тепла. Сердце её не билось, кровь стояла неподвижно, но сознание — крошечный, измученный огонёк — продолжало тлеть в темноте, не имея сил ни умереть, ни проснуться.
«Дыши», — беззвучно выдохнула я, посылая сквозь обожжённые пальцы тонкий, чистый импульс своего зелёного слуха. Тот самый импульс, которым я вчера поднимала семена из мёртвой пыли. «Дыши…»
Камень под моей ладонью дрогнул.
По залу прокатился тонкий, сухой хруст — звук лопающейся скорлупы.
Тончайшая паутина трещин пробежала по каменной щеке статуи. Серая пыль осыпалась с её ресниц, обнажая матовую, бледную кожу.
И женщина открыла глаз.
Один.
Серый, мутный, подёрнутый известковой плёнкой, но абсолютно живой. Зрачок её дрогнул, медленно сфокусировался на моём лице, в нём мелькнул дикий, бесконечный ужас двух столетий беспамятства.
Каменная грудь под холщовой тканью едва заметно приподнялась.
Раздался страшный, сиплый звук — словно жернова перетирали сухой речной песок. Из её растрескавшихся, застывших губ вырвался один-единственный хриплый выдох:
— Трон…
Слово ударило по сводам зала, отразилось от базальтовых колонн и замерло.
— Отойди, Алира! — рявкнул Каэл.
Его шаги сорвались на бег. Он оказался рядом в одно мгновение, схватил меня за левое плечо, силой оттаскивая от постамента:
— Немедленно разорви контакт! Её разорвёт!
Я отшатнулась, разрывая связь.
Но в ту самую долю секунды, когда моя обожжённая правая рука уже соскальзывала с каменного предплечья, серые, шершавые пальцы женщины едва заметно шевельнулись.
Они не пытались схватить меня. Не впились когтями, не пытались удержать.
Они лишь слабо, умоляюще сжались вокруг моей окровавленной ладони — всего на один миг, на короткое биение сердца, прося не оставлять её в этой темноте.
А затем снова застыли мёртвым камнем.
Каэл оттащил меня на середину прохода. Я тяжело осела на одно колено, прижимая пылающую руку к груди. Бинт на ладони промок тёмной, сукровичной влагой: ожоги вскрылись заново, пальцы не сгибались от дикой ломоты.
Женщина на постаменте снова была неподвижна. Глаз её закрылся, трещины на щеке затянулись серым налетом, лишь на каменных пальцах остался темнеть крошечный мазок моей свежей крови.
Каэл стоял надо мной, тяжело дыша.
Его лицо было смертельно бледным, тень вокруг его плеч металась рваными, испуганными клочьями. Он не смотрел на меня.
Он смотрел на застывшую женщину, и в его глазах стояла такая бездна вины и бессилия, какой я не видела ни у одного живого существа.
— Она сказала «трон», — прошептала я, поднимая на него глаза снизу вверх. — Каэл… Что этот мир сделал с ними?
Он встретил мой взгляд.
И ничего не ответил.
Глава 6
Алира
Память тела помнила каждый запах до последней ноты, хотя обоняние ко мне так и не вернулось.
Когда память знаешь на ощупь, глаза начинают работать иначе: сухой сбор чабреца кажется более шероховатым, медуница оставляет на подушечках пальцев бархатную пыль, а сушёная перечная мята отзывается под ногтем лёгким, едва слышным хрустом.
После Каменного зала я почти не спала. Стоило закрыть глаза, как передо мной снова вставал серый базальтовый постамент, паутина трещин на каменной щеке и единственный открывшийся мутный глаз, уставившийся в темноту сквозь два столетия забытья. И это страшное, хриплое, перетёртое в песок слово: «Трон».
Каэл тогда вывел меня молча. Он не стал запирать двери на новый засов — лишь вернул на железо серую печать своей тени, отдал распоряжение страже на внешней галерее и ушёл, оставив меня на террасе одну. Он не стал оправдываться. Не стал угрожать. В этой тяжелой, немой вине было куда больше опасности, чем в любом открытом гневе. Но договор связывал нас обоих: он не выгнал меня из сада, а я не имела права бросить начатое, пока не пойму, как разорвать этот узел.
Иви ворвалась в мою комнату, когда пепельный свод за узким стрельчатым окном только начал наливаться мутной белизной.
Она не стала стучать. Влетела, тяжело дыша, на ходу поправляя сбившийся полотняный фартук, и вцепилась побелевшими пальцами в край моего стола:
— Алира… Внизу, в городке. В лечебнице старого квартала.
Я отложила деревянный гребень, которым распутывала волосы, и мгновенно подобралась.
— Что там?
— Ребёнок. Мальчик, сын каменотёса с нижних выработок, — быстро, глотая слова, заговорила она. — Третьи сутки не просыпается. Лекари обложили его ледяным сланцем и поят солевым настоем, но порода не держит жар. На руках пошли пятна. Тёмные, ветвящиеся. Старик Вард говорит, что это глубинная стылость, но я видела… Я видела такие же нити у тебя на каменном обломке листа!
Пальцы правой руки под повязкой невольно сжались, отозвавшись тупой, ноющей болью.
«Чёрные жилы».
— Собирайся, — сказала я, перекидывая через плечо брезентовый ремень своего мешка. — Показывай дорогу.
Городок сумеречников лежал в глубокой пологой котловине под северной стеной Дворца Грани.
Сверху он казался скоплением серых плоских плит, вросших в скалу, но вблизи оказался живым, хоть и непривычно тихим миром. Здесь не скрипели тележные колёса и не лаяли дворовые псы. Узкие, мощёные базальтовым булыжником улочки петляли между приземистыми двухэтажными домами из тёмного сланца. Вместо факелов над низкими дверными проёмами тускло светились широкие стеклянные колбы, наполненные фосфорическим мхом.
Жители двигались неслышно, в мягкой обуви из плотного войлока. Высокие, тонкокостные, с серой матовой кожей и спокойными, лишёнными ресниц глазами, они провожали меня настороженными, долгими взглядами. Моя шерстяная юбка, грубые кожаные сапоги и холщовый дорожный мешок кричали о чужом, чудовищно далёком мире, где есть солнце, дожди и живая земля. Никто не делал шага навстречу, но стоило нам пройти мимо каменной лавки с минеральными лепёшками, как двери за нашими спинами тихо затворялись.
Городская лечебница располагалась в бывшем хранилище соли у глубокого каменного резервуара с водой.
Внутри было холодно, сыро и темно. Вдоль длинных низких стен тянулись каменные ложа, устланные тонкими тюфяками из сушёного волокнистого мха. Воздух казался неподвижным: известковая пыль садилась на язык, а сырость холодила кожу.
В дальнем углу, под бледным светом потолочной мховой лампы, толпились трое.
Пожилой сумеречник в длинном кожаном фартуке со скребком на поясе — видимо, тот самый лекарь Вард — и двое помощников методично обкладывали неподвижное маленькое тело плоскими пластинами серого шифера. У изголовья, сжавшись в комок, сидела женщина с абсолютно сухими, воспалёнными глазами.
Мальчику было не больше шести лет.
Его серая кожа казалась почти прозрачной. Дыхание вырывалось из узкой груди частыми, свистящими толчками, тонкие губы посинели. Но страшнее всего были руки.
От запястий вверх, под тонкую кожу предплечий, уходили отчётливые, выпуклые ветви. Лилово-чёрные, маслянистые, налитые ядовитой тяжестью. Они поднимались к шее, оплетая ключицы частой, удушающей паутиной, точно такой же, какую я смывала с кожи пятилетнего Тима в Нижнем перекате пять дней назад.
— Снимите сланец, — сказала я от порога.
Лекарь Вард вскинул голову. Его белесые водянистые глаза сузились, на худом скуластом лице проступило глухое, въевшееся упрямство цехового мастера:
— Кто впустил чужачку? Иви, ты потеряла остатки разума? Это палата тяжелых больных.
— Она травница, Вард, — шагнула вперёд Иви, закрывая меня плечом. — Она остановила распад на террасе сада. Владыка лично дал ей доступ к городу.
— Владыка не лечит детей! — огрызнулся старик, не убирая рук с каменных пластин. — У мальчика огневица Сердца. Камень вытягивает лишний жар. Если убрать плиты, его кровь закипит через четверть часа!
Я подошла к ложу, не обращая внимания на его слова, и протянула здоровую левую руку к шее ребёнка.
— Не трогай! — дернулся было Вард, но я посмотрела на него так, как смотрела на кузнечных сыновей в своей лавке:
— Хочешь спорить о старшинстве — пойдём на улицу. Мальчик задохнется раньше, чем ты закончишь речь. Сланец не вытягивает жар. Он сушит кожу и загоняет моровую кровь внутрь, прямо в лёгкие. Посмотри на его губы. Они уже цвета свинца.
Я коснулась пальцами сонной артерии мальчика.
Пульс был нитевидным, частым, спотыкающимся. И сквозь этот пульс мой зелёный слух ощутил знакомую, липкую вибрацию.
Это не было воспалением. Это не было жаром плоти. Внутри детских сосудов пульсировал тот же самый холодный, чужой голод, который вчера вытягивал силы из каменных невест в закрытом зале. Свободные споры пограничного распада зацепились за слабую живую ткань и прорастали сквозь неё, превращая живое русло в сухую минеральную жилу.
Мать вцепилась в край моего плаща:
— Ты можешь сделать хоть что-то?
Голос женщины надломился. В нём не было надежды — только слепой, животный страх матери, которая видит, как у неё на глазах застывает собственный ребёнок.
Я опустила мешок на свободную каменную тумбу.
Запас моих трав был крошечным. Несколько полотняных мешочков, собранных в спешке перед побегом. Если я начну раздавать земные листья направо и налево, через три дня у меня не останется ничего для главной работы в саду.
Но оставить мальчика задыхаться под сланцем я не могла.
— Иви, — велела я, развязывая шнурок мешка. — Чистую глиняную кружку. И кувшин с водой из глубинного резервуара. Той самой, что пахнет солью и железом. Живо.
Сумеречники в лечебнице привыкли лечить сухостью и вымораживанием. Они скоблили наросшую на коже соль, поили больных минеральным щелоком и ждали, пока порода сама затянет трещину в теле. С их собственной минеральной природой это порой срабатывало. Но против живой гнили камень был бессилен.
Гнили нужна была текучесть. И против неё требовалось то, что умеет вымывать грязь из русла, не давая ей закрепиться на стенках сосудов.
Я достала из мешка пучок сушёной дикой мяты.
Стебли были ломкими, листья потемнели от дорожной пыли, но внутри них спала чистая, резкая сила земного пойменного луга. Я отщипнула ровно три листа — ни крупицей больше. Растерла их в каменной ступке кончиком деревянного пестика, превращая в грубый порошок, залила половиной чаши ледяной минеральной воды и добавила щепотку белой известковой соли со стола Варда.
Обоняние моё молчало. Я не чувствовала, раскрылась ли мята, не пахло ли от настоя ментоловым холодом.
— Иви, — подозвала я девушку, державшую лучину. — Наклонись. Понюхай.
Иви послушно опустила нос к чаше, втянула воздух и удивленно моргнула:
— Пахнет… странно. Словно колодезная вода после грозы. Холодом и травой.
— Цвет?
— Бледно-зелёный. Прозрачный.
— Хорошо. Минеральная вода потянет соль в кровь, мята раскроет протоки и погонит споры к поверхности.
Я подошла к мальчику. Приподняла его голову здоровой рукой, второй осторожно разжала сведённые судорогой челюсти.
— Пей, маленький. Давай. По глотку.
Капли настоя стекали по его бледному подбородку, но рефлекс сработал: горло дернулось, ребёнок судорожно сглотнул. Раз. Другой. Третий.
Я положила ладонь ему на грудь, над самым солнечным сплетением, и впустила зелёный слух вглубь.
На этот раз я не пыталась растить ткани. Я просто слушала движение.
Земная мята, встретившись с минеральными солями Пустоты, сработала как тонкий скребок. В кровеносных сосудах мальчика поднялась прохладная, подвижная волна. Чёрные маслянистые споры, цеплявшиеся за стенки жил, потеряли опору, начали отрываться от волокон и с током крови устремились вверх, к дыхательным путям.
Ребёнок захрипел.
Тело его выгнулось дугой, зубы клацнули.
— Он умирает! — вскричал Вард, бросаясь вперед со скребком. — Ты отравила его чужой травой!
— Назад! — рявкнула я, не убирая ладони. — Держи его за плечи, Иви! Поверни на бок! Быстро!
Иви среагировала мгновенно: навалилась всем телом, повернув голову мальчика к каменному краю ложа.
Из горла ребёнка вырвался страшный, надсадный кашель. Он задыхался, давился, судорожно выкашливая на подставленное полотно сгустки тёмной, тягучей слизи. Один приступ, второй, третий.
А затем он шумно, глубоко вдохнул.
Грудь опустилась. Лицо расслабилось. Чернота на шее и ключицах прямо на наших глазах начала бледнеть, истончаться, распадаясь на отдельные мелкие серые крапинки. Лиловый маслянистый блеск исчез. Остались лишь сухие, уставшие сосуды, по которым снова побежала чистая минеральная кровь.
Мальчик приоткрыл глаза — мутные, сонные, но живые — тихо всхлипнул и уткнулся носом в руку матери.
В палате повисла оглушительная тишина.
Лекарь Вард замер с открытым ртом, не выпуская железного скребка. Сумеречники у входа испуганно переглядывались. Для них это выглядело чудом, нарушением всех законов остывающего базальта.
Но я знала цену этому чуду.
В затылке снова взорвалась тупая, пульсирующая боль. Пальцы правой руки онемели до самых костяшек, а холодная пустота в носу стала абсолютной, ледяной, словно мне в носоглотку засыпали пригоршню сухой извести. Зелёный слух выпил остаток сил.
— Это не исцеление, — сказала я, тяжело поднимаясь на ноги и опираясь о тумбу. Голос мой звучал хрипло. — Я только вымыла свободные споры из лёгких и горла. Источник болезни внутри него. Он сидит в костях, в самой породе этого мира. Через два дня, если давление усилится, жилы вернутся. Отпаивайте его этим настоем по три капли утром и вечером. Воду кипятить с минеральной солью. Больше я ничем не могу помочь.
Мать упала передо мной на колени, пытаясь поймать край моей юбки, но я отступила назад:
— Не надо. Береги сына.
— Ты тратишь свои силы на то, что не способна исправить до конца.
Голос раздался от низкого дверного проёма.
Я обернулась.
Каэл стоял в тени стрельчатой арки, прислонившись плечом к шершавому косяку. Без плаща, в простом камзоле, скрестив руки на груди. Ни стражи, ни советников. Он пришёл в нижний городок один, без предупреждения, и сколько времени он наблюдал за палатой, я не знала.
Сумеречники в лечебнице мгновенно склонили головы, опустив глаза в пол. Вард торопливо спрятал скребок за спину.
Каэл не обратил на них внимания. Его серые, прозрачные глаза неотрывно следили за мной. Он видел мои дрожащие пальцы, видел испарину на лбу и белесое полотно с черной мокротой у ложа ребёнка.
— Если бы я не вмешалась, мальчик был бы мертв к полудню, — ответила я, вытирая руки льняным рушником. — Для меня этого достаточно.
Каэл оттолкнулся от косяка и медленно подошёл к столу, где стояли мои чаши.
Он не прикоснулся к воде или травам, точно соблюдая границы договора. В его позе не было высокомерия владыки, явившегося проверить работу наёмника. Было нечто иное — сухая, собранная готовность правителя, который видит брешь в обороне и оценивает ресурсы для её закрытия.
— Что тебе нужно для постоянной работы здесь? — спросил он ровно.
Я подняла на него усталый взгляд:
— Что?
— Я спросил: что тебе требуется от меня? Доступ к верхним резервуарам? Чистые лаборатории в лечебнице? Люди для сбора минеральной взвеси? Дополнительная охрана?
Это не было попыткой польстить или проявить романтическую заботу. Он говорил со мной как военачальник с мастером, удерживающим пробитый бастион. Он признавал мою пользу и готов был оплачивать её реальными средствами власти.
— Мне нужно место для проб, — сказала я, убирая ступку в мешок. — И немного сухого сланца. А ещё — покой. Мне нужно проверить один состав до того, как гниль снова ударит по саду.
— У тебя будет и место, и покой, — кивнул Каэл. — Вард освободит для тебя малую пристройку у резервуара. Иви останется с тобой. Ни один советник не переступит этот порог без твоего согласия.
Он бросил короткий взгляд на мальчика, спавшего глубоким, ровным сном, затем снова посмотрел на меня — долго, тяжело, словно взвешивая в уме нечто такое, о чём пока не имел права говорить вслух.
— Не растрать себя до Затмения, Алира Даль, — произнёс он тихо.
Повернулся и зашагал к выходу, растворяясь в сером полумраке улицы.
В малой пристройке лечебницы было прохладно: под ногами темнел сырой песок, по каменному желобу тихо шла чистая проточная вода.
Иви принесла тяжёлую сланцевую тарелку, глиняную жаровню с глухим поддувалом и две высушенные ветки, которые я просила найти в нижних подвалах Дворца: горький горный можжевельник и сухую степную сон-траву из моих собственных неприкосновенных запасов.
На широкой тарелке лежал свежий заражённый срез побега — тот самый окаменевший стебель с черной ветвящейся прожилкой, который я срезала вчера у порога Каменного зала. Чёрная нить в камне медленно пульсировала, выпускала на поверхность крошечные, едва заметные капли липкой маслянистой слизи.
— Ты не станешь поить этим больных? — с тревогой спросила Иви, глядя на пучок можжевельника.
— Нет, — ответила я, разминая сухие хвоинки пальцами. — Человеку этот дым сожжёт гортань. Но мне нужно понять, как эта дрянь держит строй.